Rolling in the Deep

      Свет струился через факелы, освещая темную комнату. Кровь Мэйно бурлила, её руки дрожали над разорваным холстом.       Время шло, перо в руке Мэйно разломалось на маленькие кусочки. Не от злости, а от безысходности. Пальцы будто обмороженные, а кисть в них — как раскалённый гвоздь. Она сидела на полу, прямо на гладких плитах старой мастерской в западной части Охемы. Здесь всегда было тихо, даже слишком. Голоса титанов оставляли эти стены в покое, будто боялись вмешаться. Они знали, что здесь одна из обителей Танатос. Они знали, что здесь живёт Смерть. Нет, не как сущность — как ремесло. Как проклятие.       Мэйно никогда не была готова.       Каждый раз когда что-то внутри начинало зудеть как внутренняя рана, она знала — скоро. Скоро кто-то умрёт. И кисть тянулась к бумаге сама. Без воли. Без одобрения. Как будто не она рисовала — а кто-то другой делал это через неё. Что-то другое. Но сегодня было иначе.       Портрет кремносского принца Мидеймоса остался незаконченым.       Они познакомились в Роще муз. Простая беженка из уже забытого полиса, который еще недавно отдавал предпочтению Георису. Её родители бежали туда после падения Айдонии, там же и встретили свою спокойную и мирную смерть. И, по злой иронии, Мэй, как ласково называли её родители ещё когда Мэйно была ребёнком, повторила их судьбу, прибывши с Охему с большой долей беженцев.       Не знаючи что ей делать дальше в жизни, она решила посещать известную даже вне Охемы Рощу муз. Социально неловкой и не любившей много людей Мэй это давалось с трудом, но душу грели занятия о живописи и один верный пёс, который почему-то никак не хотел от нее отлипать.       «Верного пса» звали Фаеноном. Взбалмошный голубоглазый паренёк умудрялся действовать на нервы профессору Анаксе, быть другом кремносскому принцу и любимым учеником госпожи Аглаи, за что в шутку получил прозвище «Спаситель». Поначалу, Мэйно не обращала на сокурсника никакого внимания, в Роще муз её интересовали только знания. Но сам парень был диаметрально противоположного мнения, чем очень сильно действовал ей на нервы.       А еще этот дурак умудрился закончить курс только через десять лет после начала обучения в Роще под звонкий хохот Мэйно, которая за дверью тихо поддерживала нерадивого друга.       Портрет профессора Анаксагора был расписан золотом и украшен лавровыми листьями.       Мэйно начала замечать, что люди на её портретах начали себя странно вести. Да, конечно, она любила выпить прохладной амброзии летними теплыми ночами Охемы, но даже будучи трезвой Мэй замечала ненормальности. То мальчик из семейного портрета начинает болеть, то прекрасная дочь сенатора начинает чахнуть на глазах. Мэйно побывала на многих процессиях похорон как почетная гостья, под ручку с Фаеноном, которого никто не звал, однако он не хотел оставлять ее в такие моменты.       Ей была непонятна закономерность.       Она же делала маленькие зарисовки, тогда почему никто из тех людей не умер? Она расписала много холстов, в доме ее кучи пергамента с наработками, а сколько истлело в топке — вообще не исчислить десятками.       Портрет жрицы Танатос, Кастории, был расписан сухой кистью, а бабочки украшали раму из черных айдонийских дубов.       Фаенон либо очень хорошо скрывал то, как люди на нее стали смотреть, либо вообще не хотел ничего замечать. Иначе как объяснить то, что даже после стольких косых взглядов и стольких странных слов, он все еще оставался с ней?       Она никогда не говорила, что любит его. А он ей — каждый день.       — Нарисуешь меня как-нибудь? — беспечно спросил Фаенон, лежа рядом в ней в «горячем» крыле купален.       — Потом, — отмахнулась Мэй и продолжила пить амброзию, давясь от стыда и страха.       Люди начали в открытую её подозревать. С ней перестали искренне здороваться при случайных встречах, заказы больше не поступали, а с художественных посиделок вообще выгоняли, попутно проклиная. Лишь немногие, кто правда знали Мэйно, дали ей работу учителем живописи у их детей, но строго настрого запретили рисовать их, да и вообще в их доме. Однако Мэй была рада и этому, ведь не хотела прозябать на улицах Охемы без гроши в карманах. Пришлось продать ее маленький домик и перебраться в мастерскую, и ей даже стало немногим лучше.       Фаенон, который часто мог «случайно» попасться на улице со жменькой свежих персиков, начал меньше просто так к ней захаживать. Сначала Мэй была только рада, ведь теперь никто не мешал ей в одиночестве сидеть и дальше рисовать прекрасные краевиды Амфореуса, но… Стало скучно спустя три дня. Начав рисовать портрет какой-то серовласой девицы со смешным взглядом, в один момент на глазах появились слёзы, которые вдруг перешли в настоящую истерику. Ей было страшно от мысли, что даже он её бросил в этот час, но он вернулся.       Побитым и с кровью на одежде, Фаенон без стука вошел в дом-мастерскую Мэйно и сразу же упал в её объятья. Не понимая что происходит, девушка запаниковала, но быстро взяла себя в руки. Убрав наработки со своей не особо большой кровати, Мэй положила парня, не особо заботясь об окровавленых простынях.       Верхнюю одежду она сняла с трудом, стараясь не доставлять еще большей боли. Под кряхтение и сдавленное дыхание Фаенона, Мэй обрабатывала раны мазью лекаря Гиацинтии, с которой она с недавних пор начала тесно общаться. Раны были неглубоки, но их было довольно много. Она знала, что последние несколько лет он плотно засел над изучением искусства фехтования и кулачного боя у кремносского принца, посему было довольно обидно видеть, что результаты его тренировок… удручают.       — Это где тебя так угараздило? — пробормотала Мэй скорее себе, а не Фаенону. От парня послышалось какое-то бурчание. Девушка хмыкнула и слегка улыбнулась, — Да что ты. Настолько много?       — А то. И меня ведь почти убили!.. — драматично развел руки, но быстро перестал из-за боли и шиканья Мэй.       — И даже не пошел к госпоже Гиацинтии, — продолжала Мэйно дальше бормотать себе под нос и усердно вмазывать лекарство в его грудь, замечая легкий румянец на щеках парня. Почему он вообще краснеет если так больно?       — Ну так это… — Фаенон замялся и судорожно пытался придумать оправдания, — Ну там…       — Ясно все с тобой, — наконец она вздохнула на эти жалкие попытки найти отговорки и вымучено улыбнулась. Убрав со своих темных волос ее высоких хвост, она окинула Фаенона взглядом. Дурак каких поискать. Сложив руки вместе, она произнесла : «Спи, герой ты мой.»       Девушка уже начала собираться уходить, но он быстро окликнул ее.       — Мэй! — она повернула голову и заметила, что он держит ее за руку и тяжело дышит, — Ты куда?       Мэйно слегка смутилась и зажевала губу.       — Картина… неокончена.       По всем лицевым мышцам Фаенона видно как он был раздражен, смущен и как болели раны. Догорающая свеча, что излучала очень тусклый свет, слегка искажала его лицо тенями, делая его особенности острее, чем на самом деле они есть. Мей снова смутилась и попыталась плавно выдернуть руку, но крепкая хватка Фаенона препятствовала этому.       Не отпускай.       Не успела Мэйно опомнится, как легким движением руки Фаенона, она оказалось рядом со своей кровати, в которой парень занимал слишком много места, когда сама она чуть ли не утопала в ней.       — Я… — она споткнулась и приземлилась локтями на кровать, — Эй! — вот ее снова подхватили и Мэйно лежала рядом с Фаеноном. Еще пару секунд ушли на то, чтобы понять что только что произошло. Девушка собиралась быстро встать, но ей в очередной раз не дали осуществить задуманное, — Ты что…       — Спи давай, — Фаенон буквально вжался в прилегающую к кровати стенку, давая Мэй больше места.       О Титаны, стыдоба-то какая.              Еще непонимающая, но в быстром темпе краснеющая, Мэй смогла только пробормотать пожелание в виде спокойной ночи.       Нужно понять закономерность. Почему люди начинают умирать или болеть сразу после того, как портрет будет закончен. По чьему мнению закончен? По мнению покупателя или по ее мнению? А что если они не будут знать кто их рисует? А если портрет никогда не будет завершён? Можно ли оставить фон пустым? Или не рисовать зрачки?..       Мэй быстро отдёрнула себя от этой мысли. Нет. Нет. Так нельзя. Это непозволительно! Она не может играть чужими жизнями как на арфе, слушая крики отчаянья и боли вместо прекрасного звучания.       Стоило подойти к этому вопросу философски. Если понять как это работает, то возможно Мэй сможет остановить этот поток смертей, страх и презрение к ней. В душевных метаниях, в один из многочисленных дней, она подошла с этим вопросом до единственного человека, в чьих способностях действовать благоразумно и опираясь на логику, а не на чувства. Это был старый знакомый — профессор Анаксагор.       — Спасение утопающих дело самих утопающих. Но если это только в твоих руках, то с этого следует, что пожертвовать одним ради благо остальных — это в крайней степени разумно.       Исчерпывающий ответ.       — Мэйно, мой… Портрет уже готов? — Анаксагор смотрел в пустоту. Мэй хорошо знала своего преподавателя: он умело скрывал эмоции и отделял чувства от холодного расчета. Но в этот момент в его вопросе слышалось отчаяние и надежда.       Мэй ничего не ответила, лишь закусила как всегда губу.       Ещё один исчерпывающий ответ.       Через пару дней в Охеме появляется молодой никому неизвестный художник. Никто не видел его настоящего лица, лишь фигура, что была под маской из охемского театра. Его дивные пейзажи Амфореуса радовали глаз, а портреты и бюсты было сложно отличить от реальных людей. Маленькие детали особенные детали дополняли и без того божественные образы, заставляя людей подолгу изучать легкие мазки масляной краски.       Молодой актер, которого Мэй наняла, хорошо играл свою роль. Он не знал кто его нанял, да и не хотел вдавяться в подробности. Тяжесть горстки золотых монет надежно закрыли ему рот. Она была довольна собой, ведь смогла провернуть это дело вне взора золотых нитей.       Фаенон все чаще уходил, но когда возвращался — старался все свободное время посвящать ей. После той ночи было несколько неловко общаться, но все это они побороли. Вместе.       Жертва была выбрана заранее. Старый аристократ, что имел уже совершеннолетнего наследника, был занозой в одном месте почти у всех людей в их районе. Были слухи, что многие «развлечения», которые он проводил под своим фамильным особняком, давно выходили за рамки общепринятых законов. А еще он был первым, кто начал распускать все эти мерзкие слухи.       По крайней мере, так Мэй оправдывала свои действия. Он был идеальной жертвой во благо будущего Мэй. Во благо Охемы. Все равно это неправда, да?       Немного недоделанный, по мнению самой Мэйно, но все еще прекрасный портрет отправился через несколько дней сразу после заказа.       Еще через три дня старик был найден мертвым в саду на скамье.       Мэй судорожно искусывала губы до крови. Когда искусывать губы стало физически больно, в ход пошли заусеницы на ногтях. Когда-то прекрасные тонкие белые пальцы теперь украшают кровоподтёки и маленькие ранки. Когда закончились пальцы, в ход пошли кончики волос. Длинные тёмно-фиолетовые волосы теперь выглядели ободранными.       Этого попросту не может быть. Это ошибка. Это случайность. Это совпадение. Ему было за семьдесят, у него всегда были проблемы с сердцем. Нет. Этого не может быть. Нет, не в коем случае.       Второй жертвой стала сварливая вдова. Говорят, что она из-за ревности порешила мужа, а затем и следующего, а потом еще одного. Доказательства были лишь косвенными, посему за решетку ее не отправили. Охеме будет лучше без нее.       Портрет отправился через пару дней. Вдова была найдена мертвой в своей постели.       Мэй явно сдерживала нарастающую истерику, ведь рядом с ней был Фаенон. С каждым его приходом становилось легче. Он словно самим собой затыкал дыру в ее сердце, что разрасталась с каждым новым днем. Фаенон стал ее якорем, который даже сам того не понимая показывал, что она все еще жива. С ним все плохие мысли как будто смывало силой воды Фагусы, так почитаемой златиусом Гисиленсой. Но с каждым его уходом она будто снова падала в пучину собственных переживаний, страхов и мыслей. На душе становилось холодно, любимые ею кисти снова становились окровавленным кинжалом, которым Мэйно с легкостью орудовала ради понимания собственных границ.       Портрет прекрасной полубогини Охемы Аглаи было сложно описать словами по красоте, даже Мэй впадала в шок от того что она сотворила своими руками.       Когда Мэйно в первый раз увидела Стеллу и Дань Хэна сердце будто на пару секунд перестало биться. Та самая серовласая девушка со смешным взглядом. Портрет, написанный сухой кистью, недоделанный. Если остальные не заметили тщательно скрытого испуга в глазах Мэй, то Фаенон заметил точно, но виду не подал. Было легко догадаться, что эти двое — неместные настолько сильно, что сам Амфореус навряд ли имел честь чествовать этих героев до прибытии в Охему.       Когда все ушли отдыхать, Мэйно чувствовала что задыхалась. Хотелось убежать и спрятаться ото всех. Хотелось домой. Хотелось лечь под одеяло, накрыться тоннами бумаги в мастерской, закрыться на чердаке… Да все что угодно.       Мэй быстрым шагом направилась в свою темницу обитель, не замечая как всегда косых взглядов. Мысли лишь о портрете этой серовласой девушки, которая по всем правилам должна была умереть. Почему именно она? Почему?..       «Отчаяние — это состояние крайней безнадежности, ощущение безвыходности и упадка духа", и еще кучи других заумных слов ученых мужей и женщин Рощи муз. На самом деле сложно описать то, что испытываешь в таких трудных ситуациях, ведь никто из нынешних людей не был в этих обстоятельствах.       Мэйно забилась в угол и сквозь слёзы видела только портрет Стеллы в ее руках. Он же был почти готов. Почему… Почему?.. Почему?!       Что-то теплое и большое обвило ее тело. Это «что-то» принялось поглаживать ее волосы. Это «что-то» не хотело отпускать, когда Мэй пыталась выбраться из мертвой хватки. Это «что-то» успокаивало и не давало снова погрузится в ураган метаний. Это «что-то» подняло ее на руки и положило в кровать, слегка осматривая портрет в ее руках. Это «что-то» легло рядом, из-за чего Мэйно, даже не разбирая кто это, обняла и не отпускала. «Что-то» замешкалось и обняло в ответ.       Процесс воздержания от рисования работал только первые два дня. Дальше начиналась ломка. Хотелось бросить все и рисовать дальше. Хотелось не спать, но взять хотя бы углем почиркать наброски. Было невозможно устоять, но Мэй не сдавалась и давала борьбу своим желаниям и «потребности», не давая ещё кому либо пасть жертвой ее эгоизма.       На пятый день она сломалась. Через крики, ругань и боль был написан портрет маленькой черноглазой девочки, которую Мэй много раз замечала рядом с купальнями со своим братом. Только наброски, даже покраска была не готова.       Мэйно с ужасом отбросила полотно на противоположную сторону комнаты снова забилась в угол. Нет, она не кричала и не плакала, но было готова любой момент разревется. Девушка судорожно переводила взгляд со своих рук замазанных углем, то на портрет. Мэй врядли могла назвать себя глубоко верующей в Титанов, она скорее могла себя отнести к людям, подобным профессору Анаксагору, но сейчас она нервно и лихорадочно молилась Танатос, чтобы та не забрала хотя бы её.       Танатос ответила на молитвы с насмешкой в глазах, когда оставила девочку при смерти, с поломанными ребрами после падения с крыши на одной из коек у госпожи Гиацинтии. Но Мэй была рада и этому, ведь в первый раз за все это время человек был вырван из цепких рук богини смерти. Заглядывая в холодные черные глаза девочки, Мэйно видела только свое сожаление и страх маленькой души перед смертью.       Мэй брела по Охеме, словно душа усопшего по дорогим сердцу местам. Она была в смятении: с одной стороны стало понятно, что ее «способность» напрямую связана с Танатос и она практически неконтролируема, а с другой стороны — очень большими усилиями остановить смерть возможно.       Мэйно осторожно оглядывала очень старую картину святых дев Янусополиса. На выпускной экзамен студентам нужно было рисовать композицию из многочисленных предметов, когда она, будучи самой талантливой ученицей за несколько десятков лет, решила попросить тройняшек побыть ее моделями, а те с радостью согласились. В обычных обстоятельствах она бы и не вспомнила за эту старую картину, но все-таки решила пересмотреть чтобы убедить себя, что ничего плохого не произойдет.       Госпожа Трианна была объявлена убитой Черным Мечником, защищая своих сестер от гибели.       На Фаенона было страшно смотреть. Снаружи он оставался собранным и слегка опечаленным смертью своего дорого учителя, но внутри было пусто. Не защитил, не успел. На тихие проводы госпожи Трианны, Мэй пошла с ним молча, даже не спрашивая разрешения. Мэйно неловко попыталась взять его за руку, но Фаенон не заметил ее стеснения и вцепился как за спасительный круг. Девушка даже не пискнула когда он с силой сжал ее ладонь, будто не хотел больше никогда отпускать. Она понимала, что Фаенон сейчас погружен в свои мысли и боролся с желанием разрыдаться у всех на глазах.       На проводы собрались все Преследующие пламя, кроме профессора Анаксагора и кремносского принца, который, по словам Фаенона, проходил сейчас испытание Никадора. Немногочисленные люди не хотели рушить идиллию, но все-таки морщили лица при виде Мэй. Пока проводили Трианну в иной мир, Мэйно слегка приобнимала Фаенона, но не сводила глаз с госпожи Кастории. К ней очень сильно и странным образом тянуло. Хотелось взять её за руки, хотелось слиться или убить обнять. Но наваждение как рукой стянуло, когда сама Кастория посмотрела на нее таким же взглядом. Будто между ними образовалась связь.       — …Мэй, хорошо? — послышался легкий как ветер голос Фаенона, приводя ту в чувство. Мэйно не заметила, как стояла, все время пялясь на Касторию и пропустила новость о том, что он вместе с госпожой Стеллой и госпожой Тринонной, вернутся в Янусополис.       — Да, Фаенон, конечно… Буду ждать, — все что смогла выдавить из себя Мэй.       Так она и осталась вместе с Касторией и госпожой Трибби наедине.       — Ты выглядишь бледнее обычного, Мэечка! — задорно произнесла дева Янусополеса и улыбнулась. Мэй слегка смутилась, увидев смотрящие на нее две пары глаз, которые будто требовали от нее что-то эдакое. — Все в порядке?       — Да, госпожа Трибби. Просто… Просто это смерть госпожи Трианны произошла так внезапно, что… Сложно подобрать слова мне сегодня, простите.       — Ничего страшного, мы понимаем! — облегченно вздохнула девочка. — Смерть наступает внезапно, никто не может к этому подготовится. Все что остается после — это память о дорогом человеке.       Кастория подошла и что-то положила в корзинку.       — О, а это еще что?       — Она не любила быть одна… — полубогиня замешкалась, но продолжила свою мысль. — А это — маленький подарок, который я хотела вручить ей лично, но… У судьбы оказались другие планы.       — О, так ты видела как мы спорили?       — Да. Я подумала, что это хороший подарок и ей бы он понравился.       Дальше Мэй не слушала.       Она знала, что это когда-нибудь все-таки случится. И она не была готова к тому, что придётся ей делать.       Руки краснели от того, с какой силой Мэй держала кисть. Держала и рыдала. Сдерживать свою натуру уже было невозможно. Прошло уже три дня, дальше наступила ломка. Она металась от стенки к стенке, заламывала руки, пыталась связать, но руки все равно механически развязывали тугие нити и как ни в чем не бывало брались за уголь. Она делает почти все, чтобы унять боль и желание.              Желание нарисовать единственного оставшегося в ее проклятой жизни человека.       Зуд не прекращался, и Мэй раздирала и без того красную руку. Бинтование не помогало, тонкие пальцы просачивались сквозь прорези в белой ткани и начинали болеть только от взгляда. Порванные бледные губы Мэйно кровоточили и ссаднили.       Мэй пробует биться рукой об стенку чтобы ее сломать, но давно позабытый инстинкт самосохранение не дает ей закончить начатое. Будет больно делать это продолжительное время. Она останавливается и бросает полный слез взгляд на вторую комнату мастерской, в которой стояли разного рода инструменты.       Холсты Мэй делает всегда себе сама, она еще никогда не видела человека, который смог бы подойти к ее заказу с нужной долей отдачи. Холст состоит из деревянного подрамника, который нужно сколотить из ровных реек. На него натягивают льняное или хлопковое полотно с большим усилием. Ткань крепила она по краям мелкими гвоздями, начиная с центра сторон. Затем поверхность покрывала грунтом, чтобы подготовить её к росписи.       Больной, безумной походкой, Мэй направилась к ее любимому молотку, которым она всегда забивала подрамник. Следом нашлись и гвозди. Ватными ногами, но с больной решимостью, Мэй рухнула на пол напротив холста подготовленного для очередного могильного шедевра.       Левая рука дрожала, пальцы правой ладони удерживали гвоздь. Этот должен подойти. Если рассчитать силу, то можно уложиться и в один удар. Будет больно, но надо решиться. Один удар… Один удар.       Один удар.       Мэйно закричала. Гвоздь прошел сквозь сухожилие, чудом не задев кость. Мей жмурила глаза, но все-таки решила посмотреть смогла ли она уложиться в один удар. Мэй сквозь боль и слезы перевела взгляд кровоточащую правую руку.       Не смогла. Железная головка на вошла полностью, до ладони оставалось сантиметров пять. Нужно решиться… решиться…       Второй удар.       Мэй снова хрипло крикнула. Удар прошелся по касательной и попал в пульсирущую от боли ладонь. Мэй мало что понимала, глаза постепенно закрывались, но на границе сознания все еще роились мысли о картине.       Она должна их задушить, придушить, убить в самом зачатке. Раз и навсегда. Третий удар.       Было больно, очень больно. От вида крови начинало тошнить. Левая рука обмякла и послышался грохот молотка. Мэй, хрипя и давясь слезами, оттолкнула молоток подальше чтобы другим концом и мысли не возникало убрать гвоздь с ее ладони.       Мэй засыпала, но через силу не давала глазам сомкнутся. Не спать, иначе нарисуешь. Чтобы взбодрить себя она попыталась пошевелить рукой, но тут же пожалела. Попытка снова дала о себе знать острой болью в ладони, на что Мэй снова вскрикнула.       Было тяжело дышать, поднялась температура, голова заболела. От жара выступил пот, захотелось напиться холодной воды. Мэй снова закусила губу и внутреннюю часть щеки. Бинт, который она натянула ранее, не давал ее крови, которая приобрела странный оттенок, пройти дальше, но редкие струйки все же дали о себе знать маленькими пятнами крови на ее белом, как облака на небе, платье.       — Фаенон, — сдавлено прохрипела Мэй и улыбнулась. — Я никогда не…       В один момент стало сложно дышать. Пытаясь захватить ртом клочки воздуха, Мэй провалилась в небытие, которое она тщательно пыталась избежать.       Мэйно падала, по мнению ее самой, целую вечность. Она понимала, что это сон, но все-таки было грустно. Все мысли были о предсмертном бреде от потери крови, которое описывала в своем пособии госпожа Гиацинтия.       Вокруг слышались голоса. Много голосов. Все они звучали разными голосами и тонами, каждый из них говорил о чем-то своем. Вместе же они собирались в одну протяжную мольбу о помощи. С каждой секундой их становилось все больше, с каждым мгновеньем — все громче.              Мэй попыталась закрыть уши руками чтоб просто не слышать их крики и мольбы, но все тщетно. Бестелесные руки просто прошли насквозь ее тело. Голосов становилось все больше, больше, больше…       Мэй долго терпела, жмурилась, но от бессилья закричала. Ее тело сжалось в жалкой попытке почувствовать себя снова целой, но было тщетно. Мэй пыталась дышать, но не получалось. Мэй пыталась снова почувствовать боль от прикуски щеки, но не получалось. Она пыталась содрать кожу с пальца, но не получалось. Она пыталась… но не получалось. Не получалось ничего.       Мэйно обессилено сжалась в позе эмбриона, откуда-то появилось чувство духоты. Хотелось окунутся в прохладную воду охемских купален, смыть с себя грязь и отчаяние. Хотелось домой в Айдонию, в которой она родилась и больше никогда не была.       Хотелось кричать и плакать, но из ее глаз не пролилось капельки, а изо рта не выходило ни единого звука.       По ощущениям, сбился внутренний цикл времени. Было сложно понять сколько Мэй пробыла, от пары часов до пары лет. В один момент тело вздрогнуло от прикосновения на плече и Мэй открыла глаза.       Перед ее спиной сидела девушка больно похожая на Касторию, но все-таки имела отличительную черту в виде маски на левом глазу. Правый глаз же был закрыт. Взгляд зацепился на недалеко стоящем кресле каталке, которое сиротливо стояло среди многих сиреневых цветов.       Девушка шептала. Девушка была титаном. До этого было не сложно догадаться, ведь они находились в загробном мире. По крайней мере, это она поняла с рассказов Танатос.       Было сложно разобрать что конкретно она говорит. Ее рассказ метался от извинений за ее такую ужасную судьбу, потом что-то говорил о пророчестве, а после все снова возвращалось к извинениям.       Хотелось снова кричать, но Танатос успокаивающее поглаживала ее волосы и говорила, что Мэй еще успеет вернутся сюда и слиться с ней. Она продолжала просить прощения за свой эгоизм и за какую-то ее сестру, которой не дали пожить когда-то там давно. А так же в скором времени Мэйно должна стать ей, Танатос, заменой, но не сейчас, а потом, когда придёт время.       Мэй этого не хотела.       Танатос продолжала тихо извинятся и убаюкивать Мэй, которая уже чувствовала подступающую истерику. Мэй не понимала почему именно она.       В ответ снова послышались слова прощения за эгоизм Танатос.       Мэй хотела встать, но Танатос ей не дала. Титан легла к ней и обняла со спины, слегка трогая ее голое тело и шепча в ухо успокаивающие предложения. Мэй охватило наваждения. Снова послышались крики и мольбы о помощи, но в один момент они все стихли.       Мэй с криком проснулась на койке. Она чувствовала как сначала ее перемололи в фарш, а затем собрали заново. Она снова обрела телесность, из-за чего она сначала обрадовалась. Мэй по привычке закусила щеку и, почувствовавши знакомую вспышку легкой боли, улыбнулась. Легкие наполнились свежим охемским воздухом. Это все был глупый сон, так ведь?       Двигаться не хотелось. Мэйно плохо видела что происходило вокруг нее, но чувствовала что что-то не так. Было очень тихо, даже слишком тихо. У госпожи Гиацинтии, а это точно можно было понять по характерному запаху разных травяных настойках, всегда было слышно много разных голосов от мала до велика. Все требовали внимание лучшего лекаря полиса и посему яростно упрашивали об маленькой аудиенции. Но сейчас было не так. Даже помощников ее не было слышно.       Мэй протерла глаза и попыталась сконцентрировать зрение. Все еще плохо видя вдали, она встала и попыталась найти себе обувь, ведь сама она была одета в легкую тунику. Куда делось ее платье когда…       Мэй вспомнила почему она оказалось.       Мир снова поплыл, а ноги стали ватными. Мэй удержала равновесие, оперившись на стену, но правую ладонь пронзила острая боль. Она зашипела и кинула взгляд на туго забинтованную руку, которая пованивала лекарственными травами. Скривив зубы, она попыталась пойти дальше опираясь на близ стоящие предметы, что выходило с переменным успехом.       Найдя чьи-то сандалии, Мэй все еще старалась найти выход. Зрение потихоньку возвращалось, представляя все более удручающую картину. С каждым новым коридором битого стекла и трещин на мраморе становилось все больше, а шестое чувство кричало благим сквернословием о быстром побеге отсюда.       Но Мэйно не чувствовала страха.       Спустя некоторое время она нашла все-таки выход. Зрение вернулось не полностью, но все же она видела что в Охеме настала ночь. Не специальная ночь от Мехагелиоса, а ночь — искаженная версия темным течением, которое когда-то давно ей описал через пророчество Фаенон.       Где он?.. Куда он пропал? Все ли с ним в порядке?..       Как много вопросов и так мало ответов.