Поцелуй Солнца

За окном поезда мелькала сочная зелень полей, искрились ручьи и речки, сливаясь в едином вихре с лазурным небом и белоснежными облаками. Всполохи цвета напоминали о полотнах импрессионистов. Точь-в-точь «Пруд с водяными лилиями» — последнее приобретение Национальной галереи, о чём с гордостью рассказывала работница музея на экскурсии для сирот из приюта Вула. После пропитанного унынием лета в военном Лондоне Тому казалось, что в его глазах подкрутили яркость. Солнечные лучи отражались от тщательно отполированной буквы «С» поверх серебряной змеи и глянцевой зелёной эмали. Новый значок старосты заставлял сердце биться чуть быстрее под слегка оттянутой на груди тканью мантии. Первый крошечный атрибут власти на пути к безграничному могуществу. Не сказать, что должность старосты так уж много значила — в конце концов, каждый год её получали восемь новых учеников, — да и никаких сомнений в назначении у Тома не было, но всё же приятно обрести новые полномочия и награду за четыре года усердного труда и потакания преподавателям. Том окинул беглым взглядом купе, в котором произносили приветственную речь старосты школы: Игнатиус Пруэтт из Гриффиндора и Лукреция Блэк из Слизерина. Помимо них, многие лица ему были знакомы по прошлым годам. Разумеется, он ни разу не оказывался на отработках в наказание, и ему хватало ума не попадаться на глаза после отбоя, но нельзя учиться в Хогвартсе и не знать старост. Его взгляд задержался на однокурснице из Рейвенкло. Мягкие волны спутанных пепельно-белых волос доходили до пояса — пряди у лица были собраны в небрежный пучок на затылке и заколоты драным пером, которое больше не годилось для письма. Том ошарашенно моргнул, когда понял, что за левое ухо был заправлен не карандаш, как ему показалось на первый взгляд, а её волшебная палочка. Круглые светло-голубые, почти прозрачные, глаза навыкате придавали лицу удивлённый вид. Белёсые брови были такими тонкими, что на лице их можно было заметить, только если солнечный луч подсветит волоски. Тонкая, субтильная, казалось, её может унести сквозняком, если неосторожно раздвинуть дверь купе. Совершенно безумная. Луна Лавгуд. До сегодняшнего дня Том задумывался о ней столь мало, что лишь сейчас, на пятый год знакомства, впервые заметил цвет её глаз. Оставалось только гадать, чем думал профессор Бири, назначая её старостой. Она не была лучшей ученицей, никогда не стремилась быть первой или даже вызваться с ответом. Не играла в квиддич, что, по мнению Тома, нельзя назвать выдающимся достижением, но многое значило для большей части школы. Не принимала участие в театральной самодеятельности Бири, что могло бы добавить ей очков в глазах её декана. Её задирали даже на собственном факультете. По большей части у неё было лишь две если не выдающихся, то вызывающих некоторое уважение черты: талант к прорицаниям, доставивший Тому немало хлопот на уроках в борьбе за лучшие отметки (в которой Лавгуд не знала, что принимает участие), и её полное безразличие к любым насмешкам. Она существовала сама по себе, громко смеялась невпопад и, если уж открывала рот, ничуть не стеснялась говорить кому бы то ни было прямо в лицо всё, что думает. Том же подобной роскоши себе позволить не мог и, в отличие от Лавгуд, потратил не один год на то, чтобы перестать обедать в одиноком молчании. — Все старосты пятого курса, — выдернул его из размышлений голос Лукреции, — должны следить за порядком, когда мы прибудем на станцию. Там уже мы разделимся по факультетам. Он продолжил слушать старост школы, которые объясняли их новые обязанности и полномочия. Затем отправился в вагон Слагхорна на его званый обед для любимчиков, где провёл остаток пути. К тому времени как «Хогвартс-экспресс» прибыл на вокзал Хогсмида, уже стемнело. Прокладывая себе дорогу сквозь глупых девиц, которые внезапно взяли моду премерзко, глупо хихикать всякий раз, когда он появлялся рядом, Том сошёл с поезда одним из первых и принялся пересчитывать учеников. Остальные старосты помогали предотвращать давку. Платформа гудела от детской болтовни и уханья сов в клетках. Когда поток студентов иссяк, он быстро прошёлся по поезду, заглядывая в купе, чтобы убедиться, что никто ничего не забыл. Удостоверившись, что всё чисто, Том отправился помогать с рассадкой по каретам. Он заметил её у края платформы. Лавгуд направлялась к самой дальней части. Том остановился. Он не хотел подглядывать, но ноги сами понесли его следом. На её лице играла загадочная улыбка. Лавгуд встала прямо перед фестралом, и не успел он удивиться, как она обняла кожаную чёрную шею, будто это самое естественное дело на свете. До него донёсся тихий мелодичный голос: — Привет, дружок, — с лёгкой улыбкой гладила она морду костлявой лошади. — Лавгуд, нам надо проследить, чтобы младшекурсники… — словно из ниоткуда появился другой староста пятого курса, Барти Крауч, но, покосившись на её поднятую руку, покачал головой. — А, ладно. Сам справлюсь. Крауч удалился, и его место за спиной Лавгуд занял Том. — Ты тоже их видишь? — недоверчиво спросил он, но его вопрос звучал больше как утверждение. Когда он впервые встретил фестрала на втором курсе, его чуть не хватил удар. Вид у дьявольской лошади был совершенно жуткий. Однако его однокурсники даже сейчас были уверены, что в школу их везут зачарованные кареты. Лишь с началом ухода за магическими существами Том отвёл в сторону профессора Кеттлбёрна и узнал о свойствах фестрала, а также что волшебные семьи стараются не рассказывать о них своим детям, чтобы оградить от неприятных эмоций. Поразительное невежество, как раз в духе древних родов волшебников. — Они скорбят о тех, кто слишком много видит, — просто ответила Лавгуд, не оборачиваясь, и погладила чудовище между ушей. Том некоторое время заворожённо наблюдал, как тонкая бледная рука скользит по чёрной гладкой коже, стараясь побороть своё любопытство. Но оно одержало верх: — Как? — не смог он даже составить предложения. Среди всех учеников это был его секрет, только его, а теперь он делил его с полоумной девицей. Том должен был хотя бы удостовериться, что она заплатила за него куда большую цену. — Моя мама умерла во время родов, — просто ответила Лавгуд, как обычно говорят о будничных делах. Том не мог поверить своим ушам. Его отец — волшебник, который бросил его мать до его рождения. Ведьма не погибла бы при родах. И хоть отпрыски «Священных двадцати восьми» на его факультете сразу дали ему понять, что никаких Риддлов в биографиях волшебников им не встречалось, Том продолжал держаться за свою уверенность. Они понятия не имели ни о чём за пределами Британии, и Том жадно хватался за любые зацепки о волшебных династиях Америки и Австралии. Зато благодаря сокурсникам он знал наверняка, что Лавгуд — чистокровная волшебница. Удивление было столь велико, что он на секунду забыл о своей роли обаятельного, вежливого, примерного юноши, которую всегда разыгрывал в Хогвартсе, и бестактно брякнул: — Она не пошла в больницу Святого Мунго? — Конечно, да, — резко обернулась Лавгуд, и его взгляд встретился с полупрозрачными глазами. Как кристально чистое озеро, они оказались обманчиво мелкими. На поверхности промелькнула тень, обнажив их истинную глубину — бездонность. Том медленно вдохнул, чтобы привести свои мысли в порядок. — Но их с Ксенофилиусом состояние было таким тяжёлым, что целителям пришлось выбирать, кого спасти. Том слегка качнул головой, словно стряхивая морок, и уточнил: — А Ксенофилиус?.. — Мой младший брат, — ответила она и чуть более задумчивым голосом добавила: — Ты с ним не встретишься, он получит своё письмо из Хогвартса уже после нашего выпуска. — Понятно, — только и нашёлся Том. Воцарившаяся между ними тишина почему-то не казалась неловкой. Он следил за тем, как фестрал радостно потряхивает ушами. Перепончатые крылья подрагивали от удовольствия. Где-то на краю сознания у Тома промелькнул вопрос, каково это — ощущать на себе чью-то ласку, но он тут же отогнал его прочь. — А ты что видел? — без обиняков спросила Лавгуд через минуту-другую. — На моих глазах умерли десятки людей. Детей и взрослых, — пространно ответил он, чтобы лишний раз не распространяться о магловском приюте. — Какой ужас, — с искренним сочувствием ответила она, но, к удивлению Тома, не стала выпытывать детали. — Вряд ли найдётся что-то страшнее, чем видеть смерть. Страшнее. Никто при нём не использовал это слово в отношении смерти. «Грустно», «больно», «скорбно» — это пожалуйста, но никогда не «страшно». А ведь смерть поистине ужасала. Она преследовала Тома всю его жизнь, обжигая гнилым дыханием из-за спины. На берегу Темзы. В кашле голодных сирот. Под мостом Мёртвых Собак в Камдене. В обломках разрушенных немецкими бомбами зданий. На дне ям от снарядов в Риджентс-парке. Прежде чем он успел что-то ответить, Лавгуд протянула к нему руку и погладила по плечу. Одну невероятно долгую секунду Том лишь на это таращился, но совладал с желанием ударить её по ладони. Он тяжело сглотнул и сказал: — Пожалуй. Что ж, хорошего вечера, Лавгуд, — и поспешил прочь. Полностью ошеломлённый этой встречей, он направился к остальным слизеринцам исполнять свои обязанности старосты. Совершенно машинально, погружённый в собственные размышления, он следил за тем, чтобы ученики рассаживались по каретам, сверял списки, разнимал стычки. Его разум был занят отнюдь не новыми обязанностями. Наконец все отправились в Хогвартс. Том вместе с остальными старостами Слизерина сел в одну из последних карет. Его пальцы слегка подрагивали от нетерпения, предвкушая, как он доберётся до спальни и сможет записать все жужжащие назойливые мысли в свой дневник.

🌔

Учебный год пошёл своим чередом. От прошлых лет его отличала только подготовка к С.О.В. и дополнительные обязанности старосты. Том принялся готовиться к экзаменам заблаговременно, пока в библиотеке были в наличии все необходимые книги и достаточно мест, чтобы его любимое — в дальнем конце у окна — всегда оставалось свободным. Кроме него проводить свободное время в библиотеке в сентябре были готовы лишь несколько семикурсников и пятый курс Рейвенкло. К большому удивлению Тома, не в полном составе: за исключением Лавгуд. Он отказывался признаваться себе, что его это расстраивало, однако с каждым днём она занимала всё больше места в его мыслях. Каждый день Том подмечал что-то новое, что отличало её от остальных ещё сильнее, одновременно заставляя гадать, почему это ускользало из его внимания на протяжении четырёх лет. Ведь у него был талант подмечать всё необычное — чтобы заполучить. За столом Рейвенкло в Большом зале Лавгуд всегда ела одна, даже если сидела в окружении людей, будто все они для неё всего лишь декорация. Носила странные украшения из мусора и закалывала волосы подручными предметами: пером, веткой, вилкой. Лавгуд даже была левшой, и хоть Том понимал, что лишь магловские предрассудки заставляли привязывать детям левую руку на чистописании, всё в ней было таким парадоксальным, что, казалось, она не может быть настоящей. Лишь его собственные воспоминания, покалывающие в том месте, где она его коснулась, отчётливо доказывали обратное. Вскоре Том убедился в этом ещё сильнее. Провинившихся учеников, чьи проступки были недостаточно серьёзными, чтобы отнимать время преподавателей, отправляли принудительно делать домашнюю работу под присмотром старост. Какой-то умник, во избежание предвзятости, придумал отправлять на это сразу двух префектов — с разных факультетов. По крайней мере, здесь Том мог отдохнуть от пошлых ужимок и неуклюжих попыток другой старосты пятого курса, Каллидоры Блэк, привлечь его внимание: якобы невзначай дотронуться, неумело похлопать ресницами, найти очередную глупую причину остаться наедине. Тем ясным вечером, который бывает только ранней осенью, когда днём солнце ещё припекает, но ночью становится отчаянно промозгло, дежурство Тома совпало со сменой Лавгуд. В классе горьковато пахло пергаментом, чернилами и дымом от факелов, согревающих холодные даже летом камни. Пламя подрагивало, отбрасывая длинные тени на ряд молчаливых третье- и четверокурсников, сгорбившихся над своими свитками. Небо за окном напоминало чернильно-чёрный бархат, а по стеклу, как нетерпеливые пальцы, барабанил лёгкий дождь. Том сидел за столом преподавателя. С ровной спиной и скрещенными на груди руками он, как ястреб, следил за каждым движением младшекурсников. Он упивался той немногой властью, которую давал ему вспыхивающий в свете факела значок на груди. Это лишь первый её глоток, но пьянил он так сильно, что Тома даже почти не раздражало тратить своё личное время на малолетних лентяев. На пару рядов позади, боком за партой сидела Лавгуд, подтянув колени к груди, и наблюдала за учениками с отстранённым любопытством. С начала отработки она лишь поздоровалась и больше не произнесла ни слова. Кто-то громко шмыгнул. Резко повернув голову, Том заметил, что один из третьекурсников вытирал сопли рукавом, и непроизвольно поморщил нос. Перед малолетним хаффлпаффцем лежал грязный, расстеленный свиток. Пергамент покрывали чернильные пятна, строчки были написаны неровным почерком, целые абзацы текста были перечёркнуты. Третьекурсник нервно провёл рукой по своим вьющимся русым волосам, почесал голову кончиком палочки и, снова шмыгнув, принялся крутить палочку в руках. Через несколько секунд он воровато оглянулся, что-то тихо пробормотал и постучал палочкой по парте. С кончика сорвались серебряные искры. — Живо убрал! — резко приказал Том. Хаффлпаффец подпрыгнул от неожиданности, парта покачнулась, и чернильница опрокинулась на его домашнюю работу, забрызгав мелкими каплями его лицо так, что чёрные пятнышки смешались с его веснушками. Палочка выскользнула из его рук и с тихим стуком покатилась по каменному полу. Младшекурсник опустился под парту, чтобы её достать, и выпрямился с раскрасневшимся от унижения лицом. Казалось, он вот-вот расплачется. Том прищурился. Правила есть правила. На отработке запрещено пользоваться палочками. Никаких заклинаний, вербальных или невербальных. Никаких оттачиваний движений. Только эссе и чтение. Это наказание, а не увеселительная практика. Сбоку раздался мягкий, даже в какой-то мере нежный голос: — Он застрял на контрзаклинании к Протего, — сказала Лавгуд, не поднимая глаз от своего пергамента. Тонкая рука выводила замысловатый рисунок звезды. — Ему нужно было вспомнить, в какую сторону необходимо вывернуть запястье. Том оказался возле её парты в один прыжок и с трудом сдержал зудящий порыв заставить её посмотреть на него — как угодно, да хоть потянуть за волосы, как в начальной школе. — Это не повод нарушать правила и призывать заклинания во время отработки, — процедил он. — Ничего он не призывал, — нараспев отозвалась Лавгуд. — Он просто думал. Своими пальцами. Верхняя губа Тома дёрнулась вверх от раздражения, но он быстро вернул себе самообладание и придал лицу спокойное выражение: — Думаю, что нестабильные искры, появившиеся на кончике палочки под тихое бормотание, — самый, что ни на есть призыв. Лавгуд резко запрокинула голову, и чёрные глаза Тома встретились с её бездонными голубыми — он почти чувствовал, как от неожиданности поскользнулся на заледенелом берегу и нырнул прямо в их кристальную чистоту. — Некоторые умы не могут думать в тишине, — мягко сказала она. — Им нужно движение. Кто-то лучше соображает в деле. Оливер не нарушал порядок. Он просто пытался вспомнить, как сохранить свои брови на следующем уроке. Том ничего не ответил, лишь плотно сжал губы в тонкую линию. Он мог понять её точку зрения и признать, что в некоторых случаях мышечная память помогает куда лучше. Но её рассуждения заводили его в тупик. Он не мог с ней спорить, но не хотел и соглашаться. И вообще, что это за глупости: «думает пальцами»? — Правила есть правила, — холодно отозвался Том. — Да, — согласилась Лавгуд. — Но важно понимать действия других. Иначе мы просто наказываем тени. Её взгляд метнулся на Оливера. Хаффлпаффец сидел ровно, смирно, будто боялся пошевелиться. Лишь самый кончик палочки торчал из кармана его мантии. — К тому же, — добавила она, — у него бы и искры не получилось, если бы он ничего не вспомнил. А это прогресс. Оливер, — обратилась Лавгуд к ученику, — слушай Тома. Уверена, тебе задали достаточно и по другим предметам, а эссе по заклинаниям напишешь в другой раз. Том не стал на это отвечать. Он медленно подвигал поджатыми губами из стороны в сторону. Лавгуд поддержала его и не стала принижать его авторитет, а просто пошла окольным путём. В следующую секунду он спросил: — С чего ты взяла, что можешь читать людей, как книги? — у него самого был врождённый дар легилименции. Но лишь у него. — Книги не всегда говорят правду, — задумчиво ответила Лавгуд, повернувшись к окну. — А люди — да. Когда молчат. Том нахмурился: — Как тебя вообще назначили старостой, — буркнул он. — Ты ко всему относишься несерьёзно. — О, вовсе нет, — спокойно ответила Лавгуд. — Просто не так, как этого хотел бы ты, — добавила она и мечтательно улыбнулась, а затем вернулась к своему рисунку. Том моргнул, осмысливая сказанные ею невпопад слова. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом перьев и редким пыхтением лентяев. Дождь начал стихать, последние капли торопились оставить борозды на стекле. Такими же хаотичными были и линии на пергаменте, которые выводила бледная кисть с тонкими длинными пальцами. Взгляд Лавгуд оставался отрешённым, она смотрела на пергамент, но в то же время и нет, будто её рука ей не принадлежала. Его не покидало странное чувство. Лавгуд словно видела его насквозь: гниль вместо сострадания; желчь там, где у других нежность; пустоту в тех местах, где живёт сопереживание. Том не был бессердечным, как считали другие, нет, но сам не мог вынести своё сердце. Он пытался извести яд из своей груди, заменить его логикой, холодным расчётом, точностью, силой — чем-то, что ему подвластно. Чем-то, что, как обычно, не бросит его, оставив задыхаться, как рыба на берегу. Лавгуд видела его насквозь. И всё равно улыбнулась. Приближалось время отбоя, а с ним и окончание отработки. Ученики один за другим сворачивали свой пергамент в свитки, аккуратно закрывали чернильницы и убирали учебники в сумки. В комнате становилось всё тише, пока, наконец, единственным звуком в классе стал редкий тихий треск факелов и еле слышный сквозняк в щелях окон. Молчание нарушил отрешённый голос Лавгуд: — Знаешь, а ведь сегодня плачет звезда Лисы. Том перевёл на неё взгляд: — Это астрономия или метафора? — спросил с лёгким недоумением в голосе. — И то, и другое. Или ни то, ни другое, — в её ответе, как обычно, не было смысла. Она задумчиво смотрела в окно. — Ты разве не знаешь эту историю? Том покачал головой, но быстро догадался, что она его не видит, и ответил: — Нет, — кулаки непроизвольно сжались от очередного пробела в знаниях волшебной культуры. Он был таким же волшебником, как и все другие ученики, даже лучше, сильнее всех, но он никогда не сможет стать по-настоящему одним из них. Он не учил их детских песен и считалочек, не знает присказок, теряется в традициях. За это ему хотелось разорвать их всех. Уничтожить их мир, чтобы на его руинах построить свой. Лавгуд не заметила (или не обратила внимания на) нотки досады в его голосе и просто ответила: — Когда-то давно Лиса влюбилась в Солнце, — звучал её мелодичный мечтательный голос. — Но она жила во тьме и никак не могла к нему подобраться. Однажды Солнце об этом узнало, но даже оно было бессильно что-то изменить. Поэтому раз в семь лет оно позволяет Лисе сиять — недолго, лишь для того, чтобы вспомнить… — Жаль, что это всего лишь сказка, — сухо подметил Том, чтобы не дать ей закончить очередную историю о всепобеждающей любви. Лавгуд повернулась к нему и тепло улыбнулась: — Вовсе нет. Она резко спрыгнула со своего стула, взмахом палочки заставила парты двигаться, чтобы встать ровно, а клочки мятой бумаги — испарила. Тому оставалось лишь молча гадать, на что ещё она способна, если в состоянии убрать весь класс за считанные секунды. Никогда прежде она не проявляла никаких особенно выдающихся способностей на заклинаниях или защите от Тёмных искусств. — Что замер? — весело спросила она у него. — Пошли, я покажу тебе, — махнула рукой, подзывая за собой. Том молча последовал за ней, не в силах устоять перед любопытством и жаждой чего-то нового. У него отличные отметки по астрономии, он прекрасно знал, что нет никакой звезды Лисы. Есть небольшое созвездие Лисичка, но его видно только летом. Лавгуд вела его за собой по запутанным, но таким знакомым коридорам. Том быстро догадался, что их путь лежит в Астрономическую башню. Один бесконечный пролёт винтовой лестницы, и вот они на обзорной площадке, за которой простиралось усыпанное яркими звёздами небо. — Вон, — указала Лавгуд куда-то пальцем. — Между… (Как её называют, ну, в Большой Медведице? А, точно!..) Дубхе и хвостом Дракона. Звезда Лисы. Том подошёл ближе и посмотрел над её поднятой рукой. Этот участок звёздной карты он знал как свои пять пальцев: Большую Медведицу изучали ещё на первом курсе. Стиснув челюсть, он зачем-то продолжал всматриваться в тёмно-синее небо, в котором переливались крошечные, давно известные звёзды, за которыми он наблюдал из года в год. Лавгуд продолжала: — Большинство её не видит, — доносился до него мягкий голос, — но она есть. И раз в семь лет она начинает мерцать голубым, потому что вспоминает. Но ты точно сможешь её заметить. Том прищурился. И тут он заметил её. Лишь едва. Голубоватое мерцание выбивалось из сияния всех остальных звёзд. Всполох исчез, но через несколько секунд мелькнул снова. — …Но её нет ни в одной звёздной карте, — тихо произнёс он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Карты для тех, кто только измеряет, — отозвалась Лавгуд. — Не для тех, кто верит. Том перевёл взгляд вниз. Звёздный свет отражался на бледном лице и сиял в прозрачно-голубых глазах. Лавгуд задумчиво смотрела на небо, спокойно, будто была не совсем здесь. — Когда-то давно, — снова раздался мечтательный голос, — Лиса была звездой в другом небе. Она одиноко блуждала во тьме и не могла сиять, потому что ночь забирала её свет. Однажды она встретила Солнце и влюбилась. Но Солнце принадлежало дню, а она — ночи. Тогда она обратилась ко Времени и сказала: «Дай мне видеть его раз в семь лет, и оставшееся время я проведу в тени». И Время согласилось. Поэтому каждые семь лет Лиса моргает Солнцу голубым, прямо перед самым его восходом, — и оно на мгновение останавливается, чтобы полюбоваться ею. Том слушал, боясь шелохнуться. Как будто одно неверное движение, и магия истории рассеется. Через несколько секунд молчания он всё же рискнул: — А что потом? — То же, что и всегда, — Лавгуд обернулась и встретилась с ним взглядом. — Солнце восходит. Лиса исчезает. А Время смеётся. — Не похоже на счастливый конец, — заметил Том. — Не все концы счастливые, — с лёгкой, но грустной улыбкой отозвалась Лавгуд. — Некоторые должны быть правдивыми. Она резко замолчала. Хрупкое тело задрожало столь мелкой дрожью, что, казалось, его контуры даже слегка размылись. Глаза закатились так, что не было видно радужки, лишь белые глазницы, сияющие в звёздном свете. Том крепче стиснул палочку, но не успел коснуться даже её плеча, как её лицо обрело прежний витающий в облаках вид, а на бледном лице проступил лёгкий здоровый румянец. — Ч-то… — начал он, но девушка как ни в чём не бывало махнула рукой. — Ах, это, — раздался её гипнотизирующий голос, — пустяки. Бывает, — пожала Лавгуд плечами. — Тебя всю трясло, — скептично приподнял бровь Том. — Я, конечно, не целитель, но на пустяки это не похоже. Лавгуд таинственно улыбнулась: — Просто иногда время подходит слишком близко. Том раздражённо сцепил зубы. Эти вечные её загадки, она никогда не говорила прямо. Он даже не мог считать её эмоции, Луна оставалась закрытой даже для его легилименции. Словно радиочастота, которую никак нельзя поймать, и из приёмника раздаётся только бессмысленное шипение. Он настоял на том, чтобы проводить её в башню Рейвенкло. Путь от её вершины до спальни Слизерина — пожалуй, не было спален во всём Хогвартсе, расположенных дальше друг от друга, — оказался достаточно длинным, чтобы успеть прокрутить прошедший вечер в мыслях. Несколько раз.

🌕

Замок окутала глухая полночь, кусающая нос первыми ночными заморозками. Ветер беззвучно проносился сквозь каменную балюстраду, принося с собой влажный запах Чёрного озера, опавших листьев и лесного мха. Том стоял у края, засунув руки в карманы плаща. Серебряная змея значка слабо вспыхивала, когда с каждым его вдохом ловила лунный свет. Он не зажёг свою палочку. Да это было и не нужно. В последнее время он бывал здесь так часто, что мог бы разобраться и с закрытыми глазами. Первый раз произошёл случайно: совпавший патруль, тихий коридор, незаконченный разговор. Но потом случилась ещё одна встреча. И ещё одна. В разных местах, в разное время. Всегда поздно. Всегда наедине. Она никогда не предлагала им встретиться, и он тоже. Они просто… встречались. Как будто сам замок сговорился свести их вместе. Они не строили планов, не в обычном смысле этого слова. Не передавали записок и не договаривались о времени. Но каким-то образом она всегда оказывалась рядом, когда коридоры пустели и в них проникал лунный свет. После того как накопилось достаточно этих не совсем случайностей, Том начал искать её намеренно. Они находили укромный участок на территории замка. Пустой класс. Однажды они провели почти всю ночь в ванной старост — обсуждали всё на свете, сидя на мраморном краю ванны и болтая босыми ногами в тёплой ароматной воде с плотной белой пеной. Но чаще всего они возвращались в Астрономическую башню. Тихую. Далёкую. Возвышающуюся над всем миром. Он услышал мягкий звук шагов, прежде чем увидел её. Ни трескотни, ни пустой болтовни, ни глупого хихиканья, которым наполнены девчонки. Луна говорила и двигалась так, словно принадлежала ночи, и Том не мог бы отвернуться от этого, даже если бы хотел. — Ты рано. Сегодня она пришла в серых форменных гольфах с туфлями в руках. — Ты опоздала, — беззлобно возразил Том. — Время всегда опаздывает. Или спешит, — как всегда загадками ответила Луна. — Оно редко приходит именно тогда, когда мы этого хотим. Том не ответил. Она слегка улыбнулась и подошла ближе: — Долго ждал? — Достаточно. Луна устроилась рядом. Села на каменный пол, просунув ноги через ограждение. Она болтала ими в холодном воздухе над пропастью. Том не стал садиться рядом с ней, не сразу. Он просто наблюдал за ней. Она смотрела на звёзды так, что ему становилось не по себе — не потому, что она выглядела при этом глупой, безумной, как считали остальные ученики, но потому, что это было совсем не так. Луна смотрела, словно видела в них что-то, чего в них не было ни для кого другого. Возможно, скрытый смысл. Тайный шифр. И что ещё хуже, Том действительно верил, что она его понимает. — Сегодня теплее, — рассеянно сказала она, запрокинув голову, чтобы посмотреть на него. — Мне кажется, небо дышит медленнее. Том приподнял бровь: — Небо? Дышит? — Всё дышит, — пожала она плечами. — Даже камень. Даже время. Просто нужно быть достаточно тихим, чтобы это услышать. Том ненавидел, как сильно это его трогало. Наконец он сел, оставив между их плечами почтительный дюйм. Но даже так он чувствовал холод её кожи в пространстве между ними. Как будто она принадлежала зиме. — Расскажи мне историю, — резко потребовал он. Луна улыбнулась ему, но в её взгляде не было удивления. — Какую? — Про Солнце и Луну, — в очередной раз попросил Том. — Ту, где оно умирает. — Оно не умирает, — хихикнув, поправила Луна. — Оно решает уйти. — Без разницы. Луна снова посмотрела на звёзды. Кончик её носа порозовел от холода и ветра. Бледная кожа была такой тонкой, что в тусклом свете можно было рассмотреть каждую голубоватую вену на её лице. — Хорошо, — тихо, нараспев сказала она. — Давным-давно жила-была Лунá. Она была тихой, бледной и очень одинокой. Люди восхищались ею издалека, но никто не понимал её. Они видели только то, что она отражала, но не то, чем она была. У Тома перехватило дыхание. Он не был уверен, почему. Он слышал эту историю десятки раз, это была его любимая. Ему нравилось слушать, как Луна рассказывает сказки. Было ли дело в том, что они волшебные, а не магловские, или в том, что их рассказывала она, но так или иначе они всегда становились явью. Он мог бы слушать их целую вечность, и этого бы всё равно было мало. — Однажды её заметило Солнце, — продолжала Луна, голос её был медленным и спокойным. — Он был великолепен и страшен. Все поклонялись ему, но никто никогда не смотрел на него по-настоящему — никто не мог вынести его света. — Но Лунá могла, — нетерпеливо пробормотал Том. Луна кивнула: — Она не дрогнула. Лишь спросила: «Почему ты горишь так ярко?». А он ответил: «Потому что я так и не научился отдыхать». Она сказала ему замедлиться, для его же блага, и он послушался. Каждую ночь он оставлял небо для неё. Чтобы она могла дышать. — И все называли это закатом, — закончил Том, глядя на фиолетовое звёздное небо с плотными завитками тёмно-серых облаков. — Они не знали, что это история любви, — добавила сказала Луна. Том повернул к ней голову. Она по-прежнему смотрела вверх, ресницы серебрились на фоне кожи и трепетали на ветру. В остальном она была совершенно неподвижная. — И что с ними случилось? — спросил Том, хоть и знал ответ. — Он умирает каждую ночь, — тихо сказала Луна, — чтобы она могла сиять. Некоторое время они оба молчали. Даже в тишине они говорили друг другу куда больше, чем любой другой человек мог выразить словами. — Ты делаешь их реальными, — наконец сказал Том. — Они реальны, — сказала Луна. — Все истории реальны. Он слегка наклонил голову набок: — То есть ты веришь, что когда-то они случились? — Я имею в виду, что они происходят и сейчас, — улыбнулась Луна. — Просто… не всегда так, как люди замечают. — Ты рассказывала её множество раз, — заметил Том. — Но, кажется, ты каждый раз её чуть-чуть меняешь. — Она меняется сама, — раздался простой ответ. — Как сны. — Не выношу снов, — признался Том. — Либо это кошмары, либо мечты, которые кажутся реальностью, чтобы оказаться вымыслом, стоит открыть глаза. Пустая трата времени, которое можно было бы применить с пользой. Луна пристально посмотрела на него. Об острый взгляд её полупрозрачных глаз можно было порезаться, как о стекло. — Да, — согласилась она. — Но не видеть снов еще хуже. Ветер усилился. Луна слегка вздрогнула и запахнула мантию. Прозрачные волоски приподнялись на её лице, создавая вокруг него неземное свечение в отражённом блеске звёзд. Она задрожала, но всего лишь от холода, без закатывания глаз и прочих пугающих симптомов, от которых она продолжала беспечно отмахиваться, как от чихания. Тому, напротив, стало жарко, как при лихорадке. Не задумываясь, он расстегнул свой плащ и накинул ей на плечи. Их пальцы соприкоснулись. Луна даже не вздрогнула. Она лишь спокойно смотрела на него, как будто ожидала этого. Это взволновало его больше, чем он хотел признать. — О чём ты мечтаешь? — спросил Том, чтобы сменить тему. — С чем расстаёшься по утрам? — Много о чём, — пространно, как это часто с ней бывало, ответила Луна. — Мне бы хотелось рассказывать людям то, о чём молчат все остальные. По крайней мере, тем, кто готов слышать. — Как пророк? — насмешливо уточнил он. Луна не заметила его поддразнивания: — Нет, скорее, как газеты. Может, журнал или радиопередача, — внезапно с несвойственной ей практичностью ответила она. — В мире столько всего происходит, но у людей только и выбор: министерская линия партии да глупости вроде квиддича и помад. А ты о чём? Том колебался. Никто никогда не спрашивал его об этом. Не всерьёз. Не без подозрений, как она. — О силе, — раньше Том никогда никому в этом не признавался. — Хочешь, чтобы люди тебя слушались? — Хочу, чтобы они мне подчинялись. Луна не отшатнулась. Даже не моргнула. — Послушание может быть пустым, — лишь сказала она. — Разве не лучше было бы, если бы они верили в тебя? Никто никогда не ставил вопрос таким образом. — Вера переменчива, рано или поздно она исчезает. — Не всегда. Некоторые вещи остаются надолго, — слабо улыбнулась Луна. — Даже после того, как мы уйдём. Некоторое время она его изучала, снова раскрывая его настежь, как и всегда. Для Тома же она по-прежнему оставалась единственным человеком, которого он не мог прочитать. — Ты можешь стать великим, Том, — сказала она. — Ведь ты гениален. Ты видишь трещины в мире и хочешь — а, самое главное, можешь — их устранить. Он ухмыльнулся: — Не все видят меня таким, — его боялись. Том знал это с раннего детства. И он быстро понял, как это можно обернуть в свою пользу. — Это потому, что люди боятся того, что от них отличается, — просто сказала она. — Но страх можно преобразовать во что-то более могущественное. Его сердце неровно билось. В нём что-то поднималось — опасное, незнакомое. Раньше Том знал, что такое желание. Восхищение. Но это было что-то совсем другое. Он хотел взять её руку, прижать к своей груди и спросить, чувствует ли она то, что делает с ним. Он хотел разлить её смех по флаконам, как зелье, и пить его каждую ночь, пока не перестанет чувствовать себя одиноким. Он хотел поцеловать её бледные губы, чтобы впитать все истории, которые с них срываются. Том отвернулся и посмотрел в звёздную даль. В этом было что-то невыносимое. В том, что она даже не пыталась его околдовать. И всё же он уже был околдован. Покосившись вниз, он увидел, что и Луна обратила взгляд к звёздам, не зная — или делая вид, что не знает, — какую бурю она в нём вызывает. Может, и знала. И не боялась от этого. Сам он был в ужасе. Том медленно придвинулся чуть-чуть ближе. Их плечи уже почти соприкасались. Он чувствовал призрак её тепла — а может, это был его собственный пульс, выдававший его. — Как думаешь, — тихо сказал он низким голосом. — Солнце когда-нибудь хотело остаться? Лицо Луны даже не дрогнуло, но она как будто улыбнулась одними глазами. — Да, — прошептала она. — Но он знал, что если останется, она угаснет. — А если она всё равно угаснет? — Тогда, может быть, — мягко сказала она, — следующей ночью он засияет чуть ярче. Просто чтобы напомнить ей, что он настоящий. Том полностью обернулся, чтобы посмотреть на неё. На звёзды в её глазах. На спокойную уверенность в её голосе, из-за которой всё, во что он верил, казалось ничтожным в сравнении. Его горло сжалось. — Луна… — прохрипел Том. Она повернулась к нему. На мгновение мир замер. Растрёпанные волосы мягкими волнами падали на её бледное лицо. Её губы слегка приоткрылись, как будто она услышала что-то в ветре и собиралась ответить. Том наклонился. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы попробовать на вкус вопрос между ними. Его взгляд опустился на её обветренные морозом губы. И тогда… Она моргнула. Выражение её лица изменилось. Её тело слегка дрогнуло, как будто что-то вывело её из равновесия. — Луна? Она резко вдохнула — слишком резко. Её зрачки расширились, взгляд потерял осмысленность. В следующую секунду её больше не было с ним. Том инстинктивно, не задумываясь, схватил её за запястье: — Что происходит? Она не ответила. Её тело замерло, но дыхание стало прерывистым. Когда она в следующую секунду снова моргнула, казалось, что она вернулась откуда-то издалека. — Всё в порядке, — еле слышно сказала она. — Я просто оступилась. — Ничего не в порядке, — сказал Том, не отпуская её тонкое запястье. — Ты исчезла. Осталось лишь твоё тело, но тебя в нём не было. — Только на мгновение, — улыбнулась она до невыносимости спокойно. — Такое случается. Просто время тянется. Я всегда возвращаюсь. — Всегда? — излишне быстро спросил он. — Пока что, — мягко ответила она. — Но время постоянно меняется. Как сны. Он долго смотрел на неё. И в этот момент он возненавидел время. Он ненавидел звёзды, небо и каждую секунду, которая тикала без его согласия. Он хотел поймать Луну в ловушку этого момента, заморозить мир, заставить остановиться. Не отдавая отчёта своим действиям, он притянул её к себе и крепко обнял. Единственное, что ему сейчас было под силу. — Тебе нужно пойти в Больничное крыло… — Я уже общалась с лучшими целителями Св. Мунго, — сказала Луна, выскальзывая из его объятий. — Это не то, что можно исправить. Это просто часть меня. Как эта рука, — помахала она перед его носом раскрытой ладонью. — Этого недостаточно, — пробормотал он. На мгновение ему показалось, что она хочет сказать что-то ещё. Затем она резко встала, повесила его плащ на поручень, подхватила свои туфли с каменного пола и направилась в сторону лестницы. Лунный свет струился за ней, как вуаль. — Спокойной ночи, Том, — тихо сказала она. — Подожди! Луна замерла на пороге. — Расскажи мне эту историю ещё раз, — сказал он, не давая комку в горле его остановить. — О Солнце. Она слегка повернула голову. Её взгляд встретился с его. — Солнце так любило Луну, — сказала она, — что умирало каждую ночь, чтобы она могла дышать. А потом она ушла. Том остался в башне один. От его плаща всё ещё слабо пахло её волосами: бергамотом и ирисами. В ту ночь он не спал. Он лежал в постели и смотрел в потолок, сгорая от чувств, которым не знал названия. Изливал мысли, планы и страхи в свой дневник, пока не натёр палец, а рука не начала ныть. Он едва не поцеловал её. И теперь он знал, что сделает это. Пока время не украло её снова.

🌖

Припадки Луны отличались от всего, что было описано в книгах библиотеки Хогвартса. Не было ни рывков, ни криков. Она просто замирала. Полная неподвижность. Тихая и ужасная, как будто кто-то задул пламя её души, а тело осталось, наполняясь дымом фитиля. Сначала это случилось в укромном углу библиотеки, когда она тихо рассказывала Тому о нарглах, стащивших её перчатки. В один миг она говорила, а в другой — её голос пропал. Её рука, выводившая узоры на полях его записей, соскользнула с пергамента. Взгляд застыл. Её губы слегка приоткрылись, и она наклонила голову, словно прислушиваясь к чему-то далёкому, чего он не мог услышать. — Луна? — тревожно позвал Том, наклонившись вперёд. Ответа не последовало. Он схватил её запястье. Её пульс отдалённо, но ровно трепетал под его большим пальцем. Её тело казалось более лёгким, как будто его часть начала дрейфовать. Но, прислушавшись, Том смог расслышать её дыхание, слабое, невероятно тихое. Самое главное, что она дышала. Этот эпизод длился почти целую минуту. Том мысленно отсчитывал секунды, каждая из которых казалась громче предыдущей. Луна вернулась со сбившимся дыханием, хватая ртом воздух, и она быстро моргала, как человек, резко выныривающий из холодной воды. — Прости, — отстранённо пробормотала она. — Потянуло сильнее обычного. — Тебе хуже, — не спросил, но утвердительно сказал Том. — Только не лги. Это не было в её привычке, а потому Луна не стала отрицать. После этого Том перестал притворяться. Он забросил подготовку к С.О.В. Занятия не имели значения, он и так знает школьную программу. Сейчас она казалась бессмысленной тратой времени, которое измерялось в часах в библиотеке, а не в уроках. Он нарушал комендантский час, очаровывал и зачаровывал портреты, угрожал младшекурсникам, чтобы те выполняли за него поручения. Он умаслил Слагхорна, который был готов есть с его рук, чтобы получить доступ в Запретную секцию. Она стала его храмом. Том отслеживал каждое упоминание о симптомах, напоминавших припадки Луны, и о магической нестабильности. Она отказывалась рассказать ему больше о своей болезни, но он догадался, что это должно быть как-то связано со временем. Записи о провидцах, которые видели будущее и были им уничтожены. Магические происшествия, в результате которых ведьмы исчезали в собственном прошлом. Но всё это никак не подходило Луне. Каждый раз, когда он видел её, она выглядела всё более тонкой, почти полупрозрачной по краям, будто растворялась. Она продолжала улыбаться, рассказывать истории и видеть его насквозь. Но её припадки длились дольше. Случались чаще. Однажды Том обнаружил её в коридоре перед глухой стеной и бормочущей что-то человеку, которого там не было. — Ты исчезнешь, — огрызнулся он, вышагивая по Астрономической башне. — Однажды я обернусь, а тебя просто не станет. И никто даже не вспомнит. — Ты будешь помнить, — мягко сказала она, — поэтому я всегда буду. Том резко остановился, и края мантии вихрем взметнулись у его ног: — Этого недостаточно! Его голос надломился на последнем слове. Раньше он себе такого не позволял. Луна молчала. Наконец, она заговорила ровным голосом: — Возможно, есть способ, — сказала она, и впервые Том смог почувствовать её страх, а не только радиопомехи. — Но его нет в книгах, и о нём не знают целители. Том выжидательно смотрел на неё, стараясь уловить каждый полутон её голоса. — Тайная комната, — тихо сказала Луна. — В ней должна быть скрытая библиотека Салазара Слизерина. Том моргнул. — Разве это не легенда? — её рассказывали старосты Слизерина первокурсникам, но никто не воспринимал её всерьёз. — Нет. Просто забытая правда, — весело произнесла она. — Легенду исказили страх и время, но она реальна. Луна слегка прищурила свои всегда удивлённые глаза, чтобы получше его рассмотреть. — Говорят, только Наследник Слизерина может её открыть. Только он будет говорить на парселтанге, — добавила она, глядя ему прямо в душу. Эти слова поразили его, как удар током. После встречи с Дамблдором в приюте Вула он никому не рассказывал о своём таланте. Как она узнала? Конечно, она знала! — Это ты, — спокойно сказала она, отвечая на его немой вопрос. Внутри Тома что-то встрепенулось. Не только надежда на поиск исцеления для Луны. Нечто большее. Он всегда знал, что стоит выше других, что ему суждено совершить великие дела. Что никто ему и в подмётки не годится. Но сейчас было не время ликовать о подтверждении своей исключительности и непревзойдённости. Если он действительно Наследник, то он им всегда будет. — Это не значит… — осторожно начал он, боясь проснуться, как это часто бывало после хороших новостей. — Ты ведь чувствуешь, как зáмок тянет тебя к себе? — голос Луны стал тише. — Будто чего-то ждёт. Том ничего не ответил. Она протянула руку и коснулась тыльной стороны его ладони. — Если кто и может открыть её, то ты. И если что-то может мне помочь… то тоже только ты, — её глаза сияли ярче всех звёзд зимнего неба. Они горели надеждой и чем-то ещё. Возможно, это было восхищение. Не тот поверхностный восторг, который он видел в глазах учителей и младшекурсников, когда он исполнял сложное заклинание. Но что-то гораздо более ценное. Он вернулся в Гостиную Слизерина до отбоя. Ему надо было успеть перехватить своих соседей по спальне. — Как думаете, может ли в легенде о Тайной комнате быть доля правды? — беззаботно спросил он. — Верите в дремлющего чудовища в стенах школы? Розье фыркнул: — Выдумка, чтобы запугать другие факультеты. Но им не нужно об этом знать, пусть побаиваются. — Это просто фольклор факультета, — добавил Эйвери. — Мой дедушка говорил, что раньше так держали первокурсников в узде. — И всё же, — вмешался Мальсибер, приподнявшись на локтях на своём диване, — было бы не так уж плохо, окажись это правдой. Монстру не мешало бы позаботиться о нескольких грязнокровках. Навести, скажем так, уборку. Слизеринцы дружно заржали. Том слабо улыбнулся и отправился в спальню, оставив их списывать друг у друга уроки. В глубине души он понимал, что это ничем не отличается от фестралов. Они не верили, потому что не видели. Но Луна могла. На следующий день они начали серьёзные поиски. Том протащил Луну по всем коридорам, которые упоминались в самых старых схемах замка. Он использовал чары обнаружения и разрушительные заклинания. Луна следовала за ним, но с каждым днём её шаги становились всё тише. В тот тусклый, унылый день, какие бывают только самой ранней весной, Том стоял возле одного из туалетов, нетерпеливо барабаня пальцами по каменной стене. Двери распахнулись, и из него выпорхнула пара девочек с четвёртого курса. Они заметили Тома и, смущённо покраснев, принялись шушукаться между собой, то и дело оборачиваясь в его сторону. Он нахмурился, но продолжал ждать. Из двери показалась голова Луны: — Сюда, — осмотрелась она по сторонам и, убедившись, что коридор пуст, отошла в сторону, освободив дверной проём. — Дальний кран. Том медленно подошёл к раковинам. Один из кранов казался более изношенным, чем остальные. Он провёл по нему рукой, и его пальцы нащупали резьбу. Том приблизился к металлу и разглядел изящную змейку в форме буквы «S». — Ты думаешь… — Скажи ей что-нибудь, — прошептала Луна. — Другим голосом. Том посмотрел на кран. Затем он отпустил свой разум, позволив странному, но такому родному инстинкту подняться в его горле. — Откр… — начал шипеть он на парселтанге, и ему показалось, что змейка на кратчайшую долю секунды показала язык. Не успел он договорить, как услышал тихий вскрик Луны. Том повернулся — и его сердце упало в желудок. Её ноги подкосились и непроизвольно сложились пополам. Она падала. — Мобиликорпус! — молниеносно призвал Том, пока она не успела удариться головой о кафель. — Луна! Он подбежал к парящему в воздухе телу. Она была холодной. Слишком холодной. Но продолжала дышать. Едва-едва, неровно — но всё ещё дышала. — Нет-нет, — чувствуя, как его охватывает паника, забормотал Том, — ты не можешь… Луна плыла рядом с ним, пока он бежал. Его ноги онемели и машинально несли его к Больничному крылу. Сердце бешено колотилось, ревущий огонь ярости и страха прожигал его грудь изнутри. В Больничном крыле было слишком светло. Том сидел у её койки, сцепив руки на коленях. Уже наступило утро, тусклый солнечный свет разливался по полу, как вода. Медсестра пыталась отослать спать, но он лишь бросил на неё один убийственный взгляд, и она оставила его в покое. Луна зашевелилась, веки дрогнули. На фоне белых простыней она выглядела неправдоподобно бледной. — Ты остался, — почти удивлённо пробормотала она. — Конечно, — хрипло ответил он. — Мы нашли её? — спросила она спустя бесконечно долгие несколько секунд молчания. — Да. Она настоящая. Кран начал двигаться, когда я заговорил. На её губах расцвела лёгкая улыбка: — Я знала. — Почему ты не сказала мне раньше? — его голос дрогнул. — Почему не позволила мне помочь? — Потому что я не хотела, чтобы ты потерял себя, пытаясь спасти меня, — прошептала она. — Но мне не хватило храбрости, и я сдалась… В её словах не было никакого смысла. Но Том уже достаточно хорошо её знал, чтобы понимать, что это просто он не может его уловить. По крайней мере пока. Луна потянулась к нему. Её пальцы коснулись его челюсти — едва-едва, как крылья бабочки. Том перестал дышать. — Не делай этого снова, — тихо попросил, почти взмолился он. — Я не могу этого обещать, — покачала она головой. Том это знал. Непонятно, кого он просил. Возможно, саму магию. Её глаза сияли каким-то потусторонним светом. Ярким, невыносимым. — Расскажи мне эту историю ещё раз, — прошептал он. Луна мягко улыбнулась: — Солнце так любило Луну, — сказала она в, должно быть, стотысячный раз, — что умирал каждую ночь, чтобы она могла дышать. Том переплёл свои пальцы с её тонкими и холодными. — Ты Солнце, Том, — почти нежно сказала она и чуть сильнее сжала его ладонь. — Горишь во всём, чтобы согреть меня. Он сглотнул. — А Лунá сияет, когда её целует Солнце, — еле слышно добавила она. Его сердце пропустило удар. А затем, медленно, он наклонился вперёд. Прижался губами к её губам. Этот поцелуй был долгим, неторопливым. В нём не было яркого пламени страсти, сжигающей всё на своём пути. В нём не было борьбы, он не кружил ураганом и не тянул за собой водоворотом на дно. Этот поцелуй говорил: «Я знаю, что у меня мало времени, и я не хочу потерять и секунды». Том пробовал на вкус ирисы и слизывал прохладный бергамот с её губ. Его пальцы скользили по шелковистому пеплу её волос. Он чувствовал удары её сердца на своей груди и клялся себе, что оно продолжит биться. Когда Том отстранился, Луна смотрела на него так, как не смотрела никогда прежде, и он не мог дать этому названия. — «Если Солнце и Лунá будут когда-либо сомневаться, они немедленно погаснут», — процитировал Том. — Этого не было в моей истории, — в замешательстве произнесла Луна. — Знаю, — и впервые за долгое время на губах Тома заиграла улыбка. Наконец-то ему удалось её удивить. — Так говорил один магловский поэт. Пообещай, что дождёшься меня. — Сделаю всё, что смогу, — медленно кивнула Луна. Это не было обещанием, но этого было достаточно. Луна никогда не лгала. В последний раз сжав её ладонь, Том встал и поспешил к выходу. Его шаги гулко отдавались по пустому Больничному крылу. Змея ждала. Комната откроется. И он спасёт её. Чего бы это ни стоило.

🌑

Том опоздал. Он оказался в бесконечно глубоком подземелье. Прошёл по омерзительной канализационной системе. Плутал по извилистым коридорам. Наступал на скелеты крыс. Целую вечность подбирал пароль. На это Том потратил дни, даже недели. Но всё тщетно. Когда он наконец-то открыл Тайную комнату, Луна окончательно ушла. В Больничном крыле было душно, в воздухе витал аромат полевых цветов, почти летнее солнце било в окна, жужжали пчёлы. Но для Тома комната была такой же холодной, как губы Луны. Такой же тихой, как её бездыханное тело. Он думал, что пришёл рассказать, что у него получилось, и скоро он найдёт для неё разгадку, а оказалось, что он пришёл, чтобы попрощаться в последний раз. Его разрывало от чувств, которые сжимали его горло и скручивали желудок узлом. Том не мог спать, не мог есть, он совершенно забыл о потайной библиотеке. В его груди зияла дыра, и из неё клубами валил фосген, разъедая всю его душу. Единственный, с кем он мог этим поделиться, был его дневник. Он не мог жить с этими чувствами, но не мог позволить себе их забыть, поэтому изливал всё в него, стараясь передать каждую деталь. Что бы это ни было, это была не любовь. Во всех историях любовь всегда побеждала. Вместо этого смерть вырвала Луну из его рук, увела из-под носа, когда он был так близок. Её гнилое дыхание всю жизнь обжигало его спину. Истории становились реальностью. Стало быть, никакой любви и в помине нет. Только власть и сила, которые пришло время взять. — Просыпайся, — прошипел он василиску в его летаргическом сне. — И не смей на меня смотреть.

🌒

— Так что не беспокойся, — сказала она Гарри. — Ты не больший псих, чем я. Луна забросила клетку с совой Рона в карету и принялась карабкаться следом. В больнице Святого Мунго, после долгих консультаций с Отделом тайн, сказали, что при рождении она повредила свою временную линию. Хронопсис, так окрестили это редкое явление. Тяжело переживая горе, отец отказался отдать её невыразимцам для изучения, и она была ему за это вечно благодарна, ведь они бы ничем не смогли помочь. Такова природа времени, просто в отличие от остальных ей довелось узнать, что оно из себя представляет. Луна проживала все свои дни одновременно, жила во всех минутах сразу. Из-за повреждения какие-то части её жизни получили полувековой разрыв. Её разметало по времени, как брызги шампанского, когда пробку срывает с бутылки. Луна видела его так же, как свет, как воду, как радость на лицах других людей. Она знала наверняка, что, вопреки расхожему мнению, события не идут один за другим, но просто существуют все вместе. Никто не умирает, каждый продолжает жить в своём времени, ведь оно одновременно и вечно. Ей повезло со смышлёным братом, и Ксенофилиус с детства был готов взять на себя роль её отца, когда придёт время — для него. Ведь для Луны он всегда был и её братом, и отцом. Она знала, что случится и что ей нужно делать — время насмехалось над ней, запрещало что-либо менять, как бы она ни пыталась его перехитрить. Крошечные колебания становились всего лишь помехой, погрешностью, но всё оставалось как есть. Она оставалась вечной заложницей своих минут. Луна могла видеть фестралов. Но она не знала, чью смерть увидела первой: своей мамы или мальчика, которого убил в себе самый могущественный волшебник. Солнце умирало каждую ночь, чтобы Луна могла дышать. Но не для каждой истории наступает рассвет.