Нулевая эмпатия (Чишия х ОЖП | Алиса в пограничье)

В комнате уже полумрак – такой, как я люблю. Свет за окном почти погас, только тонкая оранжевая полоска тает над крышами. Стены глотают вечер, как воду. Я сижу на краю кровати, спина прямая, ладони на коленях. Чишия выбрал стул – уселся напротив, как в допросной. Как будто он здесь – задающий вопросы. Забавно. Пусть.  – Значит, хочешь украсть карты? – говорю, не поднимая глаз.  Он кивает – спокойно, без пафоса, словно речь идет не о возможном крахе Пляжа, а о выносе мусора.  – Отношения между Агуни и Шляпником стали натянутыми. – говорит он, – Я думаю, скоро у нас будет новый лидер.  – Думаешь, Агуни убьет Шляпника? – вскидываю брови.  – Когда это случится, все будут отвлечены. – отвечает он, – Сейчас красть карты рано.  Я улыбаюсь – тонко, без удовольствия, но с пониманием. Конечно, он уже все просчитал. Чишия держит руку на пульсе чужих конфликтов, как врач – на горле пациента.  – Ты прямо продумал стратегию. – усмехаюсь.  Он не отвечает на это. Смотрит чуть в сторону, словно прислушивается не ко мне – а к какой-то своей мысли, едва оформившейся.  – Твоя карта тоже там? – вдруг спрашивает, – Ты же ее искала в кабинете Шляпника, не так ли?  Я прищуриваюсь. Скользкое ощущение на грани: доверить или посмеяться в лицо? Несколько секунд ничего не говорю. Чишия не отводит взгляд – терпеливый, выжидающий. Хочет увидеть мою карту. Ладно.  Я поворачиваюсь, медленно просовываю руку под подушку. Карта холодит пальцы, будто металл. Достаю. Показываю. Чишия смотрит коротко – всего на миг, даже не интерес, а фиксация. Затем снова – глаза на мне. В упор.  – Двойка червей. – тянет он, – А ты быстро сообразила. Заставила всех в это поверить.  Я ухмыляюсь – вот так, как люблю: остро, уверенно, почти вызывающе. Словно шаг на клетку уже был сделан, и я дождалась реакции. Чишия медленно переводит взгляд на карту, будто хочет что-то спросить – но не спрашивает.  – Ты всегда знал, что это не Двойка червей. – говорю я.  Он хмыкает. Медленно кивает. Не то чтобы одобрительно – скорее, с тем легким пренебрежением, которое у него прячется в затылке, но не до конца в голосе.  – Конечно. – усмехается, – Забавно знать, с кем я имею дело.  Забавно, значит. Несколько секунд я молчу, не отрывая взгляд от его глаз. Думаю над его словами. Конечно. Умник играл даже тогда, когда спрашивал, откуда у меня карта. Как же хитер. – Что ты чувствуешь, когда я внушаю? – вдруг спрашиваю. – Чувствую импульс. – буднично отвечает, пожимая плечами, – Силу, с которой ты внушаешь.  Я на миг замираю. В голове – будто пустота, но это обманчиво. На самом деле там слишком много мыслей, и все они острые. Внушение на него никогда не действовало. Не тогда, не сейчас. И все же он остался, слушал, помогал, смотрел. Без принуждения. И играл. – Ты мог не делать всего этого, раз на тебя не действует мое внушение. – говорю.  Чишия вскидывает брови – слегка, но этого достаточно. На мгновение его губы изгибаются в той ленивой ухмылке, за которой всегда прячется нечто большее, чем кажется.  – Может, я хотел это делать. – отвечает и откидывается на спинку стула, словно разговор стал для него удобным.  Как будто мы не обсуждаем вещи, от которых можно сгореть заживо. Я смотрю на него, он на меня. Ни один из нас не отводит взгляда. Ни один не уступает.  – Ты решил быть рядом, чтобы смотреть, как все рушится? – спрашиваю, – Или чтобы помочь мне рушить?  Чишия переплетает пальцы. Медленно, будто обдумывает не слова, а ходы. Он играет, как всегда. Только на этой доске фигуры не дышат.  – Я здесь, потому что мы связаны. – говорит.  Сердце упрямо пропускает удар. Я вздыхаю коротко, почти раздраженно, словно этим можно его сбить обратно в ритм. Этого мне еще не хватало. Опускаю взгляд, несколько секунд думаю, взвешиваю. И все же спрашиваю:  – Почему ты сказал, что я принадлежу тебе? – голос тихий, но отточенный, – Это звучало не как прихоть, а как факт.  Он усмехается и медленно встает со стула, подходит ближе, глаза не отводит. Конечно. Ни один из нас не отводит. Я не двигаюсь. Любопытно. Что он сделает? Его рука поднимается – откидывает прядь моих волос с лица. Плавно, осторожно. Слишком осторожно. Почти нежно, но я знаю, что это не нежность. Это контроль. Привычка. Привязка.  – Потому что ты действительно моя. – спокойно произносит он, – Не как собственность. А как часть того, что сделали с нами.  Не с тобой. С нами. Я замираю. По позвоночнику медленно поднимается холод. Сердце почему-то стучит, как назло – гулко, будто в полость, в которой что-то должно быть, но давно пусто.  – Я не помню. – шепчу, не зная, жалко это звучит или угрожающе.  Чишия кивает, почти одобрительно. Словно именно этого и ждал. Словно иначе быть и не могло.  – Ты и не должна. – тихо говорит.  Я вскидываю на него взгляд. Слишком быстро. Чувствую раздражение. Это уже не любопытство. Это щелкает в виске, как спусковой крючок.  – Но ты помнишь. – не спрашиваю, утверждаю, – Что именно?  Чишия хмыкает, склоняет голову чуть набок.  – Тебя.  Несколько секунд – молчание, застывшее, острое, как тонкая проволока. Я в него не врезаюсь, я сама становлюсь им. Медленно хмурюсь, пытаясь вытащить что-то из глубины. Какой-то образ, голос, вспышку, обрыв. Но в памяти пусто, как будто кто-то стер только одну папку. Я четко помню всю свою жизнь. Но то, о чем он говорит – не понимаю.  – А Арису? – вдруг спрашиваю, – Он тоже связан со мной? В глазах Чишии что-то меняется. Он не сразу отвечает, только прищуривается. Взгляд становится чуть более холодным, как будто он проверяет, сколько в этом вопросе наивности, а сколько – попытки выбить его из равновесия.  – Арису усиливает тебя. – наконец говорит он, – Но ты с ним не связана.  Я опускаю взгляд, хмурюсь. Слова звучат как диагноз. Арису – просто усилитель. Инструмент. А Чишия? Этот – что-то другое.  – Почему я связана с тобой? – спрашиваю, не поднимая головы.  Он выдыхает – не тяжело, а именно так, как человек, которому надоели лишние вопросы. Он не любит объяснять. Ему проще молчать и наблюдать. Но все же говорит:  – Потому что ты прошла через меня. – тихо, но отчетливо, – Ты уже во мне. Уже подчинена. Вот почему ты моя. Без выбора.  Ну и что это все значит? Ничего не понятно.  Чишия медленно поднимает руку, не спеша, словно между прочим, проводит ладонью по моей щеке. Аккуратно. Но я чувствую – он проверяет, не сорвусь ли. Я чуть отстраняюсь, выгибаю бровь, сдерживая раздражение, колкое и острое, как заноза под кожей.  Чишия смотрит, усмехается – не злобно, но с тем своим узнаваемым оттенком: «Я снова оказался на шаг впереди». И уходит. Просто разворачивается и выходит, как будто ничего не случилось.  Хочешь играть со мной? Хорошо. Теперь по моим правилам. Я выпрямляюсь, прячу карту под подушку, поднимаюсь с кровати и выхожу в коридор. Ловлю его силуэт на лестнице – легкая походка, руки в карманах. Черт. Он идет вниз, и я понимаю, куда. Душевые. Вряд ли ожидает, что кто-то пойдет следом.  Я дожидаюсь, пока Чишия скроется из виду, и спускаюсь на первый этаж – не спеша, словно просто иду за водой, просто пройтись, просто подышать. Уже поздно – вокруг почти никого. И хорошо. В медблоке полумрак, лампа у стены мигает лениво, как глаз умирающего зверя. Я прохожу мимо койки, открываю один из книжных ящиков. Все на своих местах – как любит Шляпник. И, конечно, плотно закрытый флакон, будто специально оставлен для меня. Седатив. Быстрый. Надежный. Тот самый, которым Шляпник пользуется, когда хочет построить «идеальную утопию». Смешно.  Я вытаскиваю флакон, не торопясь, чтобы не расплескать. На подоконнике нахожу сложенную тряпку – не идеально чистая, но достаточно. Выливаю жидкость, и она тут же впитывается, темнея в центре. Воздух становится чуть горьким, плотным. Улыбаюсь – коротко, сухо. Это даже проще, чем я думала. Но мне нужен запасной план. Это же Чишия.  Поэтому в соседнем ящике я нахожу антидот. Глотаю – горчит во рту, как гниль, но срабатывает сразу. По-другому не получится. А затем аккуратно наношу седатив на губы. Надеюсь, до этого не дойдет, но нужно быть предусмотрительной. Тряпку прячу в карман его кофты, которая все еще на мне. Сжимаю ткань в пальцах, проверяя, на месте ли. А потом – разворачиваюсь и выхожу, направляясь в общий душ. Черт бы его побрал.  Когда захожу – кабинки без дверей, тепло, пар, влажные стены. И тишина, только шум воды. Его. Как же это раздражает. Я знаю: если подойду одетая – он сразу все поймет. Он считывает даже паузу в дыхании. Поэтому я не колеблюсь – снимаю кофту, затем купальник. Остужаю себя мыслью, что это нужно для дела. Что у меня есть цель. И сжимаю в кулаке эту чертову тряпку.  Ступаю босыми ногами по плитке. Она холодная, но я горячая, как яд. Захожу за угол, и Чишия сразу поворачивает голову. Замечает меня – и замирает, вскидывая брови.  – Проследила за мной? – спрашивает и усмехается, будто это его ничуть не удивляет.  Я подхожу ближе. Вода льется по его спине – обтекает ключицы, скользит ниже – я не могу не посмотреть. И он это знает. Капли попадают и на меня, словно сама обстановка требует откровенности. Чишия стоит, не двигаясь, но его глаза – наблюдают, оценивают, играют.  – Девяти пустых кабинок тебе уже мало? – спрашивает он, с той своей ленивой насмешкой, но это вызов.  Он проверяет, насколько далеко я зайду. А я ухмыляюсь, медленно задираю подбородок, чтобы он видел: мне не неловко.  – Может, я специально выбрала твою. – ровно отвечаю, но в голосе легкий яд.  Пусть думает, кому здесь принадлежит контроль. Чишия смотрит в глаза – так глубоко, будто впивается. И затем – тянется, осторожно, проводит ладонью по моей шее. Его пальцы мокрые, прохладные, но движение – теплое, даже нежное. Слишком. Я не двигаюсь, просто смотрю на него.  Любопытно, а что ты сделаешь дальше?  Он, конечно, слышит это. Ладонь опускается ниже – на талию, и он мягко притягивает меня ближе. Почти вплотную. Вода шумит, будто старается заглушить то, что между нами вот-вот произойдет.  – Что за игру ты затеяла? – шепчет он, и его голос опускается ниже.  Конечно, он уже что-то заподозрил. Кто бы сомневался. Но я не отступаю – прикасаюсь к его груди. Она горячая – слишком горячая для холодной плитки, слишком настоящая для кого-то вроде него. Вода льется сверху, разделяя нас и одновременно связывая. Чишия не отстраняется. Я чувствую его дыхание – слишком близко, слишком тихое, будто он ждет.  Он опускает взгляд на мои губы. Тянется ближе. И в этот момент я сильнее сжимаю тряпку в руке – пора. Но Чишия – быстрее. В следующее мгновение – он резко прижимает меня спиной к стене. Она холодная, грубая, словно специально высмеянная этим контрастом: я горячая, а он хладнокровный.  Чишия сжимает мое запястье, будто ловит не только руку, но и суть – и в ту же секунду тряпка оказывается у него. Конечно, он все понял. Я опускаю голову, позволяя себе тихо рассмеяться. Это было очень глупо. Так и знала, что это не сработает.  – Хорошо. – усмехаюсь, – Один - ноль в твою пользу.  Он смотрит на меня с тем своим фирменным выражением, в котором нет ни капли ярости – только чистая насмешка, как у игрока, которому просто нравится выигрывать.  – Думала, я не замечу? – шепчет, прижимая крепче, так, что плитка врезается в лопатки.  – Мог бы просто дать мне закончить начатое. – цокаю, закатывая глаза, – Я была близко.  – Седатив? – поднимает тряпку, разглядывая ее, как произведение искусства, – У Шляпника научилась?  Я молчу, только изгибаю губы в усмешке, позволяя ему думать, что да – у Шляпника. Пусть считает, что все сходится к старым трюкам. На самом деле, его ждет что-то намного интереснее.  Чишия приближается почти вплотную, уже зная, что я проиграла эту партию. Думает, что я разоблачена. Улыбается так, будто выиграл не только раунд, но и игру.  – Что дальше? – насмешливо тянет, – Ты собиралась меня связать? Пытать? Выбивать правду?  Я смотрю в его глаза. Глубокие, насмешливые, почти теплые – и такие невыносимо уверенные. Ну-ну. Посмотрим, кто кого переиграет.  – Не льсти себе. – говорю с холодной усмешкой.  – Если хотела, чтобы я заснул, могла бы… – шепчет, но не успевает договорить.  Я накрываю его губы своими – резко, не мягко, не робко. Как яд. Как капкан. Как последнее слово. Он замирает только на миг, наверняка понимая, что что-то не так. Но через секунд я уже знаю: он вдохнул. И вкус не из приятных. Я отстраняюсь и смотрю на него – в упор. Чишия медленно моргает. Выражение лица меняется – он хмурится, и мне хочется засмеяться.  Прости, Чишия, ничего личного.  – Один - один. – шепчу, глядя, как он теряет равновесие. 

***

Я стою у окна, руки сложены на груди. Спокойная. Почти. На лицо падает солнечный свет – уже утро. Арису – в шаге от меня, весь скованный, как будто попал не в ту сцену. Он украдкой поглядывает на стул в центре комнаты, как на нечто, что вот-вот взорвется. Разницы немного.  Чишия все еще без сознания. Голова опущена, руки и торс крепко примотаны к спинке, ноги зафиксированы, на шее след от веревки, словно метка – да, тебя поймали. С шеей я перегнула, конечно, в итоге решила не впадать в садизм. И все же даже сейчас, в этом положении, он умудряется выглядеть так, будто осуждает каждого присутствующего. Как будто это он связал нас всех морально.  – Может, это была плохая идея? – шепчет Арису и косится на меня, – Он нас убьет.  – Посмотри на него. – спокойно отзываюсь, даже не поворачиваясь, – Убьет разве что взглядом.  Арису едва слышно смеется – и тут же замирает. Я чувствую это почти раньше, чем вижу. Чишия медленно моргает. Голова все еще слегка наклонена, взгляд мутный – но я знаю, как быстро он прояснится. Он смотрит вниз, на себя.  Оценивает: штаны на месте, торс голый. Чудесно. Чишия морщится, словно его уже бесит сама реальность. Медленно поднимает голову, сначала – на Арису. И так щурится, будто решает, стоит ли сжечь его первым. Потом – на меня.  – Ты смеешься надо мной? – холодно спрашивает он, голос чуть охрипший от химии, но абсолютно в себе.  Я ухмыляюсь, делаю шаг ближе, как к награде на пьедестале. Смотрю в его глаза – холодные, цепкие, колючие.  – Немного. – отвечаю, – Считай это местью за подвал.  Чишия сжимает челюсть – тонко, почти незаметно, но я вижу. Его раздражение – это всегда про мелочи. Про нюансы, которые остальные игнорируют, а он помнит, коллекционирует. Он молчит секунду – будто прикидывает, насколько глубоко его укололи. Потом выдыхает сквозь зубы: – Отравила через поцелуй. Эффектно.  – Спасибо. – сухо отвечаю.  Ни оправданий, ни фальшивой скромности. Просто факт: да, я. Он кидает взгляд в сторону Арису. Задерживается. Я почти вижу, как в его голове складываются куски мозаики. Брови сводятся на миг. Потом Чишия поворачивается ко мне, выгибает бровь, и в голосе появляется тот самый сарказм, которым он обычно режет людей по живому:  – Ты заставила его меня одеть?  Арису будто уходит в пол. Щеки пунцовеют. Глаза – туда же, под ноги. Он бормочет что-то невнятное себе под нос. И это – просто лучшее, что я видела за последние дни. Я усмехаюсь широко, почти по-настоящему, ощущая, как в груди растекается удовольствие от этой нелепой, до абсурда комичной ситуации.  – Я не заставляла. – лениво тяну, – Он сам догадался, что тащить тебя по отелю в чем мать родила - не лучшая идея.  Чишия сдержанно моргает, будто пропускает через себя всю боль мира. Поджимает губы, на мгновение становится похож на того, кто морально в изгнании – хотя все еще привязан к стулу.  – Я хотя бы в трусах? – наконец выдает, голос почти мертвый.  – Я… – сипло отвечает Арису, – Не был уверен, какие… твои.  И вот тут я не выдерживаю – хриплый смешок сам срывается с губ. Даже не прикрываю его рукой. Чишия вскидывает брови и отводит взгляд – в стену, в потолок, в любую точку, где его самолюбие не будет топтаться каблуками. Молчит, выдыхает.  Я приближаюсь – тихо, размеренно – смотрю на него сверху вниз, позволяя себе ту самую грань между презрением и интересом. Он поднимает взгляд – не испуганный, нет, конечно. В нем смесь раздражения и азарта. – Ты же хотел быть подопытным, разве нет? – ровно спрашиваю, – Вот теперь поиграем по-настоящему.  Чишия не сопротивляется, только кивает – устало, но с долей любопытства. Конечно. Ему уже некуда деваться. Его поймали. – Ты сказала, что он тоже не поддается внушению. Как и я. – осторожно говорит Арису, голос все еще немного срывается, словно он не верит, что мы правда это делаем.  – Да, только есть одна разница. – смотрю светловолосому в глаза, – Чишия думает, что управляет мной. И сказал, что мы связаны. Я хочу проверить, как именно мое внушение работает на нем.  Он дергает бровью – не от страха, а от раздражения. Я вижу это. Он привык контролировать других, даже когда молчит. Привык видеть насквозь. Но если я правда у него внутри – значит, есть что-то масштабнее. Что-то, чему он потакает. Я так думаю.  Я оборачиваюсь. Арису уже достает сложенный лист, тот самый, на котором линии внушения. Его пальцы чуть-чуть дрожат. Я киваю.  – Я буду внушать ему, а ты скажешь, что чувствуешь. – говорю, – И рисуй. Как вчера.  Арису молча кивает – чисто по-ученически. Но взгляд – внимательный. Он готов. И тогда Чишия впервые за утро позволяет себе улыбку. Нехотя, криво. Но все же – улыбку.  – Зачем тебе Арису? – лениво спрашивает он, – Я и сам могу рассказать, как это работает.  Я прищуриваюсь, склоняюсь чуть ближе, настолько, чтобы он понял – я вижу насквозь. Не мозг – игру.  – Нет уж. Ты уже дал понять, что многое недоговариваешь. – произношу спокойно, почти с мягкостью, – Я хочу понять сама.  Отхожу всего на шаг. Этого достаточно, чтобы видеть его лицо целиком – от глаз до ключиц, от светлых прядей до уголка губ, где еще держится след усмешки. Смотрю в глаза – темные, колкие. И внушаю.  Боль.  Чишия не двигается. Даже не морщится. Только бровь чуть подергивается – не как реакция на внушение, а как вызов: и все?  Слева от меня Арису прищуривается, прикрывает глаза, будто прислушивается к какой-то другой частоте. Его пальцы дрожат, но он не теряет хватки. Через секунду глаза резко распахиваются, он сжимает ручку и начинает судорожно чертить линии на листе.  – Это… – выдыхает он, почти шепотом, – Это не то же самое, что с теми людьми вчера.  Он рисует быстрее, будто боится потерять ощущение и пытается удержать что-то текучее.  – Оно… не выходит наружу. – продолжает Арису, не отрывая взгляд от бумаги, – Твое внушение, Нацумэ… оно захлестывает его.  Я медленно перевожу взгляд с Арису на Чишию. Он все так же спокоен. Даже слишком. Только глаза чуть тяжелее – словно устал. Или… словно впустил.  – Ты не давишь на его волю. – почти машинально говорит Арису, – Ты входишь в него. А он… он тебя впускает. Поглощает.  В моей груди что-то сжимается – не страх и не торжество. Просто непонимание. Как такое возможно и по каким причинам? Я знаю, как работает внушение. Но это – объяснить не могу.  – Чишия не просто блокирует. – продолжает Арису, – Внушение не борется с ним. Оно с ним сливается.  Я чувствую, как по позвоночнику прокатывается холод. Чишия сливается. Принимает. Не сопротивляется. И не подчиняется.  – Это… – запинается Арису, подбирая слова, – Это слияние. Очень мощное. Я… я не могу сказать, где ты, а где он. Вы как… – он замолкает, на секунду теряя нить, – Одна система.  Я всматриваюсь в листок, на котором виднеется ровный круг, собранный из разных линий. Жутковато. Затем бросаю взгляд на Чишию. Он довольно усмехается, словно хочет сказать: «Я же говорил, что ты принадлежишь мне». Словно он оказался во всем прав. Словно мы связаны до конца жизни. Я сглатываю.  – Как ты это чувствуешь? – настороженно спрашиваю, оборачиваясь к Арису.  – Это как будто он… берет твою команду и делает ее своей. Не осознанно, скорее… по природе. Как будто в нем есть нечто, что настроено на тебя.  – Что ты хочешь сказать? – нахмуриваюсь.  – Вы оба внутри одного импульса, одной… структуры. Я не могу объяснить это иначе. – он резко обрывается, а затем продолжает чуть тише, – Я не знаю, как ты это создала. В прошлый раз было два слоя… будто кто-то говорил за тебя. Но сейчас он замолкает. Потому что входит Чишия.  У меня внутри что-то резко дергается, словно тонкая жила лопается от натяжения. Значит, Чишия способен заткнуть мой внутренний голос. Это невозможно. Даже я не могу этого сделать. Все, что говорит Арису, звучит чересчур. Как ошибка в программе. Как зашедшее слишком далеко совпадение.  Я вглядываюсь в лицо Чишии – спокойно, внимательно, пытаясь зацепиться хоть за одну трещину. За что-то, что выдаст ложь. Но он только поднимает на меня взгляд – ленивый, чуть прищуренный, с ухмылкой, от которой тут же хочется врезать.  – Он почти угадал. – говорит он, – Почти.  И в этот момент я чувствую, как мне хочется удариться головой об стену. Как будто от меня ускользает что-то важное. Как будто я хожу по кругу, зная, что где-то был выход, но кто-то стер следы. – Расскажи, – голос немного срывается, но я беру себя в руки, – Как это произошло. Как из нас двоих образовалась система. И почему я не помню этого. Я смотрю на него. Жду. Внутри – мешанина гнева и страха, которых я не хочу признавать. А он просто улыбается, как будто знал, что я спрошу. Как будто его забавляет, что я все еще не догадалась. Наклоняет голову набок – лениво, почти театрально. Молчит. Наслаждается паузой. Я сжимаю кулаки, голос становится жестче:  – Ты сейчас не в том положении, чтобы играться.  И только тогда Чишия усмехается шире, почти доброжелательно.  – Я твой контролер. – произносит он так, будто читает список покупок, – Видишь ли, твое внушение может быть хаотичным, необдуманным. Ты можешь неосознанно навредить обществу. Я помогаю тебе сдерживать себя.  Он не говорит это с гордостью. В его голосе нет ни грамма пафоса – просто факт. Голый, холодный, сухой. Я молча смотрю на него, словно сама своим взглядом пытаюсь вырвать больше.  – И что дальше? – выдыхаю, уже тише.  Чишия задерживает паузу. Наслаждается каждой секундой, как кошка, подвигающая лапой умирающего жука. Потом все-таки отвечает:  – У меня в организме твоя кровь. Я чувствую твое внушение изнутри. Поэтому оно не действует. Я его поглощаю.  Моя кровь. Я открываю рот, хочу что-то сказать, но выходит только воздух. В голове – каша. Все смешивается, все рушится, все вспыхивает и гаснет. Но потом из хаоса медленно всплывает слово. Четкое, ледяное, как диагноз.  Объект.  Чишия сосредотачивается на моем лице так, как будто ищет мельчайшие подвижки, и вдруг чуть прищуривается. В этот момент я вспоминаю, что он умеет читать мысли. Конечно. Он наклоняет голову, словно прислушивается к радио-помехам в моей черепной коробке, и произносит почти невесомо:  – Внутренний голос?  – Не знаю. – тихо отвечаю, хмурясь, – Странно как-то.  Слишком странно. Слово возникло само по себе, без запроса, без анализа, без ассоциации. Как будто оно всегда было во мне, просто кто-то снял глушитель. Или, точнее, включил его обратно – слишком поздно.  Я тяжело выдыхаю, машинально провожу пальцами по лбу, словно пытаюсь стереть остатки навязчивой мысли. Потом поднимаю глаза на Арису и почти равнодушно, с далекой отстраненностью говорю:  – Развяжи его.  Арису колеблется всего на секунду, но взгляд Чишии вынуждает его потянуться к веревке. Руки дрожат, но справляются. Пальцы несколько раз соскальзывают, словно веревка обжигает.  Чишия не двигается, пока не спадают последние витки. Потом – медленно, не спеша – встает со стула. Тянет руки вперед, суставы хрустят. Он потирает запястья, но без раздражения, скорее – задумчиво. На лице не злость и не благодарность, просто интерес. Затем поворачивается к Арису и говорит все тем же вкрадчивым голосом, словно это не просьба, а медицинская рекомендация: – Я думаю, разбор внушения на сегодня закончен. Мне нужно поговорить с Нацумэ наедине.  Арису смотрит на меня – быстро, настороженно, почти как на пациента, собирающегося отказаться от анестезии. Он чуть кивает в мою сторону, без слов, но с однозначным подтекстом: ты уверена, что тебе это нужно?  Я просто устало киваю. Внутри уже нет ни желания спорить, ни сил что-либо чувствовать. Пусть будет, как будет. Провожаю его взглядом, пока он выходит, дверь щелкает, и в комнате остаемся только мы двое.  Опускаюсь на край кровати, чувствуя, как матрас пружинит под весом. Чишия стоит напротив, скрещивает руки на груди, будто устраивается поудобнее перед спектаклем. Одна бровь слегка приподнята – он не говорит ни слова, но смотрит так, словно заранее знает, какие вопросы я задам и в каком порядке.  – Ты не говорил, что подчиняешь мой голос. – говорю сдержанно, ровно, почти без упрека.  Злость испарилась, осталась только пустота – серая, вязкая, уставшая. Чишия кивает, как будто именно этого поворота разговора и ждал.  – Ты не управляешь голосом. – начинает он, – Скорее, он управляет тобой. Он реагирует на импульс, среду… или угрозу.  Я откидываюсь назад, ложусь, вытянувшись на кровати, как выжатая тряпка. Смотрю в потолок – белый, без пятен, бесконечно скучный.  – Знаешь про мой голос больше, чем я? – глухо произношу в пространство, – Гениально, всезнайка. И как ты это делаешь?  – Я фильтр. – отвечает он просто, – Могу держать его на поводке. Без меня он мог бы довести тебя до смерти.  Слова звучат без пафоса. Как инструкция. Тихо, спокойно. Как будто я очередная система, и он – техник, который знает, куда нажать, чтобы она не перегорела.  Я снова поднимаю голову, смотрю на него. Чишия не двигается. Стоит, как сканер, считывая мои реакции. Внутри – куча мыслей. Слишком много за последние полчаса. Но есть одна, которая не уходит. Не хочет уходить.  – Тогда на игре… – начинаю я, почти шепотом, – Когда мерцал экран. Я попала в белое пространство, и голос сказал мне: «Вспомни, кто ты».  Чишия прищуривается – не так, как обычно, когда вымеряет шаг или проверяет границу. Скорее, как человек, которого в очередной раз что-то заинтересовало. Потом делает движение вбок и садится на кровать рядом, без слов, без разрешения, будто это место по умолчанию его. Он продолжает смотреть на меня – не давя, не наступая, но считывая каждую микрореакцию. Я не отвожу взгляд.  – А теперь у меня в голове всплыло слово «объект». Ты слышал. – тихо произношу, – Что я такое? Я просто объект?  Он молчит. Долго. Слишком долго. Смотрит так, будто в его голове сейчас перебираются целые цепочки ответов, каждый из которых звучал бы убедительно. И так, будто я задала самый глупый вопрос из всех возможных. Непонятно. – Если бы ты была просто объектом, – наконец говорит он, – Я бы не сдерживал твой голос. Я бы его отключил. Он слишком шумный.  На секунду мне хочется врезать. Но вместо этого я позволяю себе холодную усмешку. Не потому что он убедителен – наоборот. Потому что он слишком хорошо знает, что говорить, чтобы сбить след.  Ситуация яснее не становится. Только еще больше вязнет в дыму, из которого торчит только слово объект, как острие ножа из воды. Я перевожу взгляд вбок, на его запястье. Вижу, как пульс тонко дергается под кожей.  – Кто ввел тебе мою кровь? – спокойно спрашиваю, – Это было по моему согласию?  Чишия чуть откидывается, выставляя руки в сдающемся жесте. Брови в легком изумлении – преувеличенном, почти картинном.  – Много вопросов. Это было по согласию твоего внутреннего голоса. – подшучивает, – Он же главный.  Я закатываю глаза. Делаю единственное, что кажется уместным в этот момент. Поднимаю подушку с кровати – и резко швыряю ему в бок.  – Ты меня достал. – устало кидаю.  Он даже не уворачивается. Просто посмеивается – тихо, выдохом, словно именно этого и ждал. А потом чуть откидывается на кровати, небрежно опирается на локоть, и, будто между делом, придвигается ближе. Лицо невозмутимо – будто он просто читает газету, а не сидит напротив человека, который вчера хотел его отравить.  – Из-за чего появился твой голос? – спрашивает так, словно речь идет о домашнем питомце.  Я вскидываю на него недовольный взгляд из-под бровей.  – Хочешь обсудить детские травмы? – бросаю ледяным тоном.  Чишия хмыкает. Ни капли смущения. Даже уголки рта чуть дергаются вверх.  – Это важно. – отвечает, и голос у него становится почти серьезный, – Чтобы с чем-то разобраться, нужно понять, откуда все началось.  Я ненадолго отвожу взгляд, утыкаюсь в какой-то невидимый узор на стене. Пытаюсь решить, хочу ли вообще в это лезть. Но внутреннего ресурса на отказы не осталось. Ладно. Хочет знать – пусть знает.  – Я родилась не особо эмоциональной. – устало начинаю, – И когда должно было быть очень больно, мне почему-то было пусто. Голос появился, как будто мозг решил: «раз ты ничего не чувствуешь, я создам того, кто будет». Он стал защитной реакцией. На раздражители, людей, боль. Все время шептал про ненависть и отчаяние. И говорил, что уничтожит всех, если я позволю ему выйти.  Чишия прищуривается, будто выискивает несостыковку. Его молчание – неуважительное. Он не дает мне подумать, что все это просто «выслушано». Он продолжает, почти вкрадчиво:  – Я видел твое воспоминание. Это же была психбольница.  Я не дергаюсь. Даже не моргаю. Все равно – он знает. Все равно – я устала. Сопротивляться сейчас глупо.  – Там было шумно. – тихо говорю, – Сложно не сойти с ума, когда рядом кричат и бьются об стены. Когда у тебя нет ни матери, ни имени, ни права на одиночество. Я думала, что я реально больная. Потому что голос звучал убедительнее, чем я сама.  Чишия слегка вертит головой – будто это подтверждает его предположение, а не опровергает.  – Ты не больная. – отвечает чуть медленнее, чем обычно, – У тебя просто есть особенность. Ты необычная.  Я поджимаю губы. Не то чтобы эти слова греют, но и не ранят. Просто проходят сквозь, оставляя за собой легкий след. Я коротко киваю. Не в знак согласия, скорее – чтобы он замолчал.  – И что? Ты выпустила голос в психбольнице? – спрашивает Чишия, будто мимоходом, но взгляд у него цепкий.  Я морщусь. Не от вопроса – от воспоминания, которое приходит с запахом гари и звоном разбитого стекла. И все бы ничего, если бы я тогда осознавала, что делаю. Но нет. Пару секунд молчу, прежде чем ответить.  – Я не смогла его сдержать. – говорю ровно, но в груди тяжелеет, – Выпустила. Дальше вспышки, крики, пожар. Он управлял телом, а я была заперта в своем сознании. Ощущения не из приятных. Когда очнулась - вокруг была куча крови, трупов… и все еще огонь. Я знала, что это было моих рук дело. Но я не знала, как он это сделал.  Чишия на секунду отворачивается, утыкается взглядом в окно. Он выглядит почти задумчиво, словно вычерчивает схему или формулу.  – Внушение. – говорит наконец, все так же спокойно, – Это было внушение.  Я приподнимаюсь на локтях, чуть ближе к нему, вглядываюсь в глаза.  – Но это было пять лет назад. – резко выдаю, – Оно было во мне до Пограничья?  – Оно было всегда. – он не делает паузы, будто давно знал, что я это спрошу, – Ты просто не знала.  Я хмурюсь, начинаю прокручивать в голове эпизоды – сцены, где люди вели себя странно. Слишком послушно. Слишком резко меняли решение. Я никогда не придавала этому значения. Всегда думала, совпало. Или случайность. Или просто повезло. Чишия снова переводит взгляд на меня, изучающий и чуть насмешливый.  – Ты не хотела выпускать голос в подвале, потому что думала, что он снова займет твое тело. – говорит почти мягко, – Но рядом был я. Голос не может выйти наружу, пока я его сдерживаю.  Я выдыхаю, опускаясь обратно на спину, смотрю в потолок. Слова звучат как временное утешение, но внутри все равно чешется, колет, зудит – словно голос все еще сидит где-то рядом, у самого уха.  – Он все равно шепчет. – произношу я глухо, – Шепчет, что заменит меня. – задумываюсь на секунду, – Что если я объединюсь с ним во время мести Пляжу… ты можешь не сдерживать его?  Чишия выгибает бровь. Вид у него такой, будто я только что предложила облить себя бензином и броситься в костер. Потом выдыхает и говорит ровно, без капли драмы:  – Это плохая идея. Ты убьешь всех… Или он.  – Так разве я не этого хочу? – коротко усмехаюсь.  Он не сразу отвечает. Просто смотрит. Слишком пристально. Слишком спокойно. Глаза светятся, словно он уже знает, что я скажу дальше, но ждет – не ответа, а признания.  – Этого хочешь не ты. – вдруг произносит, – А голос. Это он тебе шепчет.  Я моргаю. И только тогда понимаю, насколько тихо он это сказал. Не обвиняя, не осуждая. Просто как факт или диагноз. Как будто выдернул внутреннюю правду, которую я сама до конца не успела сформулировать. В горле слово щелкает что-то мелкое и колючее. Я не хочу отводить взгляд, но и держать этот контакт – тоже.  – Разницы нет. – выдыхаю, – Если он часть меня, то и желания у нас общие.  Чишия не комментирует. Он только двигается. Резко, но плавно. За одно движение сокращается расстояние между нами так, что я даже не успеваю удивиться. Оказывается ближе, чем обычно. Локоть все еще опирается на матрас, а вторая рука – почти касается моей, как будто удерживает.  Он молчит, смотрит сверху вниз. И от того, насколько он близко, становится не по себе. Не потому, что страшно. Потому что тепло. А я слишком сложная, чтобы это чувствовать.  – Если у вас общие желания… – его голос тихий, как сквозняк, – То почему ты еще борешься?  Я не знаю, что ответить. Потому что его дыхание касается моей щеки. Потому что он смотрит, как будто выковыривает правду из-под кожи. Потому что внезапно хочется, чтобы он… остался. Здесь. Рядом. Просто… был. Сердце бьется слишком громко, и я надеюсь, он его не слышит. Плохо.  – Кажется, я нравлюсь твоему внутреннему голосу. – произносит он.  Я моргаю. Раз, потом второй. Мозг пытается включиться. Сцепить зубы. Отрезать эмоции. Но выходит – только хрипловатый смешок.  – Прекрасно. – бурчу, – Осталось только влюбиться в меня, и будет психотерапевтический треугольник.  Чишия слегка улыбается. Не так, как обычно – не своей хищной полуулыбкой. По-другому. Мягче. Почти человечески.  – Не думаю, что влюбленность - это то, что сдерживает твой голос. – медленно говорит он, – Но я бы не стал исключать, что он ценит мое присутствие.  Он чуть подается вперед. Не напористо – скорее, будто ветер подтолкнул. Его рука – рядом с моей. Не касается, но уже теплее, чем все, что происходило между нами до этого. Я не отодвигаюсь. Просто дышу. Кажется, слишком громко.  – А ты? – произносит почти шепотом, слишком близко, чтобы это было безопасно, – Ты же тоже ценишь.  Я не знаю, что отвечать. Нет, вру. Знаю. Но говорить это – значит переступить черту, к которой я не готова. Или, может, которую я уже переступила, но не хочу себе в этом признаваться. Я прикусываю губу. Медленно поднимаю глаза на него. Чишия ждет. Не требует, не давит. Просто – ждет. И это раздражает сильнее всего.  – Ты меня бесишь. – говорю я.  – Не ненависть, – отвечает он, усмехаясь, – Уже что-то.  Я отвожу взгляд. Нельзя, чтобы он был так близко. Я должна сейчас встать, разорвать дистанцию, выгнать его из комнаты, сделать что угодно, кроме того, что я на самом деле хочу – остаться. Смотреть. Молчать. Но он не двигается. Ни на сантиметр.  – Я все еще злюсь за подвал. – произношу ровно, глядя куда-то в стену, – Так что ты меня очень бесишь.  Чишия вскидывает брови, будто удивлен – но это, конечно, игра. Он все слышал, все понял, и заранее знает, что будет дальше.  – А я-то думал, у нас один - один. – тянет с ленцой, и на лице появляется усмешка.  – Вот только я тебя не избивала. – криво улыбаюсь, – А стоило бы.  Он смеется – приглушенно, по-настоящему, словно его правда это развлекло. И при этом все еще смотрит на меня, как на задачу, которую уже почти решил.  – Ты реально хотел, чтобы мне прострелили колено? – прищуриваюсь, тон ровный, но под ним лед.  – Это была уловка. – отвечает без колебаний, спокойно, – Ты и сама знаешь, что я не дал бы ему тебя покалечить.  Я стискиваю пальцы и челюсть. Потому что он прав. Потому что я это знаю. Потому что ненавижу то, насколько много я ему прощаю. И как мало усилий ему нужно, чтобы снова быть вот так – близко, прямо передо мной, и не получать пощечины за каждый свой грех.  Я хочу встать. Я хочу дышать нормально. Я хочу его. И это – проблема.  Я уже не слушаю, что он говорит, потому что его голос как шум в крови – теплый, слишком близкий. Потому что он все еще смотрит. Потому что моя рука почти касается его ладони. Я дышу неравномерно, а он, кажется, специально делает это ровно, спокойно. Будто ему неведомо, что тут, между нами, растянулась живая проволока.  Поцелуй меня.  Осознанно это или нет – неважно. Я просто этого хочу. Секунду спустя Чишия чуть склоняет голову, смотрит внимательнее и выдыхает – коротко, потому что услышал.  – Вот как. – тянет он, почти шепотом.  – Просто проверяла внушение. – выдаю первое, что приходит на ум, а он только вскидывает брови.  – Это было не внушение. – усмехается, и кончиками пальцев касается моей щеки, – Ты знала, что я услышу. И все равно об этом подумала.  Я сощуриваюсь, пытаясь выдать хоть что-нибудь ядовитое. Хоть что-нибудь. Но мысли разбегаются, как крысы с тонущего корабля. Черт. Конечно, он услышал. И теперь сидит с этим выражением лица, как будто поймал меня на краже, но вместо суда предлагает награду. Я стискиваю зубы. Это плохая идея. Глупая. Поспешная. Я просто устала. Просто сдала позиции на секунду. Просто помутнение рассудка.  Я двигаюсь – быстро, чтобы встать, чтобы отдалиться, оборвать этот момент, пока он не стал больше, чем я готова признать. Но Чишия перехватывает меня за запястье – легко, почти лениво, словно удерживает не силу, а намерение. И я поворачиваю голову, чтобы сказать ему, чтоб отпустил.  Но притягивает меня за шею и просто целует. Я замираю. Одна секунда – слишком долго. Вторая – уже предательство самой себя. Но внутри все переворачивается. Снова эти дурацкие бабочки, которые начинают яростно биться где-то под ребрами. Мне нравится. И это хуже всего. Я отвечаю, потому что сил сдерживаться уже нет. Он целует меня – слишком мягко, слишком глубоко – и я на мгновение становлюсь живой.  И тут – дверь. Она открывается не резко – просто, будто кто-то зашел домой. И мне тут же становится холодно. Я резко отстраняюсь, взгляд летит в проем. Нираги. Стоит на пороге, словно его ударила волна кипятка. Глаза вспыхивают мгновенно. Лицо корчится в гремучей ярости. Он смотрит на меня, потом на Чишию. Потом снова на меня.  Я чувствую, как он обжигает меня этим взглядом – преданная, грязная, не его. Чишия даже не двигается – все то же выражение спокойной смерти на лице. Словно это вообще не он только что целовал чужую девушку.  Я выгибаю бровь. Потому что это начинает мне надоедать. Зачем я вообще полезла в эту авантюру? Нираги захлопывает дверь, громко, но не в гневе – в контролируемой ярости. И это намного хуже. Я встаю с кровати – медленно, без резких движений, не потому что боюсь, а потому что наблюдаю. Опасно, однако. – Ты сказала, что его кофта не знак. – шипит Нираги, – Сказала, что я примитивно мыслю. Какая же ты мразь, Нацумэ.  Я моргаю. Звучит как комплимент. Ну да, некрасиво поступила. Стыдно ли мне? Нет. Он делает шаг вперед. Автомат за его спиной – как продолжение его злости. Как будто злость – это и есть он.  – Я убью вас к чертям. – почти рычит.  И тут его рука срывается к плечу, автомат соскальзывает, дуло направляется прямо в Чишию. И в эту секунду что-то внутри меня собирается. Словно страх, злость, отчаяние наконец находят общий язык. Словно голос и я больше не делим тело. Нельзя. Трогать. Чишию. Палец Нираги ложится на курок. Он не станет колебаться. Стоять.  Нираги замирает. Тело перестает слушаться. Только дыхание – как у загнанного зверя. Грудь ходит ходуном. Глаза – пустые, ошарашенные, но не своими чувствами, а тем, что я сделала. Что я могу сделать.  Чишия остается сидеть. Спокоен – как будто это все не впервые. Он скользит взглядом от Нираги ко мне, и на его губах появляется улыбка – тонкая, почти ласковая.  – Не дала ему убить меня. – тянет он, и я слышу легкое довольное послевкусие в его голосе, – Спасибо.  – Ты важен. – говорю, и даже не удивляюсь, что это звучит по-настоящему.  Он кивает. Как будто и не сомневался. Как будто давно знал. Я подхожу к Нираги. Он дрожит, но не от страха. Он в ярости, запертой в теле. И эта ярость гремит в нем, как гроза. Я наклоняюсь чуть ближе.  Забудь об этом. У нас никогда не было отношений. Нираги дергается, но не может пошевелиться. Я тихо открываю дверь, и легким движением руки выталкиваю его за нее. Она захлопывается с сухим щелчком. Поворачиваюсь на Чишию – он все еще сидит, смотрит на меня, как на уравнение, которое наконец сошлось.  Я хмурюсь, подходя ближе. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулак, словно тело само не может определиться – выгнать его или попросить остаться.  – Я почувствовала, будто голос… слился со мной. – говорю резко, почти сквозь зубы, – Твоих рук дело?  – Твой голос защищает меня. Ты правильно сказала: я важен. – он делает короткую паузу, будто нарочно, – Как источник твоих эмоций. Так что, у тебя не выйдет меня убить, даже если очень захочешь. Голос будет против.  Я опускаю голову, взгляд цепляется за пол. Скула подергивается – от раздражения, от непонимания, от всего этого. Прикусываю щеку изнутри, слишком сильно, до боли, но это хоть немного возвращает контроль. Потом все же поднимаю взгляд на него.  – Почему я… – выдыхаю, закатывая глаза, как будто смеялась бы, если бы не было так муторно внутри, – Чувствую… вот это? Чишия смотрит, и в этой усмешке – все. Он знает. Он знал с самого начала. Но не торопится. Просто наслаждается моментом.  – Чувствуешь что? – спрашивает так, словно ответ ему вовсе и не нужен.  Я закатываю глаза второй раз, уже тяжелее.  – Какие-то дурацкие эмоции. – отрезаю, – Мне это не нравится.  Он вдруг поднимается с места. Спокойно, будто подчиняется какому-то внутреннему ритму, известному только ему. Подходит ближе – почти вплотную. Тепло его тела ощущается физически, и это раздражает сильнее, чем его ответы.  – Наоборот. Тебе слишком нравится. – говорит медленно, глядя в упор, – Но ты считаешь это неправильным. Только потому, что впервые не ты управляешь ситуацией.  Я стою, не двигаясь. Даже не дышу, потому что если вдохну – сорвусь. Половина меня хочет ударить его, просто чтобы стереть эту насмешливую уверенность с лица. Вторая половина – поцеловать. И обе равновесны. Это бесит. Я стискиваю зубы так, что ноют челюсти, смотрю ему в глаза, надеясь прожечь, сломать, расплавить.  Чишия скользит взглядом по моему лицу, будто изучает трещины – не отстраняется, не говорит ничего. Конечно. Зачем говорить, когда он и так все слышит. И тут – голос за дверью, приглушенный, но четкий:  – Срочное собрание. Все в кабинет Шляпника.  Ах, так вот зачем заходил Нираги. Я выдыхаю, усмехаюсь. Конечно. Конечно именно сейчас. Почти благодарю Вселенную. Видимо, кто-то наверху все-таки решил, что я на грани и пора вытаскивать. Или наоборот – подтолкнуть.  Я отступаю на шаг. Он все еще стоит напротив, спокойно, будто все под контролем. Его взгляд скользит вниз – туда, где должен быть ворот одежды. А его там все еще нет. Я тоже смотрю. Голый торс. Прекрасно. Появиться в таком виде в кабинете Шляпника, еще и со мной вместе – очень забавно. Но, к сожалению, неуместно. Я подхожу к тумбочке, беру его белую кофту, скомканную, пахнущую уже мной, и протягиваю.  – Лучше оденься. – говорю спокойно, холодно, почти официально.  Чишия кивает, берет, надевает без спешки – движения точные, уверенные. Как всегда. Потом поднимает на меня взгляд, вскидывает брови, как будто читает между строк. И, конечно, усмехается. Он что-то почувствовал. Я уверена. Кофта теперь пахнет мной, и он это уловил. Этот чертов хищник.  Я ничего не говорю. Просто разворачиваюсь к двери и выхожу. Он идет следом – шаг в шаг, словно привязан. Мы вместе сворачиваем за угол, и я вижу, как двери в кабинет уже открыты. Внутри – гул, напряжение.  Мы заходим – и сразу замираем. На столе лежит Шляпник. Мертвый. Я останавливаюсь в дверях. Секунду ничего не говорю, просто смотрю на эту тщательно выложенную картину. Его тело аккуратно уложено, будто это не импульсивное убийство, а постановка. Пуля в груди. Ровно посередине. Симметрия. Почерк.  Медленно поворачиваю голову к Чишии. Он смотрит туда же, на тело, потом на меня. Его взгляд не удивленный – нет. Скорее, с оттенком: «Я же говорил». Он был уверен. Он это знал. Он смотрит на меня в упор, сверху вниз, и угол его губ едва-едва поднимается.  Я сдерживаю ухмылку. Потому что да. Эта картина выглядит превосходно. Как пробитая шахматная доска. Мертвый король – и фигуры вокруг готовятся к новому бою. Мы идем внутрь. Я первая, он за мной.  Анн стоит у стола, тянется к телу, ладонью вверх, словно сомневается – прикасаться или нет. Профессиональный жест. Она все еще полицейский, даже если предпочла забыть об этом.  Агуни – над телом. Как палач после казни. Лицо каменное, плечи – напряженные, будто удерживают весь потолок. Последний Босс стоит у него за спиной, взгляд – отсутствующий, как у куклы. Нираги рядом, и я чувствую, как он смотрит – прожигает. Конечно. Может, он и забыл о том, что было, но сердцу – не прикажешь. Он был бы рад, если бы на этом столе лежал Чишия. Или я. Или лучше – оба.  Кудзурю стоит правее. Юридически точный, безэмоциональный, как документ. Возле него – Мира. Холодная, выглядит так, будто наблюдает за театром, который ей скучен, но эстетически приятен.  Мы подходим ближе, к ногам Шляпника. Я позволяю себе внимательно рассмотреть его лицо. Мирное. Почти как во сне. И от этого только хуже – потому что он не заслужил умереть спокойно.  Я ощущаю, как мое дыхание становится чуть глубже, как пальцы рефлекторно сжимаются. Это оно. Отправная точка. До мести осталось совсем немного. И все, что мне нужно – быть на шаг впереди.