Нулевая эмпатия (Чишия х ОЖП | Алиса в пограничье)

Я слажу с него без лишних слов, ложусь рядом, утыкаясь лбом в его ключицу, а потом – чуть ниже, опускаясь головой на грудь. Чишия приобнимает. Не навязчиво, не «останешься?», а просто – словно это естественно.  Пальцы скользят по моей спине лениво, с этой его привычной почти-халатной точностью. Как будто между делом, но я чувствую каждое движение, словно у меня под кожей – сенсорная карта, настроенная исключительно на него.  Из коридора все еще тянет дымом. Стены трещат, где-то грохочет – обрушивается балка или, может, потолок. Плевать. Я здесь. И да, черт возьми, меня все еще тянет к нему. Слишком сильно.  – Все еще совпадаем? – спрашиваю тихо, чуть в сторону, чтобы не смотреть на него.  Голос – сухой, как песок на зубах. Он усмехается – медленно, лениво, так, будто мы обсуждаем погоду.  – Все еще.  Я выдыхаю, почти беззвучно. Чишия перебирает пальцами мои волосы, и в этом действии – что-то до абсурда интимное. И теплое. И бесконечно опасное. Я чувствую: не хочу бежать, не хочу защищаться. Хочу – остаться.  Слияние, мать его.  Молчу. Потом взгляд опускается вниз – на грудь, туда, где должна быть рана. Где совсем недавно пуля пробила меня насквозь. Но там пусто. Ничего. Даже следа.  – Сегодня в меня стреляли. – ровно говорю.  Чишия не отвечает, но я чувствую, как напрягаются мышцы под кожей. Смотрит туда же, куда и я, чуть прищурившись. Ждет продолжения.  – Как видишь, я цела. – говорю уже тише, – Арису тоже цел. Так что проблема не в моем внушении.  Пауза. Жесткая. Густая.  – И что-то мне подсказывает, – продолжаю с ледяной усмешкой, – Что ты знаешь, в чем дело. Он молчит, поджимает губы, не отводит взгляда, но не говорит. Видно, мысли у него роятся. Слова подбирает – а значит, знает. Значит, все это не просто место, не просто огонь, не просто мир.  – Я объект в симуляции, да? – шепчу, почти беззвучно, – А ты просто присматриваешь за мной.  Чишия вскидывает брови – медленно, с этой своей  привычной полуусмешкой, словно я только что предложила сыграть с ним в угадайку.  – А это похоже на присмотр? – протягивает он.  Я выдыхаю. Конечно. Вопросом на вопрос, как всегда. Он не меняется. Даже когда все рушится – мир, стены, границы – он остается Чишией: уклончивым, лениво-хитрым, бесконечно несдающимся.  Провожу рукой по его груди – скользя вверх, к шее. Ладонь медленно ложится на его кожу, будто я ищу что-то под ней, будто проверяю: живой ли.  – Что нужно сделать, чтобы выбраться отсюда? – спрашиваю, даже не пытаясь смягчить тон.  Он все равно услышит только то, что захочет. Чишия перехватывает мою руку – ловко, точно, словно репетировал. Держит, не отпускает. Ладонь у него теплая.  – Собрать все карты. – говорит, – Остальное ты сама знаешь.  Хмыкаю. Из всего возможного – только банальность. Бросаю взгляд на его пальцы, обвившие мои. Странно: даже сейчас, после всего, он греет.  – Почему именно Пограничье? – бросаю, между прочим.  Он пожимает плечами, почти равнодушно. Конечно, он знает. Но молчит, потому что может. Потому что всегда дозирует. Я замираю на пару секунд, смотрю в потолок, где трещины расходятся, как линии на карте. Это место надоело. Приторное, горящее, фальшиво-бесконечное. Даже хаос здесь словно по протоколу.  Интересно, моя сила способна разорвать это поле? Разрушить симуляцию.  Чишия выдыхает так, будто уже устал возится с этим – с моими вопросами, с моими попытками выяснить правду, с моими мыслями. Влезает в мою голову, без спроса. Не очень-то красиво. – Ты думаешь не о том. – глухо произносит.  Я приподнимаю голову, вглядываюсь ему прямо в глаза. Холодно. В упор. Бровь выгибается – издевательски, как у него. Научилась.  – А о чем мне думать?  – Например, о том, как убраться с Пляжа, пока мы не сгорели.  – Это скучно. – фыркаю.  Он поднимается первым. Не говорит ничего лишнего – и это уже подозрительно. Просто берет вещи, начинает одеваться, деловито, спокойно. Только спустя пару секунд, когда застегивает кофту, бросает через плечо:  – Давай. Пора убираться отсюда.  Я закатываю глаза – театрально, с нажимом – но все равно встаю и натягиваю свой проклятый купальник, липнущий к телу и пропитанный чужой кровью. Затем шорты, с картой в кармане. – Это не повторится. – бросаю.  На всякий случай. Вроде как для порядка. Или потому что хочется проверить, как он на это отреагирует. Чишия оборачивается, усмехается. Уже почти у двери, но, конечно, не может просто выйти – обязательно надо вставить реплику.  – Ага. Только если ты не захочешь. Мы это уже обсуждали.  Я выгибаю бровь, смотрю ему в глаза – с вызовом, с раздражением, с этой идиотской искрой, которая никуда не делась.  – Нет, серьезно. – говорю, – Если это симуляция, то за мной наблюдают. А мне не очень-то хочется видеть потом свои видео на скверных сайтах.  Он смеется – негромко, протяжно, так, будто я сказала нечто особенно глупое. Будто это был не аргумент, а попытка первоклассника понять устройство атомного реактора. Подходит ближе. Лицо ленивое, но в глазах уже пляшут огоньки – не те, что за дверью, а те, что опаснее.  – Ты думаешь, все настолько буквально? – спрашивает, приподнимая бровь, – Может, еще думаешь, что это часть моей инструкции?  Я опускаю взгляд. Черт его знает. Он ведь такой. Всегда был такой. Хитрый, скользкий – как тень под кожей. Никогда не поймешь, где ложь, а где его правда. И есть ли она вообще. Поднимаю глаза, говорю медленно, проверяя каждое слово на вкус:  – Если в конце я узнаю, что так и было… что все это действительно было частью твоей инструкции… – делаю паузу, приближаюсь ближе, почти вплотную, – Тебя убью первым. И мой голос тебе не поможет.  Он спокойно кивает. Ни страха, ни сомнения. Только тот самый взгляд – словно ему даже интересно, исполню ли. Он выходит первым, я иду за ним. Коридор встречает нас как после бомбежки. Огонь лижет стены – лениво, уверенно. Ковер под ногами почти полностью сгорел, только тлеющие клочья. Пахнет гарью, металлом, мясом. Куча крови. Куча тел. Тепло, уютно, как дома.  Мы кое-как выбираемся на эвакуационную лестницу – по узкому, закопченному пролету, где перила обжигают, а каждый шаг вниз отдается гулом в костях. В дыму плохо видно, но ниже уже слышно кашель и шаги. Первый этаж. Отлично.  Когда спускаемся, вижу их: Куина и Анн, обнявшиеся, идут к выходу, шатаясь, словно после драки, хотя и не похоже, чтобы они кому-то проиграли. Обе кашляют, одна держит другую за плечо, вторая – за талию.  Первый раз за ночь вижу Анн. Она полезная, с мозгами. Хорошо, что выжила. Стоит ее оставить. По крайней мере, пока. Я кидаю взгляд на Чишию. Он молчит, как обычно, глаза бегают по залу, будто сканируют поверхность. Я тоже всматриваюсь.  – Нужно найти Арису. – говорю, как факт, как необходимость закрыть пункт в списке.  Чишия чуть щурится, замирает, потом смотрит в одну точку среди дыма и пепла. Я следую его взгляду. И, конечно же, из клубов гарей, словно из театрального занавеса, появляются они: Арису и Усаги. Живы. Даже дышат. Хоть и выглядят так, будто только что вылезли из преисподней. Ну и прекрасно. Значит, можно не тратить время. Первая нас замечает Анн.  – Нацумэ! – выкрикивает, на голосе сипит, но узнает. Еще бы.  Я перехватываю взгляд Арису, и, не тратя ни секунды на слова, просто киваю в сторону выхода. Он понимает. Они все понимают.  На улице становится легче дышать, но в легких все равно чешется, словно вдохнула стекла. Мы отходим от здания, кто-то кашляет, кто-то держится за ребра. Анн, Куина, Арису, Усаги – все еще на ногах, значит, ночь удалась. Они сбиваются в группу, откашливаются, переглядываются, молчат. Чишия стоит рядом, мы не говорим ничего. Мы просто другие.  Я инстинктивно осматриваюсь. И вот они, вдали. Мира и Кудзурю. Стоят, как будто наблюдали за всем спектаклем с галерки. Лицо у нее – спокойное, чуть насмешливое. У него – как всегда, будто на доске все сходится.  Они кивают мне так, словно мы теперь в одной команде или в одной ловушке. Потом разворачиваются и уходят. Вот так просто. Даже не оборачиваются. Будто все прошло по их плану. Черт с ними. Ветер слабо шевелит волосы, обдувает лицо, и в этой прохладе чувствуется вкус гари, копоти и выжженных нервов. Я возвращаю взгляд к остальным, склоняя голову чуть набок, смотрю как двигаются, кто с кем говорит, кто в каком состоянии. Механика простая: кто нужен – тот рядом.  Арису нужен – это не обсуждается. Он усилитель. Чишия – тоже нужен. Без него мне, как ни странно, скучно. Усаги тянется за Арису, куда он – туда и она, будто у них контракт. Куина – подруга Чишии, что бы это ни значило. Значит, не отстанет. Ну, а Анн полезная, даже слишком – такие никогда не остаются одни.  Группа сформировалась сама собой. Без обетов, без планов, без дурацкой клятвы у костра. Просто тело знает, с кем оставаться. Я выдыхаю и говорю:  – Думаю, Пляж теперь не очень пригоден для жизни.  Кто-то фыркает, кто-то кивает, чьи-то взгляды пересекаются, но никто не спорит. Нет споров – нет решений, все течет, все плывет. Арису подает голос сипло, через кашель:  – Там… возле перекрестка… – снова откашливается, – Немало многоэтажек. Можем поискать жилье там.  Я киваю, и мы идем. Без команды, без направления, но все почему-то двигаются. Арису с Усаги выдвигаются чуть вперед, о чем-то переговариваются, тихо, словно боятся потревожить ночь. Чишия идет сбоку с Куиной, она говорит ему что-то, он отвечает, не глядя. Сухо, точно, как всегда.  Анн ускоряет шаг и выравнивается со мной, становится слева, молчит. Я смотрю перед собой, но мыслями уже где-то в крови и мозге. Вспоминаю труп боевика, его череп был словно исписан трещинами, но внутри – ничего, кроме тьмы. Темная зона, слишком четкая, слишком ровная, будто след от чего-то внешнего. След от меня.  Анн почти поняла, но кто-то, очень своевременно, забрал тело и вытер следы. Без лаборатории Анн ничего не докажет, без оборудования – просто догадки. Мозг трупа не восстанавливали. Его просто стерли. Кто-то явно не хочет, чтобы я научилась справляться со своим внушением. Кто-то настроен против меня. – Можем занять этот. – вдруг указывает Арису, поднимая голову.  Высотка, чуть покосившаяся, но без огня. Остекление еще на месте, двери не выбиты. Похоже на нормальное место. Сносно, как минимум. Никто не спорит. Мы сворачиваем с дороги и направляемся к дому.  На первом этаже – шесть квартир. Удивительно, что здание еще держится: стены местами облуплены, запах внутри – пыльный, застоявшийся, но терпимый. Двери некоторых квартир уже распахнуты, видимо, кто-то до нас решил попробовать сыграть в домик, но быстро сдох или передумал. Остальные заперты, но это, конечно, не проблема – Чишия достает пистолет и, не колеблясь, стреляет в замки. Метко, спокойно.  Щелчок, и дверь спокойно отступает. Как и все в этом мире. Я прохожу мимо и выбираю квартиру с левой стороны. Анн забирает ту, что напротив. Приятно видеть, что рефлексы у нее все еще на уровне: держаться ближе ко мне, но не впритык. Умница.  Арису – мой сосед справа. Куина – рядом с Анн, Усаги – тоже где-то рядом, справа от нее. Все закономерно. Уютный лагерь выживших, если закрыть глаза на то, что половина из нас – либо оружие, либо причина его применения.  Чишия забирает квартиру по левую руку от моей. Прямо все, как на Пляже. Я хмыкаю. Контролер и катализатор – оба под боком. Полезно. Если что-то пойдет не так, мне, как минимум, быстро помогут. Анн поворачивается через плечо, кивает:  – Сейчас ляжем спать, а завтра уже разберемся с остальным.  Дельное замечание. Никто не спорит. Не потому что согласны, а потому что у всех силы на исходе. Я киваю – кратко, безэмоционально, как будто это ответ машине, а не человеку – и захожу в свою квартиру, не сказав ни слова. Просто в данный момент никто из них не нужен мне внутри.  Квартира – удивительно нормальная. Просторная комната, кухня, даже туалет с более-менее целым унитазом. Люкс, по здешним меркам. В спальне – двуспальная кровать, пара тумбочек, шкаф, какой-никакой стол.  Я стою посреди комнаты и только сейчас опускаю взгляд на себя. Все еще в крови. Чужой. Уже засохшей. Пальцы липнут, кожа чешется, гарь въелась в волосы, запах – в нос, в осознание, под ребра. Чувствую себя не как человек, а как улика.  Открываю шкаф. Дверь скрипит, словно тоже против. Внутри – старая одежда, чужая, с мятой памятью о прежних хозяевах. Несколько полотенец, кое-что еще. Ничего изысканного, но зато, наконец-то, я могу избавиться от этого жалкого, пропитанного кровью купальника. Хвала тем, кто придумал шкафы и минимум цивилизации.  Выбираю то, что хотя бы выглядит терпимо – черная футболка, чуть свободная, но не балахон, и джинсы, даже почти моего размера. Кто бы ты ни был, предыдущий жилец – спасибо за гардероб. Не хватало еще спать в липкой ткани с чужой смертью на груди.  В ванной – почти чудо – две бутылки воды. Не свежие, мутноватые, но пить я их не собираюсь, так что пойдет. Здесь даже зеркало сохранилось, потрескавшееся в углу, как воспоминание о чем-то когда-то целом.  Сбрасываю купальник с облегчением, не стыдом – брезгливостью. Он валится на пол с глухим звуком, и это почему-то удовлетворяет. Залажу в ванную, заливаю воду из бутылок, теплой, разумеется, она не станет. Но она течет, смывает. Этого достаточно.  Кровь сходит с кожи неохотно, как будто хочет остаться, как будто у нее тут свои счеты. Втираю все до скрипа, волосы – до жжения. Нет времени на ритуалы. Мне нужно просто перестать ощущать себя, как орудие убийства на двух ногах.  Вытираюсь одним из полотенец, грубым, с чужим запахом. Потом натягиваю джинсы, футболку. Ткань садится по телу почти идеально – словно это моя вещь, словно я всегда здесь жила. Забавно. Или страшно. Уже не разбираюсь.  Возвращаюсь в комнату, шаги глухо отдаются в пустоте. Кровать кажется слишком большой, слишком чистой, слишком чужой. Но я валюсь в нее, не задумываясь. Нет сил думать. Нет желания. Усталость накрывает, как водопад, не щадя, не спрашивая. Я засыпаю так, будто меня выключили. Без мыслей, без снов, и, наконец-то, без крови.  Утро приходит неохотно, словно раздумывает, стоит ли вообще появляться. Я просыпаюсь в полной тишине, медленно открываю глаза и сразу щурюсь – солнце, расплывчатое, ленивое, пробивается сквозь грязное стекло. Оно золотит комнату, в которой я, по странному недоразумению, чувствую себя хорошо. Даже абсурдно тепло.  И я улыбаюсь. Не рефлекторно, не ради кого-то, не с издевкой – по-настоящему. Чувство почти незнакомое, почти обидное своей наивностью. Я ощущаю легкость, будто весь этот комок напряжения, копившийся пять лет, впервые дал трещину. Кто мог бы подумать – разрушишь Пляж, и получишь утреннюю эйфорию.  Кровать подо мной мягкая, словно из прошлой жизни, где никто не пытался меня контролировать или убить. Я потягиваюсь с ленивым удовлетворением – каждая мышца в теле напоминает, что я все-таки человек, а не оружие с внушением. Выспалась. Да еще и без взрывов, криков или безумия за стенкой. Впервые за долгое время сон не был полем боя.  Неспешно поднимаюсь, умываюсь в ванной, где все еще пахнет чужими жизнями, смываю остатки ночи – и себя, прежнюю. Ту, что всю ночь спала, как младенец, будто не сожгла до этого половину прежней системы.  Когда возвращаюсь в комнату, то слышу голоса где-то в коридоре. Встаю в дверном проеме – слушаю. Узнаваемые, их голоса, ужасно бодрые для людей, у которых вчера сгорел дом. Выходя в общий коридор, замечаю всех сразу – Арису, Усаги, Анн, Куину. Стоят кружком, обсуждают, словно это утро понедельника, а не утро после резни. Только одного не хватает. И, конечно же, именно того, кого бы я хотела видеть первым. Чишии, разумеется, нет. Неудивительно. Он – как всегда, самостоятельный и без предупреждений. Анн поворачивается первой.  – Доброе утро, Нацумэ. – деловито говорит она, – Нам нужно взяться за дело.  – Мы распределяем обязанности на сегодня. – тут же подхватывает Куина, – Нужно найти еду, воду, оружие.  – Мы с Усаги возьмемся за еду. – кивает Арису, всегда предсказуемо рациональный, – Поохотимся на зайцев, может, найдем где-то газовые баллоны, чтобы заправить плиту.  – Тогда мы с Нацумэ можем осмотреть этажи. – добавляет Куина, – Поищем что-то полезное, может, найдем аптечки, лекарства, запасные одеяла.  Анн анализирует, ее глаза бегают по невидимым схемам в голове, а потом четко произносит:  – Тогда я возьмусь за воду. Проверю водонапорку, если повезет - соберу дождевую.  – А где Чишия? – слегка прищуриваюсь я, скрещивая руки на груди.  – Он пошел осмотреться на площади. – поворачивается ко мне Анн, не моргая, – Поищет оружие. Сказал, что не будет тебя будить, не хотел мешать.  Удивительно. Значит, он ушел тихо и оставил меня спать. Контролер исчез, катализатор идет на охоту. Вся армия внушения – распущена по маршрутам. Очаровательно. Надеюсь, мне это вообще сегодня не понадобится. Кажется, вчера я исчерпала слишком много силы.  Я выдыхаю и двигаюсь к лестнице, Куина идет рядом, с двумя сумками в руках, ни шагом вперед, ни шагом назад. Поднимаемся на верхние этажи – тяжело, пыльно, в стенах слышится глухой хруст – будто дом шепчет остатки чужих жизней, которые здесь были. Сначала она молчит, идет напряженно, словно вот-вот метнется в бой, хотя сейчас сражаться не с кем. Но эта ее тишина не от спокойствия – нет, там внутри копошится вопрос. И он рвется наружу почти физически.  – То, что ты делала там с людьми… – голос у нее неуверенный, но все еще твердый, – Это как называется?  Я хмыкаю, почти ухмыляюсь, если быть точной. А смысл юлить? Смысла скрывать больше нет. Чишия просил не трогать ее мозг – я согласилась. Значит, играем честно. Или почти честно.  – Это внушение. – говорю спокойно, даже буднично, – Ты же сама понимаешь, что те боевики не были достойны жизни.  Куина опускает взгляд, молчит, потом все же кивает. Видимо, ее мораль куда гибче, чем она сама думает. Или просто не хочет вдаваться в нюансы. Кто бы ее винил?  Мы поднимаемся выше, этаж за этажом, и на каждом все больше тишины, все меньше иллюзий. И вот – пятый, последний. Запах тут глухой, залежалый, как в том подвале. Я только собираюсь свернуть за угол, как вдруг слышу ее голос, тихий, почти несмелый – как для Куины.  – Ты спасла меня от Последнего Босса. Спасибо.  Я пожимаю плечами. Драматизма во мне не водится, особенно по утрам.  – Пожалуйста. Ты вроде как важна Чишии.  И вот тут она улыбается – едва-едва, уголком губ, но я вижу. Заметно. И, пожалуй, в каком-то смысле – заслуженно. Все-таки мы с ней теперь в одной лодке. Хотим мы того или нет.  Выходим в коридор. Он узкий, но длинный, как кишка старого здания. И тут, почти сразу – два парня. Оба с оружием. Вид у них не туристический. Они замечают нас – и, конечно, автоматы сразу идут вверх. Дергаются резко, без сомнений. Я могла бы отпрыгнуть, могла бы дать Куине знак, но не даю. Потому что не нужно.  Убить. Друг друга.  Парни даже не успевают понять, что происходит. Просто два коротких хлопка – один, второй. Как в тире. И два тела падают на грязный пол, как пустые оболочки. Еще теплые, но уже не люди. Куина только ахает. Это мило. По-детски. Я спокойно подхожу, подбираю автоматы, проверяю затвор. Один из них протягиваю ей.  – Ну, оружие мы уже нашли. – спокойно говорю.  Она все еще смотрит на меня, приоткрыв рот. Не с ужасом – с изумлением. Это редкость. Обычно люди либо бегут, либо начинают поклоняться. Куина – оценивает.  – Это… очень полезная способность. – говорит наконец.  Я коротко ухмыляюсь – просто, чтобы обозначить: да, весело было. А потом мы с Куиной разбредаемся по этажу, без слов, каждый шаг у нас выверен, словно мы делали это сотни раз. Она – в одну комнату, я – в другую. Пустые шкафы, старые матрацы, скомканные рубашки, чей-то дневник без обложки.  Беру только то, что хоть как-то может пригодиться. Таблетки – возможно обезболивающее, возможно слабительное, проверим позже. Упаковка бинтов. Маленькая бутылочка со спиртом. Все это идет в общую кучу на полу в коридоре. Через пару минут мы с Куиной уже синхронно двигаемся от двери к двери, не переговариваясь, не мешая друг другу. Она молчит – и хорошо. Без ненужной трескотни и криков: «О, смотри, что я нашла!» – вот это по-настоящему радует. Спокойствие, хладнокровие и минимум драмы. Почти редкость.  Когда все, что можно, упаковано и напихано в сумки и карманы, мы возвращаемся вниз. Руки у нас полны, будто только что побывали на ограблении аптеки. Уже у лестницы доносится запах – мясо, огонь, что-то жарится. Звук – чей-то смех, голоса. Из комнаты справа от моей – значит, квартира Арису.  Мы заходим внутрь. Усаги стоит у газовой плиты, что-то жарит – очевидно, зайца. Запах не самый приятный, но в здешних реалиях – почти гурмэ. Анн склоняется рядом, шепчет что-то про специи или температуру. Арису сидит на стуле, наблюдает за ними – не мешает, но явно в курсе всего, что происходит. Типичный.  Когда мы с Куиной входим, они оборачиваются. Реакция – как на смену декораций. Усаги кивает, Анн приподнимает бровь, Арису встает, будто ждал повода.  – Мы нашли лекарства и даже два автомата. – спокойно говорит Куина, чуть устало, но без лишнего пафоса.  Арису тут же подходит, забирает оружие и сумки, аккуратно складывает все на стол. Взгляд у него цепкий – что-то просчитывает, оценивает, сортирует в голове. И тут открывается дверь. Не скрипит, не гремит – просто отворяется, почти бесшумно.  Я чувствую его раньше, чем вижу. Чишия. С винтовкой через плечо. Отголоски слияния вспыхивают в груди, как ток, словно что-то сразу же откликается – неосознанно, машинально. Эти ощущения невозможно спутать ни с чем: тепло в шее, тяжесть в животе, будто кто-то медленно тянет за невидимую нить. Я ненавижу, что это так работает. Ненавижу, что в нем – такая центровая сила, и она сразу впитывается в мое тело.  Чишия проходит внутрь, даже не глядя на других – сразу подходит ближе ко мне, как будто магнитом тянет. Не касается, но становится достаточно близко, чтобы воздух между нами перестал быть нейтральным.  – Нашел одну винтовку и пару трупов. – говорит он ровно, почти лениво.  Анн просто кивает, словно речь идет не о винтовке и не о трупах, а о каком-то хламе, найденном в кладовке. Чишия замирает рядом – почти вплотную, настолько близко, что ощущаю, как его пальцы лениво касаются моей руки. Случайно? Сомневаюсь. Он не делает ничего просто так.  Мурашки тут же вспыхивают на коже, будто нервная система вздрагивает первой, раньше разума. Выдыхаю, не позволяя себе ни дернуться, ни посмотреть в его сторону. Держу лицо, как всегда. Вечно держу.  Я все еще не понимаю, как работает это проклятое слияние, почему нас тянет друг к другу, словно мы звенья одной разломанной цепи. Но тянет – и я чувствую это физически. В каждой кости, в каждом гребанном вдохе. Особенно, когда он рядом.  Проходит несколько минут, кто-то предлагает поесть. Усаги заканчивает с зайцем, Анн насыпает немного риса, найденного на складе. Все усаживаются, негромко переговариваются, обмениваются комментариями. Арису и Усаги что-то обсуждают, полушепотом, иногда усмехаются – будто мир снаружи не горит, а жизнь снова течет по руслу.  Чишия садится рядом. Конечно, рядом. Даже не спрашивает – просто делает это так, словно не было других вариантов. На лице – легкая, хищная усмешка, от которой становится неуютно и жарко одновременно. Он не смотрит прямо, но точно знает, что я замечаю каждую мелкую деталь – изгиб его губ, скользящий взгляд, то, как он держит палочки, будто это скальпель. Все в нем, как всегда, тихо угрожающе.  Он смеется чему-то своему, и я даже не спрашиваю, чему. Потому что знаю – не скажет. Никогда не говорит. И это злит, по-хорошему. Заставляет хотеть вытрясти из него все – каждую мысль, каждый недосказанный намек. Но я, как и он, молчу. В этой тишине между нами, на самом деле, слишком много слов.  Через полчаса все начинают постепенно расходиться. Усаги что-то говорит Арису – он кивает, и они уходят на улицу, может, просто подышать. Куина оборачивается, ловит взгляд Чишии и с коротким «пошли» уводит его с собой, куда-то в сторону, без объяснений. Он уходит, но на секунду все же оборачивается – мы пересекаемся взглядами, короткими, мимолетными, но точными. Он знает, что я смотрю.  В итоге, мы с Анн остаемся вдвоем. Тишина делается другой – тягучей, словно затянута тросами по углам комнаты. Она не смотрит на меня, но я знаю – сейчас что-то скажет. Интересно, что у нее на уме. Хотя не исключено, что и она – думает про меня то же самое.  – Я что-то мутно помню… – говорит она, не выдержав, – Тебя в лаборатории.  Я прищуриваюсь. Вот и началось. Внушение, как любое вмешательство в нейронные связи, нестабильно. Оно может ослабнуть – особенно если человек с мозгом, а не с ватой в голове. Это, с одной стороны, раздражает. С другой – Анн полезна. Была, есть, и, вероятно, останется. По крайней мере, пока не начнет задавать лишние вопросы и лезть туда, где будет мешать.  Не говоря ни слова, я подхожу ближе, беру ее за плечи – аккуратно, но с достаточной долей давления, чтобы она перестала юлить взглядом и подняла глаза.  – Смотри на меня. – говорю холодно.  Вспомни все, что я внушала тебе забыть.  На секунду ничего не происходит, а потом – как щелчок. Анн резко вдыхает, слишком глубоко, глаза расширяются, лицо искажается, рука инстинктивно тянется к виску. Жмурится, словно от вспышки боли. Ее внутренняя реальность сдвигается, обрушивается на нее, как лавина.  Я наблюдаю без выражения, без сочувствия. Это плата за правду. Анн открывает глаза, и первым делом – не обвинение, не паника, а четкий, почти автоматический вывод:  – Мозг боевика. Это твоих рук дело.  Киваю. Без торжественности, без театра. Просто подтверждаю факт.  – Тебя, в отличие от остального руководства, я не тронула. – добавляю спокойно, но в голосе сталь, – Пока что. Если будешь полезной, то останешься живой.  Она опускает взгляд. Не протестует, не оправдывается. Тишина между нами натягивается, как тонкая струна. Мне даже не нужно уточнять, что означает «быть полезной». Анн слишком умна для этого. Слишком много понимает. И если сейчас в ее голове борются страх, логика и остатки доверия ко мне – тем лучше. Страх сдерживает лучше любых цепей.  – Мне нужно кое-что выяснить. – произношу спокойно, – Как мы уже знаем, мое внушение повреждает человеческий мозг… – криво усмехаюсь, – Твой, кстати, тоже немного поврежден. Но вот Чишия… на него не действует внушение. Вчера наши сознания слились, и я все еще не понимаю, как это работает. Он сказал, что ему вкололи мою кровь.  Останавливаюсь на этом, наблюдая, как она морщится, будто от кислого вкуса или от чего-то, что не укладывается у нее в голове.  – В общем, – продолжаю, – Расскажи, что ты успела выяснить про мозг боевика.  Анн складывает руки на груди, чуть упрямо, с тем видом, будто сейчас решит, говорить мне или нет. Хмурится, выдыхает через нос.  – Была повреждена префронтальная кора, – начинает отрывисто, с медицинской точностью, – Это зона, отвечающая за критическое мышление, волевой контроль и принятие решений. То есть, твои команды звучат как здравое решение. Как будто они сами к нему пришли.  Я медленно киваю. Да, это звучит логично. Это я и так знала, чувствовала нутром, когда они слушались меня с полуслова, с полувзгляда, словно я забиралась внутрь и нажимала на нужные кнопки. Теперь этим кнопкам есть название.  – Я тогда почти дошла до формулы ингибатора, – продолжает она, голос становится тише, будто сама не уверена, можно ли мне это говорить, – Который мог бы заблокировать область, воспринимающую внушение. Но потом… тело украли.  Я резко хмурюсь, бегаю глазами по ее лицу – быстро, жестко, без сантиментов, словно читаю с закрытой книги. И чувствую, как до меня доходит осознание: Анн почти создала средство против внушения. Формулу, способную изолировать область, на которую я воздействую. И кто-то это знал. Кто-то, кому было важно, чтобы это средство не появилось. Не потому, что хотел избавиться от меня, а потому что хотел… защитить меня.  Они украли тело боевика, стерли улики, остановили Анн. И все это – не против меня, а за. Кто-то, кто знал, как работает внушение. Кто знал больше, чем я. Кто сам не поддается моим приказам. Кто стоит вне системы.  И чей белый волос нашли тогда в лаборатории. Тонкий, почти прозрачный. Единственное, что осталось после того, как все было стерто дочиста. Чишия. Я выдыхаю резко, слишком резко. Воздух меняется – становится густым, колким.  – Не говори ничего Чишии. – произношу, глядя ей в глаза чуть дольше, чем того требует обычное предупреждение.  Анн кивает без лишних вопросов, и это единственное, за что я могу дать молчаливое «хорошо». Ухожу, не дожидаясь никаких «удачи» или «будь осторожна», потому что все это – пыль в глаза. Я уже поняла, что спрашивать Чишию – значит, заранее соглашаться услышать тишину в ответ. Его молчание – броня, и я сомневаюсь, что сегодня у меня достаточно оружия, чтобы ее пробить. А главное – не уверена, хочу ли.  Гораздо проще – разобраться самой. Без его загадок, бел полуправды, без того выражения на лице, которое говорит: «Я все знаю, но не скажу».  Выбираюсь в коридор, дверь за мной закрывается с коротким щелчком, словно финальная точка в разговоре, который все равно оставил слишком много многоточий. Замечаю через мутное стекло: внизу, под домом, стоят Арису, Куина и Усаги, переговариваются. Собираюсь пойти к ним, но тут, как назло, в дверном проеме появляется он.  Чишия. С улицы. Солнце обрамляет его фигуру, словно это кадр из фильма, и я бы закатила глаза, если бы это не раздражало меня больше, чем должно. Он проходит мимо, даже не смотрит – и все равно знаю, что он меня заметил. Просто он так играет: молчание, дистанция, полушаги – но все продумано до последнего касания.  И вот это касание происходит. Наши руки – всего лишь прикосновение, скользящее, почти случайное. Почти. И снова этот странный удар током по коже. Слияние, притяжение, головокружительная волна – как будто нас обмотали одним импульсом, как будто все молекулы решили перестроиться заново. Я замираю на полпути, опускаю голову и выдыхаю. Слишком сильно. Слишком настойчиво, чтобы игнорировать. Словно не просто связь, словно нас вшили друг в друга, не спросив согласия. По крайней мере, у меня.  Поворачиваю голову – Чишия стоит в метре от меня, спиной, ничего не делает, просто дышит. Этого уже достаточно, чтобы во мне все сбилось. А потом он все-таки делает шаг и исчезает в своей квартире, как будто ничего не произошло. Но он замер вместе со мной. А значит, произошло.  Я выпрямляюсь, собираюсь, словно втягиваю все назад – чувства, мысли, слабость. Нажимаю на внутреннюю пружину – холод, контроль, рациональность. И выхожу на улицу.  Подхожу к ним медленно, никуда не торопясь – как будто сама контролирую течение времени, и оно, в знак признательности, действительно подчиняется. Слышу Усаги – она говорит с ноткой тревоги, в голосе у нее всегда звучит эта наивная искренность, словно у мира еще есть шанс, если только постараться.  – Не знаю, стоит ли оставаться тут надолго. У нас мало ресурсов. – говорит она, как будто это новость.  Куина хмыкает, более устало, чем саркастично, хотя с ней никогда не угадаешь.  – Может, на Пляже что-то осталось? Мы можем пробраться туда потом, поискать что-нибудь.  Арису качает головой, и, конечно, его взгляд сразу уходит в сторону. Там, где мертвые здания и мертвые решения.  – Там был такой пожар. Труба взорвалась. Вряд ли там что-то уцелело.  Я вслушиваюсь в их голос, в их сомнения, и думаю о другом. Не о плитах, не о тушенке, не о постельном белье. О лаборатории, о проводах, экранах, оборудованиях, с помощью которых Анн почти изобрела способ обнулить меня. Все эти полезные машины могли выжить, если не в огне, то под завалами. И если они там – я хочу знать.  – В любом случае, посмотрим. – подаю голос, не задаваясь целью убедить кого-то, – Стоит туда сходить.  Арису оборачивается, встречает мой взгляд и на секунду замирает – будто не ожидал, что я появлюсь. А потом, как всегда, кивает, слишком быстро и коротко, словно хочет побыстрее сбросить с себя все, что связано с решением. Именно в этот момент он отворачивается – и я замечаю кое-что.  Там, вдали, в пыльной глади улицы, как будто мираж, колышется группа людей. Силуэты приближаются – медленно, но неуверенно. Углы плеч, как у сломанных марионеток. Подхожу ближе, чуть впереди остальных. Куина щурится в их сторону.  – Они… с Пляжа? Их не узнать. – произносит она, и ее голос становится тоньше.  И правда – от выживших остались только жалкие обугленные оболочки. Одежда разорвана, тела покрыты слоем сажи и крови, глаза – выжжены страхом и надеждой одновременно. Они подступают ближе, как звери, будто опасаются быть расстрелянными. Один из них узнает меня.  – Вы же с Пляжа? Нацумэ, – говорит он сипло, с трудом выговаривая, – Помоги нам. Мы еле выбрались оттуда…  Ах, вот оно. Сцена спасения. Я выгибаю бровь, как на репетиции саркастического спектакля, осматриваю их с головы до ног, и внутри все остается сухим и ровным. Я и помощь. Как трогательно. Смотрю на них прямо – а потом не говорю ни слова. Не нужно.  Забудьте, что видели нас. Уходите.  Пауза длится ровно секунду, а потом, как по команде, они замирают, а затем разворачиваются и идут прочь. Спокойно, как будто их и не было вовсе, как будто встреча с нами – сон, который уже начал стираться.  Усаги резко переводит на меня взгляд – напряженный, растерянный. Она хмурится, явно не понимая, что только что произошло, и в ее глазах немой вопрос – словно я обязана дать объяснение.  Арису тоже хмурится. Конечно. Он же всегда за правильное, за доброе, за коллективное – только не тогда, когда нужно принять грязное решение самому.  – Надо было им помочь. – говорит он.  Я вздымаю брови. Все еще не верю, что они умудряются обвинять меня в том, чего сами делать не очень-то хотели.  – По-моему, вы только что обсуждали, что у нас мало ресурсов. – отзываюсь спокойно, лениво, – Или это просто разговор ради фона?  Усаги качает головой, глаза у нее чуть расширяются, а в голосе появляется тревога:  – Что происходит? Я не понимаю.  Конечно, не понимает. Она все еще живет по-человечески, по-простому. Думает, что добро должно победить, что помощь – это добродетель, а не роскошь. Я слегка усмехаюсь и обвожу взглядом Арису и Куину, намеренно задерживаясь на обоих дольше, чем нужно.  – Посвятите ее. – бросаю, как будто речь идет о собаке, которую пора бы уже научить сидеть, – Про себя тоже можешь рассказать. – добавляю, глядя на Арису.  Он только поджимает губы. Естественно, рассказывать о себе ему тоже не хочется. Лицемерие всегда болезненно выкорчевывать из собственной глотки.  – Рассказать что? – снова спрашивает Усаги, теперь уже чуть громче, голос дрожит, как струна.  Я просто поворачиваюсь и ухожу в дом, ухмыляясь – не потому что весело, а потому что проще усмехнуться, чем объяснять, насколько все гнило под этой тонкой коркой «морали». И пусть теперь сами варятся в этой правде.  Остаток дня я провожу в тишине, как хищник, замерший между прыжками. Разбираю оружие – не из нужды, а потому что ритм щелчков и скольжения металла в пальцах дает ощущение порядка. Поднимаюсь на крышу, чтобы оценить периметр – на всякий случай. Возвращаюсь и смотрю, как Усаги все еще спорит с Арису. Анн молчит, но изредка ловит мой взгляд. Вижу, как Куина что-то перетаскивает с верхних этажей, как будто, если загрузить себя делом, можно забыть, что внутри – пустота. Иногда я записываю что-то – про мозг, про внушение, про ингибитор. Иногда думаю о Чишии. Не хочу, но думаю. На ужине что-то трескается – не громко, но ощутимо, как щелчок в незаметной трещине стекла, которая просто ждала нужного давления. Усаги в какой-то момент молча встает, берет тарелку, даже не смотрит ни на кого, и уходит в свою квартиру, будто отрезает разговор до того, как он начался. Арису провожает ее взглядом – слишком долгим, слишком печальным для кого-то, кто вечно цепляется за свет. Куина сжимает губы в узкую, почти невидимую линию, потом тоже уходит, и с каждым шагом слышно, как напряжение растворяется, оставляя только усталость.  Я выдыхаю. Тишина – не самое худшее из зол. Мне, например, нравится. Да и Чишия где-то исчез, растворился, как всегда, словно несуществующий до тех пор, пока сам не решит появиться. Я забираю тарелку, прохожу в свою квартиру, почти не чувствую веса, и запираюсь изнутри.  Кушаю то, что осталось с обеда – еда, конечно, не повод для восторга, но организм требует топлива. Смотрю в окно. Вечер уже тянет небо за собой, улица выцветает, как старая фотография. И тогда я вижу его – Чишия стоит внизу, может, просто вышел подышать, но слишком выпрямлен, слишком неподвижен, как будто внутри у него происходит куда громче, чем снаружи. Стоит спиной, руки в карманах, лицо не видно, но даже в этом молчаливом силуэте угадывается – он думает. Не обязательно, что обо мне, но, скорее всего, не обо всех остальных.  Раньше его и заставить уйти нельзя было, а сейчас избегает. Это из-за слияния? Может, ему просто надоело.  Я вижу, как Чишия заходит внутрь дома – бесшумно, не смотрит наверх, не оглядывается, просто исчезает в дверях. Ложусь на кровать, резко, словно можно отбросить ненужные мысли вместе с телом. Мы даже не поговорили сегодня. Ни слова. Ни одной из тех странных фраз, в которых между строк больше, чем в целых разговорах других людей.  Становится тоскливо. По-глупому. Неожиданно. Словно что-то тихо скребется изнутри, не находя выхода. Не должно быть так. Я не должна хотеть, чтобы он сказал хоть что-то. Чтобы подошел. Чтобы задержался. Это слабость. Это не мое. Но даже собственный мозг спорит со мной – или просто отказывается слушаться. Я лежу, глядя в потолок, и пытаюсь не думать, но каждая мысль все равно сводится к нему, как будто все внутри давно свернулось в спираль, и центр – он.  В комнате темнеет, медленно, липко. Я слышу, как гаснут шаги – Анн, Арису, Куина, Усаги затихают за своими дверьми. Дом словно замирает, втягивая себя в ночь. Кусаю губу – раздраженно, бессмысленно, до крови. Думаю слишком много, и все это – бесполезно.  Через какое-то время я слышу, как Чишия ложится на свою кровать. За стенкой. Так близко, что я почти чувствую, как матрас под ним прогибается. Притяжение все еще цепляется за меня с той же силой, не ослабевает, только глубже прорастает под кожу. Я заставляю себя не двигаться, просто лежать, просто дышать. Не сорваться.  Час, может больше, я смотрю на стены, будто они могут дать ответ. В комнате тихо, только мое собственное дыхание, ровное, нарочито спокойное. И все равно сердце стучит слишком громко. Слишком быстро. Словно оно давно уже выбрало – вопреки здравому смыслу.  Кажется, проходит еще полчаса – время становится вязким, как мед, только вместо сладости во рту горчит раздражение. Я ворочаюсь, сначала медленно, потом почти нервно, словно смена положения тела способна вытолкнуть из головы мысли, которым не должно быть там места. Но внутри все клокочет, не утихает – не страх, не тревога, нет. Скорее… адреналин, мерзкая его разновидность, когда вроде бы все спокойно, но организм почему-то ведет себя так, будто надо бежать или драться.  Бред какой-то. Я пытаюсь убедить себя, что Чишия уже спит. Что он, как всегда, отстранен, холоден, что ему все равно – на меня, на это слияние, на то, как меня мотает изнутри. Я для него наверняка просто объект, интересный эксперимент, сверхъестественное существо. Наверное, так и надо. Наверное, правильно. Но почему все внутри протестует?  И вот – я слышу за стенкой тихий вздох, протяжный, ленивый, такой… живой. Как будто он все это время тоже не спал. И, честно говоря, я срываюсь. Резко сажусь на кровати, замираю на пару секунд – короткий момент, когда можно было бы передумать.  Но я встаю, подхожу к двери, открываю ее как можно тише, будто это может спасти мое лицо от очередного удара по самолюбию. Шаги в коридоре – мягкие, глухие. Я подхожу ближе к его двери и прислушиваюсь – молчит. Наверное, спит. Наверное, я все выдумала.  Что я вообще делаю? Веду себя как дурочка.  Нет, хуже – как какая-то наивная школьница, которой подбросили сердце и не объяснили, как с ним жить. Резко разворачиваюсь, уже делаю шаг к своей квартире, как вдруг: – Заходи, дурочка. – доносится из-за двери его голос, ленивый, беззлобный, и оттого еще более обидный.  Я замираю. Жмурюсь. И с отвращением к самой себе шлепаю себя ладонью по лбу – не больно, просто чтобы не заорать в голос. Браво, Нацумэ. Выдала все с потрохами своими же мыслями. Просто идиотка.  Разворачиваюсь, тихо, почти крадучись, снова подхожу к его двери. Рука сама тянется к ручке. Щелкаю замком, приоткрываю – и, конечно же, захожу. Потому что иначе будет хуже. Потому что он – яд, а я уже привыкла к вкусу.  Я прохожу в его комнату. Та же планировка, как у меня, только все словно отражено в зеркале – даже воздух здесь кажется немного другим, как будто насыщен чем-то мягким, будто здесь дышать легче. Чишия лежит на кровати, растрепанный, с чуть прищуренными глазами, словно и правда почти спал, но я вижу – нет.  Он смотрит на меня – не азартно, не с тем ехидным интересом, за который мне все время хочется его ударить. В этом взгляде что-то другое – теплое, тихое, такое, от чего внутри все на секунду замирает, как при падении с высоты, когда земля близко, но ты все еще летишь.  – Я знаю, что это глупо. – выдыхаю, – Но не смей насмехаться.  – Это не глупо, Рин. – отвечает он, как-то слишком уверенно.  Я аккуратно сажусь на край его кровати, проверяя, не разрушу ли сейчас что-то важное. Смотрю на него, и все во мне, каждая искра, каждый обрывок сомнений – кричит, что я на правильном месте. Что здесь – рядом с ним – хорошо.  Чишия опускает взгляд, и я вижу на его губах слабую, почти незаметную улыбку. Кажется, он тоже чувствует это. Кажется, это не только во мне. Я делаю глубокий вдох, наполняю грудь воздухом до боли в ребрах, а потом выдыхаю – медленно, с облегчением, которое неосознанно скапливалось весь день. Тишина почти ласковая.  – Мне не спится. – говорю я, глядя в стену, потому что смотреть на него слишком рискованно.  – Мне тоже. – отвечает он, и голос у него низкий, тихий, без намека на иронию.  Я просто сажусь ближе, почти вплотную, опираясь на подушку рядом с ним. Смотрю на его руку. Бессмысленно, конечно. Хочется дотронуться. Но я этого не делаю. Вместо этого – говорю.  – Ты, наверное, тоже много думал сегодня. – вырывается из меня.  – Постоянно. – спокойно отвечает, – Я вспоминал кое-что.  Мне становится интересно – не потому что хочу лезть в душу, просто странно слышать от него, что он что-то вспоминал. Я боковым зрением ловлю, как у него поднимается грудная клетка: размеренно, спокойно, будто все под контролем. Хотя я то знаю – если Чишия и дышит спокойно, это еще не значит, что у него в голове не штормит.  – Что? – спрашиваю, все еще глядя на его руку.  Он не сразу отвечает, словно фильтрует слова, примеряет их к ситуации.  – Ты сказала… что убила почти всех. Пять лет назад. – тихо говорит, – Почему тебя не поймали?  Я замираю, потом опускаю взгляд. Пальцы сжимаются не от страха, а от памяти – не очень приятной.  – Я очнулась в огне. – произношу, – Наверное, в полиции решили, что это был несчастный случай, а я просто выжила. Какое-то счастливое совпадение.  Чишия щурится – я чувствую это даже без прямого взгляда.  – А камеры? – уточняет, – Что-то не сходится.  Я хмурюсь. Меня уже и саму начинало это бесить, но тогда было не до разбирательств. Не словили – и на этом спасибо. – Сгорели, скорее всего. Или им помогли сгореть. Откуда мне знать?  Он снова замолкает. Но это не «я закончил». Это «я думаю». У Чишии вообще весь лоб, кажется, отлит из каких-то аналитических складок – я вижу, как в нем что-то щелкает. Как будто каждое слово выстраивается у него в схему, в которой я просто один из пунктов, пусть и ярко подсвеченный.  – Кто поместил тебя туда? – спрашивает, голос все такой же ровный.  Я морщусь. Не потому что больно – просто вопрос слишком прямой. Он задевает. Я колеблюсь, молчание тянется. И все же, в какой-то момент выдыхаю, тихо, почти бесшумно:  – Я сама.  Словно отрываю пластырь, давно прилипший ко всему. Чишия поворачивает голову, смотрит на меня и вскидывает брови.  – Почему?  Я поджимаю губы, пытаясь не закатить глаза – от самой себя, от этого разговора, от его дурацких вопросов. Но, странное дело, хочется говорить. Хочется, чтобы он знал.  – Моя мама умерла. И мне было недостаточно больно. – говорю это так, будто читаю чужую биографию, будто не про себя, будто ничего важного, – Тогда я решила, что со мной что-то не так.  Его лицо словно обесточивается – ни циничной усмешки, ни привычного оценивающего прищура. Он и правда не ждал, что ответ окажется таким беззащитно-простым. На секунду мне почти неудобно за эту слабость, выставленную напоказ, но отступать поздно.  – Люди придумывают, как надо горевать. – наконец произносит, – А ты просто была собой. Это не значит, что с тобой что-то не так.  Я позволяю себе улыбнуться. Ответ, конечно, в его духе – факты, и никакой жалости – и от этого становится легче. В груди что-то странно смягчается, мешая держать себя в привычной колючей форме.  – Я тогда думала, что психотерапия - это про помощь. – говорю медленно, почти без интонации, – Диагноз, таблетки, разговоры по душам. Классика.  Замолкаю на секунду, разглядывая складки на одеяле, как будто там есть что-то, что я раньше не замечала.  – Но, очевидно, вышло по-другому. – добавляю.  Пальцы сами начинают вырисовывать из ткани какие-то узоры. Просто чтобы было чем занять руки, пока я говорю. Или чтобы не смотреть на него. Но, судя по тишине, он наблюдает за мной. Внимательно. Непрерывно.  – Расскажи. – произносит он тихо, не давя.  – Сначала ко мне относились вроде бы нормально. Может, сочувствовали моей утрате. – начинаю, будто ждала команды, – Я даже соглашалась принимать таблетки, которыми они пичкают пациентов.  Поджимаю губы, делая паузу. Чишия ждет, дышит негромко, не перебивает. Просто сидит рядом – и, почему-то, это дает ощущение, что можно говорить дальше.  – Но мой внутренний голос быстро убедил меня в том, что таблетки делают только хуже. И когда я перестала их принимать, то начала замечать, что происходит вокруг.  Голос все еще ровный. Ни тени жалости к себе. Потому что я все это уже пережевывала внутри себя. Сотни раз. А теперь просто рассказываю, словно это медицинский отчет, словно все это было с кем-то другим. Только пальцы все еще чертят линии по одеялу, как будто пытаются выцарапать из ткани выход.  – Когда я отказывалась от таблеток, они писали в карточке: «повышенное сопротивление». – криво усмехаюсь, – Когда не улыбалась на группах - «асоциальная». Когда просто молчала - «нарциссическая отстраненность». Все, что выходило за рамки, превращалось в диагноз.  Я смотрю на стену – белую, скучную, как больничные стены – и усмехаюсь, не потому что смешно, а потому что уже не болит. Только хрустит внутри, как старая кость, плохо сросшаяся.  – И самое забавное, наверное, то, как легко в этой системе перестаешь быть человеком. Просто подопытный кролик, объект, овощ, с которым делают, что хотят.  Чишия опускает взгляд – он явно что-то обрабатывает, что-то выстраивает у себя в голове, как всегда. Может, анализирует мои слова, может, просто не знает, как на них реагировать. Или, как вариант, делает вид, что не знает.  – Что с тобой делали? – склоняет голову чуть набок, голос тихий, почти осторожный.  Я хмурюсь, бросая взгляд на свои руки. Они выглядят так, будто принадлежат другому человеку. Слишком чистые. Словно на них нет того, что на самом деле есть. Что приплыло и въелось под кожу. И в голову, как назло, не приходит ничего хорошего. Только те обрывки, от которых хотелось бы отказаться – добровольно и навсегда.  Молчу несколько секунд, потому что просто не хочу возвращаться туда. Это гниль. Это слабость. Это уязвимость, которую так старательно прятала.  Чишия, видимо, что-то считывает по выражению моего лица – может, по паузе, по тому, как я не двигаюсь. Он медленно, бесшумно, будто боится спугнуть, убирает прядь волос с моего лица за ухо. Движение аккуратное, почти нежное. Почти – потому что ничего нежного в этой теме нет.  – Тебя кто-то трогал? – спрашивает он.  И я замираю. Как будто его слова – не вопрос, а выстрел. Негромкий, но меткий. В точку. Я вжимаюсь в кровать, чуть приподнимаю плечи, неосознанно, как собака, которую вот-вот ударят. Смешно. Я же давно не там. Но это все еще работает. Сглатываю, делаю вдох.  – Когда им наскучило мое поведение… – говорю, глядя куда-то мимо, – Тогда началась настоящая работа по «коррекции поведения». Так это у них называлось. По документам.  Слова звучат не то чтобы тяжело – скорее, с раздражением. Я не хочу их произносить. Но если уже начала – пусть звучат.  Чишия напрягается – вижу это краем глаза. Он не двигается, как будто замер. Потому что слушает, внимает. И это, черт подери, странно – но в этом есть что-то невыносимое.  – Меня забирали в одиночную. В первый раз я даже выдохнула с облегчением, потому что настала тишина. Но она длилась ровно до тех пор, пока не пришел он.  Все еще не смотрю на Чишию. Не хочу. Потому что его взгляд сейчас не просто смотрит. Он сверлит. Не в меня – в саму суть. В этот чертов дом, в бетон, в стены, в то место, где когда-то были мои нервы. Касаюсь запястья, подушечкой пальца стираю с кожи воображаемый след – тонкую красную нитку, которой уже нет, но тело помнит. Рефлекс. Неосознанность. Как чешется шрам даже тогда, когда он зажил.  – Главный психотерапевт. Он говорил, что это часть терапии. Что я сама просила. – говорю, с усмешкой в голосе, – Не спрашивал. Да и выбора у меня не было. Мою волю разрушали.  Я все-таки поднимаю на него взгляд. Впервые за весь этот разговор. Чишия сжимает челюсть, словно удерживает под кожей что-то, что не должно вырваться наружу. Легкий прищур. Внимание сконцентрировано до предела – не моргает, вглядывается в мое лицо, будто пытается вычитать по губам то, что я не сказала вслух.  – Ну, а остальное ты и так знаешь. – произношу, почти шепотом, но четко.  Он выдыхает, качает головой – резко, словно отсекает что-то – и говорит с той самой твердостью, из-за которой иногда хочется ему довериться:  – Никто не должен был прикасаться к тебе без твоего согласия. Никогда.  Я замираю. Смотрю на него, в глаза – темные, чуть блестящие; затем ниже – на губы, плотно сжатые, будто каждое слово дается ценой боли.  – Ну, а ты? – мой голос сам выходит наружу, тихий, почти спокойный, – Ты же тоже… касался без моего согласия. Пусть и не своими руками.  Чишия приподнимается, спина прямая, взгляд – как у человека, который больше не играет.  – Это не одно и то же. – говорит он твердо, без привычной ленивой полуулыбки, без отстраненности.  Я усмехаюсь – коротко, беззвучно, разбито, словно этот смех склеен из обломков и сразу же развалился.  – Конечно. – тихо произношу, – Ты всего лишь напомнил мне, как легко сломать…  – Тише… – перебивает он, и голос у него какой-то странный - почти мягкий, будто он впервые не спорит, а бережет.  Чишия протягивает руку – медленно, без резкости – и перехватывает мое запястье. То самое, с которого я последние пару минут пыталась стереть невидимую память. Его пальцы ложатся аккуратно, сдержанно, но словно говорят больше, чем он умеет сказать словами. Я замираю, не дергаюсь, просто смотрю ему в глаза. И тогда он произносит – тихо, почти на выдохе:  – Прости меня.  У меня сбивается дыхание. Не резко, не демонстративно – просто чуть чаще, чуть глубже, будто воздух стал плотнее. Я не могу оторвать взгляд от его лица, от линии скулы, от чуть опущенных ресниц. Но я все равно жду. Не потому что не могу, а потому что не хочу быть той, кто делает первый шаг. Пусть это будет его. Пусть он решит. Я слишком хорошо знаю, каково это – когда соглашаешься на прикосновение только потому, что так надо, а не потому, что действительно хочешь.  Я просто киваю в ответ на его «прости». Без лишних слов, без театра. Чишия знает, что значит этот кивок. Но притяжение не утихает. Оно стучит в висках, дрожит под кожей, проскальзывает между ребер, особенно сейчас – когда он так близко, когда держит мою руку, без причины, как будто сам не может отпустить. И, возможно, не хочет.  Я замечаю, как в нем что-то сдвигается, едва ощутимо, как внутренний толчок, когда ты понимаешь, что больше не можешь стоять на месте. Его взгляд соскальзывает вниз, на мои губы. Он сглатывает – не театрально, а словно сам не осознает. Пульс на его шее дергается, ритмично, чуть быстрее, чем раньше. Я почти чувствую, как напряжение стягивает его изнутри – как будто в нем спорят две половины, и одна из них все-таки выигрывает.  И в последний момент я вижу, как Чишия тянется – медленно, без нажима, без резкости, словно проверяет, можно ли. И я закрываю глаза. Потому что слишком. Его губы касаются моих, нежно, почти невесомо, словно это все сон. Но от этого по телу, как по проводке, проходит короткое замыкание. Внутри что-то вспыхивает – резко, ослепительно, как будто внутри груди распахнули створки и туда кто-то бросил фейерверк. Тепло, остро, живо, по-настоящему.  Я чувствую, как он замирает, не углубляя поцелуй, просто остается рядом, словно ждет, не торопит, не требует. И от этого внутри все дрожит еще сильнее. Я тянусь ближе сама, почти инстинктивно, потому что мне вдруг не хватает – этого прикосновения, этой осторожности, этого странного ощущения, что меня держат, но не сжимают.  Я касаюсь его лица – медленно, ладонью к щеке, чувствуя под пальцами тепло кожи. Чишия чуть наклоняет голову, чуть сильнее прижимаясь губами к моим, все еще нежно. И это «почти» в его движениях – оно самое красивое. Как будто он боится разрушить что-то слишком хрупкое, и я не против быть этим хрупким. Хотя бы сейчас.  Его рука осторожно ложится мне на талию, пальцы цепляются за ткань моей футболки, словно ищут, за что уцепиться, чтобы не провалиться совсем. Вторая поднимается к моему лицу – тепло его ладони у щеки почти обжигает. Он касается большим пальцем скулы, и внутри начинает кружиться, как от перегрева.  Я едва слышно выдыхаю ему в губы, не открывая глаз. Все тело будто замирает в этом моменте – и только сердце барабанит так громко, что я уверена, он слышит. Или чувствует, кожей, как и я – все до последнего.  Я прижимаюсь к нему чуть ближе, ладонью обхватываю его шею, чувствую тонкую линию мышц под кожей, пульс – живой, горячий, и все это – слишком настоящее. Поцелуй углубляется, но не теряет этой мягкости. В нем нет голода, только желание остаться. Побыть рядом. Понять. Дышать одинаково.  И впервые за долго время мне не страшно, что кто-то видит меня такой. Не собранной. Не колючей. Настоящей.