Пиццерия мести

Пыль висела в воздухе густым, удушающим саваном, оседая на потрескавшейся земле и двух фигурах, прижавшихся к огромному, шершавому валуну. Мир вокруг был выжженным и безмолвным, лишь далекий гул разрушенного города нарушал тишину. За камнем дышали, точнее, задыхались, двое мужчин. Гость, бывший военный, лицо его, обычно непроницаемое, было искажено гримасой усталости и напряжения. Его камуфляж порван в нескольких местах, под ним виднелись царапины. Коротко стриженные синие волосы покрыты слоем серой пыли, а в глазах, привыкших оценивать угрозы, горел огонь чистого, животного страха. Он крепко сжимал в руке импровизированное оружие – тяжелый кусок арматуры, края которого были заточены о камни. Рядом с ним, прижавшись спиной к холодному камню, сидел 007n7, известный когда-то под псевдонимом Севен. Его темные каштановые волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь беспорядочно падали на лоб, смешавшись с потом и грязью. Очки с толстыми линзами были едва прозрачны под слоем пыли, за ними блестели широко открытые карие глаза, полные паники и глубочайшего раскаяния. Его голубая рубашка превратилась в лохмотья, темные брюки были порваны у колен. Он дрожал, не от холода, а от адреналина и ужаса. Они молчали, прислушиваясь. Только тяжелое, прерывистое дыхание нарушало тишину. Гость резко поднял руку, призывая к абсолютной тишине. Севен замер, вжавшись в камень. Откуда-то издалека донесся звук – негромкий, но леденящий душу. Скрип… скрип… скрип… Металл, волочащийся по камням. И тихое, прерывистое напевание, больше похожее на бормотание безумца. — Он близко, — прошептал Гость, его голос был хриплым от напряжения и пыли. — Готовься. Если он обойдет камень слева, я беру первый удар. Ты — вправо. Беги. Не оглядывайся. Севен кивнул, но его взгляд был пустым, устремленным в пыльную землю у его ног. На его лице отражалась невыносимая тяжесть вины. Он сглотнул ком в горле. — Гость… — его голос сорвался, едва слышный. — Это… это все моя вина. Если бы я… если бы я тогда…

* * *

Видение прошлого нахлынуло на Севена, яркое и болезненное, как свежий ожог. Не пыльные руины, а яркий, шумный мир пиццерии «Builder Brothers Pizza». Запах дрожжевого теста, томатного соуса и расплавленного сыра. Веселый гул посетителей, звон посуды, музыка из колонок. И Эллиот. Не тот окровавленный маньяк, что преследовал их сейчас, а живой, улыбчивый, невероятно трудолюбивый парень. Его длинные, соломенного цвета волосы были аккуратно собраны в хвост, чтобы не мешать работе. Голубые глаза тогда светились добродушием и легкой усталостью от бесконечной суеты. Он был двигателем пиццерии. Он замешивал тесто с почти балетной грацией, раскатывал его в идеальные круги, ловко подкидывая в воздух. Он управлял печью, выхватывая из раскаленного чрева пузырящиеся шедевры. Он разносил заказы, мыл горы посуды, улыбался капризным клиентам, успокаивал поваров. Пиццерия была его миром, его смыслом, его домом. Он был там всем. А потом появился c00lkidd. Маленький, не по годам смышленый мальчишка, которого Севен, тогда еще 007n7, грозный хакер-эксплуататор, сеявший хаос в цифровых сетях, нашел однажды холодной ночью на пороге своего убежища. Мальчик, брошенный и напуганный. В тот момент что-то в Севене сломалось, а что-то – родилось. Он ушел из подполья. Он стал отцом. Он хотел дать c00lkidd нормальную жизнь, вдали от клавиатур и взломанных серверов. Но прошлое не отпускает так просто. Гены? Воспитание в тени легендарного хакера? Просто врожденная склонность к разрушению? C00lkidd вырос. И он начал творить свой собственный, маленький хаос. Его любимой мишенью стала «Builder Brothers Pizza». То сбой в системе онлайн-заказов, обрушивший горы теста на кухню. То взлом касс, выплевывающих чековую ленту с оскорбительными мемами вместо суммы. То загадочное отключение света в самый разгар вечера пятницы. То перепрограммирование робота-уборщика, устроившего гонки по залу с ведром грязной воды. Эллиот был на передовой этого безумия. Он вытирал разлитую воду, успокаивал разъяренных клиентов, разбирал горы ложных заказов, чинил сломанное оборудование после очередной «шутки». Он не злился на мальчишку сначала, видя в нем лишь хулигана. Но хаос нарастал. Убытки пиццерии росли. Нервы Эллиота истончались. И однажды случилось непоправимое. C00lkidd, решив устроить «эпик фейл», взломал систему управления печью. Он думал, это будет смешно – если пиццы вдруг начнут вылетать из печи, как фрисби. Но алгоритм дал сбой. Не пиццы полетели. Произошел перегрев, замыкание. Вспыхнул пожар. Быстро, яростно. Огненный шквал поглотил кухню, зал, все, что было дорого Эллиоту. Его дом. Его смысл. Его жизнь. Пожарные приехали слишком поздно. «Builder Brothers Pizza» превратилась в обугленные руины. Братья-владельцы, сломленные, уехали. Коллеги разбежались. Остался только Эллиот. Стоял перед дымящимися руинами, его некогда чистый белый фартук покрылся сажей и… первой каплей чужой крови, когда он в ярости разбил кулаком уцелевшее окно. В его голубых глазах, таких добрых раньше, что-то погасло. Что-то сломалось навсегда. И зажглось новое – ледяное, нечеловеческое пламя абсолютной, всепоглощающей ярости. Ярости, направленной на источник хаоса. На c00lkidd. И на его отца. На Севена. Ведь именно Севен породил этого маленького разрушителя, принес его в мир. Именно Севен был корнем зла. Севен, узнав о пожаре, понял, что натворил его сын. Он пытался помочь, послать деньги, но было поздно. Эллиот исчез. А потом по городу поползли слухи. Слухи о призраке в окровавленном фартуке, бродящем по руинам и выслеживающем двух конкретных людей. О слухах Севен узнал слишком поздно. Эллиот уже вышел на охоту.

* * *

— …Если бы я не подобрал его тогда… если бы я был лучше… сильнее… смог контролировать… — Севен бормотал, глядя на свои дрожащие, испачканные в пыли руки. Слезы, смешиваясь с грязью, оставляли белые дорожки на его щеках. — Я хотел… хотел только дать ему дом… а принес только разрушение. Тебе… тебе не надо было ввязываться, Гость. Теперь ты здесь из-за меня… Гость резко повернулся к нему. В его взгляде не было упрека, лишь усталая решимость выжить. — Заткнись, Севен, — прошипел он. — Сожаления потом. Сейчас – выжить. Это не твоя вина в том смысле, что ты не хотел этого. Но он выбрал свою дорогу. Мы должны выбраться. Концентрируйся! Но Севен был сломлен морально. Груз вины давил сильнее, чем страх перед преследователем. Он снова уставился в землю. — Я… я не могу… он прав… я заслужил… СКРИИИП! Звук стал громким, резким, прямо за камнем. Металл царапал камень. Бормотание превратилось в низкий, безумный хохот. — Нашел! — пронзительный, истеричный голос Эллиота прозвучал как нож по стеклу. Гость не раздумывал. Он рванулся из-за укрытия влево, как и планировал, с ревом поднимая свою арматуру. «Беги!» — заорал он Севену, голос сорвался на крик. Севен инстинктивно метнулся вправо. Его ноги подкосились от страха, он едва не упал, но инстинкт самосохранения заставил их двигаться. Эллиот стоял перед Гостем. Вид его был кошмарен. Длинные грязные блондинистые волосы выбились из хвоста, обрамляя лицо, искаженное гримасой чистой, необузданной ненависти и восторга от погони. Голубые глаза горели безумием, как два куска льда, освещенных изнутри адским пламенем. Его красная рубашка была пропитана потом, грязью и темными, запекшимися пятнами крови. Поверх нее – тот самый белый фартук, некогда символ его честного труда, теперь превратившийся в ужасающий холст: он был пропитан кровью до красно-бурого цвета, местами жесткий от засохших подтеков. А в его руке… в его руке был Инструмент. Большой, тяжелый, круглый разделочный нож для пиццы, но это было орудие пыток. Лезвие, обычно тупое для резки теста, было заточено до бритвенной остроты и утыкано по краю острыми, ржавыми шипами, словно зубы акулы. Весь нож, от кончика до рукояти, был покрыт свежей и старой кровью, она сочилась по лезвию и капала на пыльную землю. — Где он?! — завопил Эллиот, его голос хрипел от нечеловеческого напряжения. — Где мой подарок?! Где СЕВЕН?! Он не стал ждать ответа. С диким воплем Эллиот ринулся на Гостя, занося свой ужасающий нож широким, размашистым ударом. Не для резки пиццы. Для разрубания плоти. Гость был солдатом. Рефлексы, выкованные в боях, сработали. Он не пытался парировать страшное оружие – он поставил блок. Арматура встретила нож с лязгом и снопом искр. Сила удара отбросила Гостя на шаг назад, он почувствовал, как ударная волна прошла по его рукам до самых плеч. Эллиот не остановился. Он наносил удар за ударом – рубящие, режущие, колющие движения своим монструозным ножом, смешивая техники резки теста с приемами уличного боя. Каждый удар сопровождался безумным хохотом или проклятиями. — ТЫ ЗАЩИЩАЕШЬ ЕГО?! ПРЕДАТЕЛЬ! ТЫ ПОМОГАЕШЬ УБИЙЦЕ МОЕГО ДОМА! МОЕЙ ЖИЗНИ! Гость отступал, парируя, уворачиваясь. Он был силен, опытен, но Эллиот двигался с яростью демона, его атаки были непредсказуемы, полны дикой энергии разрушения. Пыль вихрем поднималась вокруг сражающихся. Шипы ножа оставляли рваные царапины на арматуре, однажды едва не зацепив руку Гостя. Севен, добежав до следующего укрытия – груды обломков, оглянулся. Он видел, как Гость, этот сильный, несгибаемый человек, отбивается от безумного вихря, которым был Эллиот. Вина сжала его сердце ледяным кольцом. — Беги, Севен! ДА БЕГИ ЖЕ! — закричал Гость снова, отбивая очередной удар, который мог бы раскроить ему череп. В его голосе была не просьба, а приказ. Приказ человека, знающего, что его время истекло. Севен заколебался. Бежать? Оставить Гостя? Но остаться – значило умереть обоим. Или… или отдать себя Эллиоту? Может, так будет справедливо?

* * *

Его колебание длилось секунду. Слишком долго. Эллиот, видя момент нерешительности Севена, воспользовался малейшим ослаблением давления Гостя. Вместо очередного удара ножом он резко шагнул вперед, в зону досягаемости. Его свободная рука, сильная и быстрая, как клешня, рванулась вперед. Пальцы впились в горло Гостя с такой силой, что хрустнули хрящи. — АААРГХ! — Гость захрипел, глаза вылезли из орбит. Арматура выпала из его ослабевших пальцев. Эллиот, не переставая дико улыбаться, с легкостью поднял бывшего военного, как тряпичную куклу, и со всей силы швырнул его на землю. Удар был страшным. Гость приземлился на спину, воздух вырвался из его легких со стоном. Он попытался подняться, откашляться, но мир плыл перед глазами. Боль пронзила все тело. Он видел только безумные голубые глаза Эллиота, склонившиеся над ним на мгновение. — Спасибо за задержку, — прошипел Эллиот, и его улыбка стала еще шире, еще безумнее. — Теперь очередь главного гостя. И он рванулся прочь. Не к поверженному Гостю, а туда, где скрылся Севен. Его ноги в изношенных кедах несли его по неровной земле с нечеловеческой скоростью, оставляя кровавые следы от окровавленного ножа, который он все еще сжимал в руке. Севен видел это. Видел, как Гость лежит неподвижно. Видел, как Эллиот несется на него с воплем торжествующей ненависти. Страх, чистейший, первобытный страх, наконец пересилил паралич вины. Он развернулся и побежал. Бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни, задыхаясь, сердце колотилось, как молот в груди. Он слышал за собой топот, тяжелое дыхание, все приближающееся бормотание. — Беги, Севенчик! Беги! — кричал Эллиот, и в его голосе был садистский восторг. — ТЫ ЖЕ ЛЮБИЛ БЕГАТЬ ОТ ПРОБЛЕМ! БЕГИ! ДАВАЙ! ПОКАЖИ, НА ЧТО СПОСОБЕН! Севен оглянулся. Эллиот был уже в двух шагах. Его безумные глаза пылали. Кровавый нож был занесен для удара. — НЕТ! — закричал Севен, спотыкаясь. Он упал. Упал на колени, потом на спину, подняв руки в жалком жесте защиты. — Пожалуйста! Остановись! Мне… мне так жаль! Я знаю… я знаю, что не исправить! Но пожалуйста! Я сделаю все! ВСЕ, что ты захочешь! Отпусти Гостя! Накажи меня! Но прекрати это! Эллиот замер над ним. Его тяжелое дыхание окутывало Севена горячим, пахнущим пылью и железом облаком. Безумная улыбка не сходила с его лица, но в глазах что-то промелькнуло. Не жалость. Интерес. Хищный, расчетливый интерес. — Все? — прошипел он, наклоняясь ниже. Его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Все, что я захочу, Севен? Ты уверен? Ты готов заплатить? За твоего монстра-сына? За мой дом? За мою сожженную жизнь? Севен, рыдая, кивал, не отрывая испуганного взгляда от лица Эллиота. — Да… Да! Клянусь! Все! Только… только не убивай… Эллиот медленно опустил нож. Он не убрал его, просто опустил острием в пыль рядом с головой Севена. Его свободная рука схватила Севена за ворот рубашки и грубо дернула на ноги. Севен вскрикнул от боли и неожиданности. — Хорошо, — сказал Эллиот, и его голос звучал почти разумно, но ледяная жестокость в нем не исчезла. — Хорошо, Севен. Ты сам предложил. Теперь терпи.

* * *

Прежде чем Севен успел понять, что происходит, Эллиот развернул его спиной к себе. Одной сильной рукой он прижал Севена к себе спиной, так что спина Севена плотно прижалась к груди и животу Эллиота. Другой рукой он схватил Севена за волосы у виска, резко откинув его голову назад. Севен почувствовал тепло и твердость тела Эллиота за спиной, запах пота, крови и безумия. Он замер в ужасе, не в силах пошевелиться. — Помнишь, что ты сказал? — прошептал Эллиот ему прямо в ухо. Его дыхание обжигало. — Все, что я захочу. И я хочу… напоминание. Чтобы ты никогда не забывал. Ни меня. Ни того, что ты натворил. Ни цены, которую ты заплатил. Рука, державшая волосы, переместилась, крепко зажав рот Севена. Пальцы впились в щеки, перекрывая крик. Севен замычал в панике, пытаясь вырваться, но хватка Эллиота была как тиски. — Тсссс, — прошипел Эллиот. — Терпи. И он наклонился. Не к уху. Не к шее. К плечу. К тому месту, где шея переходит в плечо, под тонкой тканью голубой рубашки. Его губы прикоснулись к коже. Севен почувствовал влажное тепло. А потом… Аааай! Острая, невыносимая боль пронзила его. Эллиот вонзил зубы в его плоть. Не просто укусил. Он вгрызался. Севен завыл сквозь зажатый рот, его тело затряслось в судорогах агонии. Он чувствовал, как клыки разрывают кожу, мышцы. Как теплая кровь хлынула по плечу, пропитывая рубашку. Эллиот не отпускал. Он держал его в мертвой хватке, его тело сжимало Севена, не давая ему вырваться. Секунды растянулись в вечность боли и ужаса. Наконец, Эллиот оторвался. Он поднял голову, его губы и подбородок были залиты алой кровью Севена. Он смотрел на свою работу – рваную, глубокую, кровоточащую рану на плече жертвы. И странное выражение появилось на его лице – не только жестокость, но и… любопытство? Жажда? Он медленно, с явным удовольствием, провел языком по губам, слизывая кровь. Потом наклонился снова и облизал саму рану. Севен застонал от отвращения и боли. Чувство теплого, шершавого языка на своей открытой ране было невыносимо, унизительно, кощунственно. Эллиот глубоко вдохнул, как будто пробуя аромат дорогого вина. — Хм… — пробормотал он, и в его голосе прозвучало нездоровое удивление. — Твоя кровь… интересная. Горячая… Сильная… Как будто сам хаос в ней кипит. Мне… нравится. Он облизал рану еще раз, медленно, смакуя. Севен чувствовал, как темнеет перед глазами от боли и шока. Казалось, пытка закончена. Но Эллиот выпрямился. Его рука, державшая рот Севена, отпустила его. Севен судорожно вдохнул, едва не падая. Но Эллиот все еще крепко держал его прижатым к себе спиной. Свободной рукой он поднял свой страшный, окровавленный нож для пиццы. — Но этого мало, — прошептал Эллиот. Его голос снова стал ледяным и полным ненависти. — Нужно что-то… постоянное. Напоминание на всю жизнь. Он прижал острие ножа к спине Севена, чуть ниже лопатки. Холод металла проник сквозь тонкую ткань рубашки. Севен замер, понимая, что сейчас произойдет. Его глаза расширились от ужаса. — Нет… пожалуйста… нет… — он простонал, но его голос был слабым, разбитым. Эллиот надавил. Острое, как бритва, лезвие легко разрезало ткань и вонзилось в плоть. Севен вскрикнул. Боль была огненной, режущей. Эллиот вел нож медленно, методично, с ужасающей точностью. Он не просто резал. Он вырезал. Выводил символ. Метку. Клеймо. Лезвие с шипами рвало кожу и мышцы, оставляя рваный, кровавый след. Севен кричал, его тело билось в руках Эллиота, но сила безумца была нечеловеческой. Он держал его неподвижно, как на хирургическом столе, продолжая свою страшную работу. Кровь ручьем стекала по спине Севена, пропитывая то, что осталось от его рубашки и брюк Эллиота. Казалось, это длилось вечность. Наконец, Эллиот остановился. Он отдернул нож. На спине Севена, чуть ниже левой лопатки, зиял глубокий, рваный порез, образующий грубый, но узнаваемый символ – стилизованную букву "E", перечеркнутую по диагонали, как перечеркнутая жизнь. Кровь хлестала из раны. Эллиот оттолкнул Севена от себя. Тот упал на колени, потом на четвереньки, сотрясаясь от рыданий и боли. Его плечо и спина пылали адским огнем. Он чувствовал, как кровь растекается по его телу, как слабость окутывает его сознание. Мир плыл перед глазами. Эллиот стоял над ним, тяжело дыша. Он смотрел на свою работу – на истерзанную, окровавленную спину Севена, на свою руку, залитую кровью. Его безумная ярость, казалось, немного утихла, сменившись странным, мрачным удовлетворением. Он вытер лезвие ножа о свой окровавленный фартук. — Вот, — сказал он тихо, но отчетливо. Его голос снова звучал устало, но в нем не было и капли жалости. — Теперь ты будешь помнить. Всегда. Каждый раз, глядя в зеркало. Каждый раз, чувствуя эту боль. Ты будешь помнить меня. Помнить пиццерию. Помнить цену хаоса. Он сделал шаг назад. — Беги, Севен, — произнес Эллиот, и в его голосе прозвучало что-то вроде презрительной снисходительности. — Беги, пока я даю тебе время. Пока я не передумал. Пока я не захочу увидеть, как твоя кровь брызнет на стену красивым фонтаном. Беги. И помни. Севен не заставил себя повторять. Сквозь боль, сквозь слезы, сквозь невыносимый ужас и унижение, он поднялся. Он пошатнулся, едва удерживая равновесие. Кровь текла по его спине, по руке, капала на пыльную землю. Он бросил последний, полный невыразимого страха и страдания взгляд на Эллиота, стоящего среди руин, окровавленного, с ножом в руке, как демон, явившийся из самого ада его прошлых ошибок. И Севен побежал. Не оглядываясь. Хромая, спотыкаясь, теряя кровь, но бежал. В неизвестность. В боль. В жизнь, навсегда отмеченную кровавым клеймом Эллиота и памятью о цене, заплаченной за хаос, который он, сам того не желая, породил. Эллиот смотрел ему вслед. Его безумные глаза постепенно теряли адский блеск, становясь пустыми и усталыми. Он поднял руку, посмотрел на кровь Севена, смешавшуюся с кровью других жертв на его руке. Он лизнул ладонь, смакуя вкус. Потом медленно повернулся и зашагал прочь, в глубину руин, его фигура в окровавленном фартуке растворялась в клубах пыли и вечерних сумерках. Охотник, получивший свою добычу. Не смерть, но нечто, возможно, более страшное. Вечное напоминание. Кровавый счет был частично оплачен. Но Эллиот знал – это был не конец. Это было лишь начало новой, мрачной главы. Главы мести.