Морская пена

      Душный карибский вечер плавно переходил в ночь. Стрекотали насекомые, кричали птицы, но близ дома губернатора Ямайки их заглушал небольшой оркестр. Из окон лился свет, в доме проходил светский прием по случаю пополнения местной эскадры прекрасным кораблем "Решительный". С кораблем прибыл капитан Греймор, седеющий военный с ворохом последних на тот момент Лондонских сплетен. Весь вечер вокруг него вились то одни, то другие дамы, плантаторы и офицеры попеременно втягивали его в разговор. Греймор сыпал шутками и любезностями, игриво вертел в пальцах ножку бокала и всячески удовлетворял любопытство собеседников преукрашенными подробностями под смех и улыбки.       Но долгий вечер утомил некоторых гостей. Мадам Хардинг уже сослалась на слабое здоровье, и вместе с дочерьми Эвелин и Гретой покинули губернатора. Мистер Мейсон, зажиточный купец, расположился в дальнем кресле, с сигарой наблюдая за залом. Он уже слышал все эти истории из третьих уст, но был изрядно расстроен, что капитан вытеснил его из беседы. Наконец, командор Норрингтон, и так не слывший большим любителем светского, терпеливо играл роль вежливого декора большей стены. Его личные социальные часы отсчитывали время, когда уход не покажется пренебрежением к событию или капитану. Именно Норрингтону придется разбираться со всей документацией, связанной с новым назначением. Ему хотелось просто выспаться, в тишине и покое, и приняться за честную работу. Но капитан Греймор не задержится здесь надолго, он был связующим звеном, и скоро вернётся в Адмиралтейство. После провала с "Жемчужиной" Норрингтону не нужен был недовольный сплетник в самом сердце ВМС, и поэтому он терпеливо оказывал любезность своего присутствия. Время растягивалось, приобретая невозможные очертания. Шум голосов сливался в разветвляющиеся потоки, будто дельта огромной реки.       Оркестр звучал приглушенно, а свет добился на тысячи неясных осколков и заливал ими весь зал. Норрингтон уже почти не слышал и не видел, хотелось выйти на балкон, но что-то в обстановке вызывало смутное беспокойство, как признаки шторма, который ещё не виден глазу, но чувствуется сердцем моряка. Мужчина оглядел зал, полагаясь на это ощущение. Собрал силы, чтобы вникнуть в происходящее. Вслушался. Тихая мелодия разливалась по залу среди всех голосов. Но оркестр играл весело. Только странно невпопад звучал клавесин. Клавесин, которого не было в комнате. Кажется, в соседней. Кто-то из гостей?       Командор наметанным взглядом окинул комнату. Десять, двенадцать. Трое ушли. Все на месте. Играет слуга? Вторженец?       Джеймс Норрингтон сосредоточенно направился в соседний зал. Рука привычно легла на шпагу. Музыка приближалась, заглушая все прочие звуки. Или, может быть, она сама по себе становилась громче.       Там, на воде…       Там, на воде, кто-то тоже танцует один.       Там, на воде…       Кто-то тоже один…       Печальный женский голос лился, не отражаясь от стен. Пропитанный тоской и одиночеством, отражающимися в каждой ноте. Больше музыки, чем слов.       Больше чувств, чем мелодии. Больше…       Размеренный ритм дрогнул перед новым куплетом, и Джеймс потерял дыхание, войдя в двери. В центре комнаты, за резным кипарисовым клавесином, сидела она. Девушка неземной красоты. Она была к Джеймсу в полоборота, и ему был различим лишь изгиб плеча, лёгкая осанка, несколько локонов, спадающих по затылку. И руки, изящные руки с длинными пальцами, извлекающие из инструмента эти прекрасные невозможные звуки.       …. под бесконечным дождем Молясь на запотевший флаг.       И когда закроют шторы, кто-то всплакнет, Тихо соскребая капли, чтоб не мешать       Верить в то, что пройдет Это глупое желание ждать       Музыку.       Там, на воде….       Она продолжала, и Джеймс стоял, не двигаясь, едва дыша. Напади на него кто сейчас, он бы не шелохнулся, боясь нарушить видение. Он не заметил, как подошли, такие же зачарованные, остальные гости. Стоял и слушал, стоял и слушал, как наполняется пространство тоской.       С последним аккордом видение дрогнуло, но не развеялось. Незнакомка встала. Морской пеной упало длинное белое платье, ветряным перезвоном зазвучали жемчужные нити. Свет сотен свечей отразился в светлых глазах, и на прекрасном лице пролегла нежная улыбка.       Конверт. Для Джеймса Лоуренса Норрингтона. Я полагаю, это Вы? Он едва нашел силы кивнуть. Потом опомнился.       Да, мисс…       Уайтшелл, мистер Норрингтон.       Девушка изящно протянула пергаментный конверт, запечатанный темным красным сургучом. Печать на конверте изображала летящего над морем воробья. Пальцы Джеймса замерли над конвертом. Воробья.       Он вскинул взгляд.       От Капитана Воробья. В этом есть проблема? – непонимающе спросила она.       Норрингтон моргнул. Невежливо уставился. Потом моргнул ещё раз, медленнее и с большей силой, будто надеясь изменить что-то в своем восприятии реальности.       Ни реальность, ни восприятие не изменились.       Да. Я полагаю. Вы уверены, что не ошиблись получателем?       Совершенно уверена, командор. Капитан Воробей разыскал меня специально для выполнения этого поручения, так как понимал, что никто из его… привычного окружения не подойдет. Прошу, примите письмо. Я должна Капитану услугу. Она будет покрыта этим поручением.       Если Вы ждёте, я полагаю, требуется ответ?       Совершенно верно.       Я не веду переписку с пиратами.       Ответ может быть устным. Кроме того, Вы можете воспринимать это письмо как официальное. Не было бы никаких причин устраивать все эти сложности, если бы оно не было таковым. Прошу, примите письмо.       Джеймс ещё раз взглянул на конверт. Простое, в сущности дело. Но переписка с пиратом… Впрочем, были ли у него сейчас варианты? Никто не простит ему, если в письме угроза или ультиматум, если игнорирование письма приведет к неведению. Если там какая-нибудь глупость, что будет более ожидаемо… Что ж, Джеймс пытался быть вежливым. Пират поплатится.       О том, какой страшный долг мог быть у очевидно благородной и благовоспитанной девушки негодяю и мошеннику Норрингтон старательно пытался не думать.       С этим он сомкнул пальцы на конверте и потянул на себя. Мисс Уайтшелл очевидно облегченно выдохнула, хоть и постаралась это скрыть. Зрители наклонились ближе.       В тот же миг, когда Норрингтон сорвал печать, взгляд девушки метнулся к собравшимся, поза её стала жесткой. Зал отпрянул как один человек. Лишь двое остались на месте: Норрингтон, ещё державший взгляд на письме, и капитан Греймор. Бледный как сама смерть.       Джеймс спешно посмотрел вверх, и увидел с ужасом христианина, как леди Уайтшелл сползала синеющая кожа. Пузырилась плоть, обнажались кости. Белые, белые как створки ракушек. Волосы её поднялись, влекомые невидимой волной. С пальцев и складок капала сероватая вода, и комнату наполнил запах штормового побережья. Гниющие водоросли, холодные туши, мрак. И множество крошечных существ, копошащихся в прибое.       Ты, – замогильно разнеслось по залу.       Утопленница, а это могла быть только она, сделала шаг к капитану, но удерживаемая некой силой, остановилась. Стояла, каменная, не двигаясь, только развевались волосы и лоскуты платья. Смотрела не мигая на капитана мутными мертвыми глазами. Смотрела со жгучей потусторонней ненавистью. А потом медленно, невыносимо медленно и с видимым усилием начала отворачиваться от него – сначала головой, и только после взглядом. С каждым крохотным изменением положения менялся и её облик. Смерть отступала на глазах, оставляя совершенство мягкой кожи и легкость белых шелков.       Норрингтон встретил её отстраненный взгляд, и увидел, как он постепенно сменяется осознанным. Печальная решимость пролегла по чертам девушки прежде чем она снова заговорила. Снова нормально.       Командор Норрингтон. Разрешите подать прошение о расследовании в отношении капитана Греймора по факту превышения полномочий и       невыполнения своих обязанностей с семнадцатого по двадцать второе числа мая месяца одна тысяча семьсот пятьдесят третьего года по вашему календарю.       Принимаю, мисс, – сдавленно произнес он.       Благодарю, командор. Это действительно избавляет меня от многих неприятных действий, свидетелями которых мы могли стать. Искренне надеюсь, что справедливость восторжествует.       Кто-то в толпе нервно вдохнул, издав при этом неприятный задыхающийся звук. Молчаливое понимание пронеслось над собравшимися.       Если Вы не против, я удалюсь для изучения письма и составления ответа. Если Вас не затруднит, я бы просил Вас, мисс, пройти со мной или покинуть зал. Кажется, теперь, Ваше присутствие несколько излишне волнует публику.       Конечно. Прошу дать ответ до конца ночи. В остальном я полагаюсь на Вашу честность. В этом отношении Вас рекомендовали мне как человека безупречной репутации.       Я польщен.       Стараясь сдерживать ошеломление, Джеймс Норрингтон уже повернулся, чтобы удалиться в кабинет, как вдруг вспомнил одну мысль. Развернулся.       Прошу прощения, если это не будет грубо с моей стороны…       Продолжайте.       Каким образом так получилось, что Вы передаете письмо от капитана Воробья?       О, это совершенно просто, командор. Кроме того, что он действительно когда-то мне помог, подробности чего я предпочту не раскрывать, в наших кругах широко известно, что Джек – добрый брат утопленницам и русалкам. Я не могла бы не помочь ему, едва миновавшему вечных объятий Матери-моря.       Она одарила Джеймса лёгкой улыбкой, первой настоящей улыбкой за весь вечер, улыбкой, свет которой коснулся её глаз.       Я подожду Вас в саду. Не смею более задерживать.       С этими словами она развернулась и плавно ушла, и Джеймс только сейчас снова нашёл слова.       Капитан Греймор. В Ваш адрес предъявлено серьёзное обвинение, Вам запрещено покидать Порт-Роял до полного окончания расследования.       Губернатор Суонн. Разрешите воспользоваться Вашим кабинетом.       Конечно, мой мальчик, конечно.       Оцепенение покинуло присутствующих, только когда за командором щелкнула тяжёлая дверь. Всем надо было выпить.