любите, девушки

Заливистый хохот раздаётся из окон мужского общежития спортсменов. — Миша, ты у нас когда таким романтиком стал, а? – Илья, смеясь, смотрит на колонку и букет роз в Мишиных руках. Ему, конечно, виднее, романтик Миша или нет — Илья с удовольствием оставлял номер всем девушкам, стучащимся в мужскую раздевалку после матча. Миша добро ухмыляется: — Варежку прикрой, ловеласище. Удобнее перехватив колонку, свободной ногой он распахивает приоткрытую дверь и, под улюлюканье команды, выходит из номера. Сочинские зимние сумерки встречают Московского ослепительным светом всевозможных витрин. В такую погоду обычно хочется думать о чём-то тёплом, согревающем — не только тело, но и душу тоже. Запыхавшийся, с красными щеками и носом, с растрепанными волосами (без шапки — о ужас!), он подбегает к окнам соседнего общежития, где живёт его объект мечтаний — фигуристка. Северная Заря. Саша Романова. Сашенька. Тяжело вздохнув, Миша прогнал в голове свой план ещё раз. Отступать уже некуда. Думать долго нельзя, иначе передумаешь. К тому же, долго думать и копаться в сомнениях он не любил, поэтому отбросив все «но», «за» и «против», он включил колонку. Раздались первые звуки мелодии. Вот теперь отступать реально некуда. Быстро пригладив волосы пятернёй, спортсмен принялся пританцовыаать — неуклюже, но как умеет. В самый полный штиль, и в самый сильный ураган Ходят в синем море корабли Может, потому-то и понятно морякам Что такое океан любви... Последнюю строчку миша не дотянул — дыхания не хватило. Но профальшивил знатно — и не зря. Окно на заветном третьем этаже распахнулось, и оттуда высунулась Сашина голова, крайне заинтересованная нехарактерными для женского общежития звуками. Он увидел, как брови её взлетели вверх в изумлении, и невольно улыбнулся, задрав голову. Этим смелым парням и беда – не беда Путеводная им помогает звезда И Миша поднял руку и указал не куда-то вверх, где ещё не успел расцвести тот самый путеводный Сириус, а прямо на Сашу, которая, в свою очередь, приняв игру, прижала обе руки к сердцу, будто ловя невидимую стрелу. По коже, казалось бы, вечно собранного и готового ко всему Московского побежали мурашки. Краем глаза он заметил головы любопытных девушек, крайне озадаченных поведением капитана московской сборной по хоккею. Любите, девушки, простых романтиков, отважных летчиков, и моряков Бросайте, девушки, домашних мальчиков Не стоит им дарить свою любовь С началом нового куплета голова пропала, загадочно сверкнув хитрой улыбкой. Миша твёрдо решил — коли позориться, так до конца, и невозмутимо продолжил подпевать. А Саша, тем временем, стрелой неслась по коридорам. Так мог сделать только Московский. Господи, вот ведь... Она отказывалась признавать, что как только увидела его наглую морду с цветами у себя под окнами, что-то остановилось, а потом гулко ёкнуло, разливаясь будоражащим теплом. И сейчас, в домашне-пижамных штанах, в растянутой футболке «Зенит», тапочках и накинутом впопыхах пальто, она спешила за двери своего общежития. Там, где отбитый на всю голову хоккеист горланил серенаду у неё под окнами. Миша уже почти допел куплет, и готовился петь припев, как дверь распахнулась, и оттуда вылетела Саша. В одной пижаме да пальто, накинутом поверх. Мысленно в голове Миши зажёгся красный маячок: он отметил синюю форменную футболку, и, как сделал бы на его месте любой коренной москвич, где-то на подкорке сознания закрепил себе пометку поменять её на красную. Может, даже на свою. Подумать, дойдёт ли до этого дело, он не успел — побежал к ней навстречу и сгрёб к себе в объятия. — Миш, там припев ещё, – пробурчало из-под куртки. — Любите, девушки... Миша тихо рассмеялся и уткнулся в Сашины короткие волосы, стараясь как можно дольше задержать у себя в лёгких аромат её шампуня. Девушка начала раскачиваться туда-сюда в такт мелодии, увлекая Московского за собой. Миша, приняв правила, перехватил её под талию, имея смелость посмотреть Саше в глаза. — Романова, ты бы ещё совсем голая вышла, – деланно хмурится Московский, и тянет руки, чтобы поплотнее запахнуть пальто. Но при виде хмурящейся Александры озорная улыбка сама по себе расцветает на лице — Это я бы понял. — Сказал мне человек без шапки. – не полезла за словом в карман Саша. — И вообще, я понять не могу, ты ведь допел, – она улыбнулась, сосредоточенно поправляя воротник его куртки двумя руками. — Раз капитану московской сборной настолько нечего делать, он может — ладно, так уж и быть — сделать мне массаж ног. – снисходительно разрешила девушка. Миша заметно пободрел и радостно выдал: — Веди меня, Сусанин. Когда Миша услужливо открыл перед ней дверь (несомненно, после того, как она приложила свой пропуск), Саша, остановившись дверях почти вплотную к нему, посмотрела на него снизу вверх. — Впрочем, Московский, если ты так хочешь... В следующий раз я учту твои пожелания насчёт одежды. Сердце вышеупомянутого Московского ухает куда-то в пятки, после того как он осознает смысл сказанных слов. Он хлопает глазами, пытаясь согнать несвойственное ему смущение. Получается плохо. Из транса Мишу вырывает дёрнувшая его предплечье Сашина рука. — Миша, прошу, давай в темпе. Госпожа консьерж ещё не вернулась, но в любую минуту может. Неужели тебе понравился её допрос с пристрастием в тот раз? Он мотает головой достаточно активно, чтобы понять, что прошлая встреча с вахтершей его не впечатлила, и они бегут к лестницам. Когда Миша вновь открывает перед Сашей дверь, она не удерживается и приседает в реверансе. Миша прыскает, но кланяется в ответ. Он скидывает куртку, разувается и даже аккуратно ставит свои ботинки — довольно редкое явление. Саша уже вовсю хозяйничает на кухонке. Миша видит, как она насыпает на дно чайника какие-то травы из льняного мешочка. Ловя его вопросительный взгляд, девушка поясняет: — Травы из леса возле моего дома. Карельский чай. Миша одобрительно кивает и чуть не подскакивает на месте, когда Саша дёргается. — Ох, розы! – и сорвалась с места, стрелой помчавшись к оставленному букету. — Миш, будь добр, ваза стоит на подоконнике. – доносится из прихожей. Спустя мгновение, она возвращается на кухню, уткнувшись в цветы, радостная, как кошка, обнюхавшаяся кошачьей мяты. Оторвавшись от букета, Саша смотрит на чайник, в котором докипает вода. — Сейчас заварим чай, а пока он настаивается, будем подрезать розы, - распоряжается девушка, и тут же хихикает — Я научу тебя. — Смотри, тебе нужно подрезать их наискосок, и тогда цветок проживёт дольше. – Саша ловко орудует секатором, демонстрируя Мише ловкость женских рук. Миша на всё серьёзно кивает. — Есть, тренер! – и принимается за работу. В процессе то Миша, то Саша несколько раз задевают друг друга то локтями, то бёдрами. В конце концов, никто уже даже не извинялся — уж слишком часто пришлось бы повторять одни и те же слова. Саша ставит по розе каждый раз, а Миша, закончив работу, берёт свою часть, чтобы поставить скопом. Он подходит к Саше со спины, немного наклонившись, чтобы прижаться своей щекой к её, чувствуя, как её тело молниеносно напряглось, и ставит цветы в воду. Саша, вопреки ожидаемой реакции, поворачивается к нему лицом и смотрит прямо в глаза. Тишина. Она тянет свою руку наверх и касается его светлых волос. Саша проводит рукой по прядям, и Миша прикрывает глаза. Есть в этом что-то... интимное? Рука осторожно, словно разведывая территорию, спускается к уху, очерчивает мочку, затем переходит к скуле. Миша ластится к её ладошке. Тёплая. Мягкая. Нежная. Саша приходит к выводу, что сейчас он похож на большого кота, и умиляется. Их обоих возвращает в реальность запах чая, напоминая о себе. Саша убирает руку с Мишиной щеки спустя мгновение, позволив ей ещё немного там задержаться. Они садятся рядом. Миша поднимает свою чашечку, предлагая чокнуться, и Саша соглашается, разумеется, предварительно закатив глаза. — Вкусный, однако, чай у тебя растёт. – замечает Миша спустя некоторое время. — Грейся, – было ему ответом. — Кто тебе, капитану команды, вообще позволил выходить в куртке нараспашку и без шапки, а, растяпа? – Саша смотрит на него с укоризной, но она мешается с весёлыми огоньками в глазах. Миша прыскает. — Ладно тебе, ты серьёзно? Да в Москве даже осенью такой погоды не бывает, что уж говорить про Питер. — Дело ведь не в температуре, – продолжает Саша. — Сам ведь знаешь, как оно бывает. Сочинские зимы коварны, Московский... – она пытается изобразить зловещий смех. Миша с улыбкой закатывает глаза, а потом ойкает, когда Саша вдруг начинает щекотать его. В конце концов, в приступе хохота сгибаются оба, ведь Московский просто так не сдаётся. — Ах, осторожнее, мой пресс ещё нужен человечеству! — О, поверь мне, твоему прессу ничего не угрожает, Московский. Саша, отсмеявшись, идёт за чайником, чтобы долить оставшийся кипяток. Сев обратно, она привычно ставит стопы на взъёмы, громко ими хрустя. Миша морщится и тянет: — О-о, Саша, я тебя понял, – и, допив чай, поднимается из-за стола. — Пошли. Саша удовлетворённо стонет и откидывает голову, когда мужские крепкие руки аккуратно начинают массировать забитые после долгих тренировок икры. — Ты меня с ума сводишь. Отдельное удовольствие доставляет вид Московского, сидящего в её ногах. Тем не менее, с очень деловитым видом. — Я знаю. Вся усталость, накопившаяся за день, а может, даже и за почти неделю, что они не виделись, отступает, как только отточенным движением Миша снимает её следки и берет каждую стопу поочерёдно, осторожно сжимая в больших руках. Уделяет внимание каждому пальчику, растирая и растягивая фаланги. Саше он кажется особенно красивым в этот момент: Миша сосредоточен, его светлые ресницы трогательно подрагивают, когда он сводит брови, массируя подушечку стопы. Его лицо вдруг озаряется какой-то мыслью, и девушка, озадаченная, приподнимается на локтях. — Я вспомнил. – всё, что он утруждается сказать. — Конкретизируй. – вторит ему Александра. — Ляг на пол, на диване этот номер не пройдёт, – командует Миша. — Нам тренер такую штуку делает, когда мы сильно устаём после игры. Лицо Саши всё ещё выражает лёгкое недоумение, но она послушно выполняет все его указания. — Хорошо. Теперь вдохни и выдохни. Глубоко. Расслабься. – говорит он, и перекидывает через неё ногу. Получается так, что две его ноги оказываются по обе стороны где-то на уровне её рёбер. Он наклоняется, кладёт ладони на её лопатки и нажимает на них. Сначала легонько, потом чуть сильнее вжимает Сашу в пол. Её спина прохрустывает, она с шумом выдыхает и вибрирует под его ладонями, и Миша, сделав ещё пару круговых движений, выпрямляется. Он помогает ей подняться, подтягивая вверх рукой. Саша, расслабленная, обмякшая, сразу же ищет опору в его объятиях. — Ты бог. – бурчит в грудь. — О, я знаю, – улыбается, похлопывая по хрупкой девичьей спине. Саша в его руках приободрилась, и, спустя мгновение уже командует сама: — Моя очередь. Миша не сопротивляется — с чего бы? — и тоже послушно устраивается на полу. Саша тяжёлыми руками похвастаться не может, поэтому ей приходится выкручиваться. Она переносит весь вес на ладони, и чувствует, как крепкое, мощное тело расслабляется под ней. Саша слышит, как он... мурчит? Мурчит. Тихо, но очень довольно, прикрыв глаза и отдавая себя в девичьи руки. Осторожно, круговыми движениями, она проходится по спине, то спускаясь, то поднимаясь обратно к плечевым суставам. Им, как и верхней трети спины, она уделяет особое внимание — аккуратно разминает их, растирая каждый сантиметр. Импровизированный массаж она завершает лёгким хлопком ладошками по спине, приводят почти заснувшего Мишу в чувство. — Эй, поднимайся, спортсмен, – с улыбкой говорит Саша, по-хозяйски уперев руки в боки. — Сейчас пройдусь по икрам и будешь свободен. «Свободен» — проносится в голове Московского. Свободен... Не хочется. Свободным быть не хочется. Хочется лежать здесь, под ней, и хрипло выдыхать от удовольствия. Ещё, ещё, ещё... Он останавливает эти мысли, с трудом поднимаясь, и плюхается на диван, вытянув ноги. Икроножная мышца — залог успеха, когда ты на коньках. Она умеет забиваться, и если не заботиться о ней так, как сейчас это делает Саша, она даёт о себе знать. Обязательно. Именно поэтому Романова основательно и глубоко проходится по икрам каждой ноги, применяя все техники растирания, которые знает. Лишь когда её руки сами начали гореть, она разогнулась и выдохнула, осматривая свою работу. Миша полулежит, и на его лице застыла блаженная улыбка. Он тянет руку к ней, Саша безмолвно соглашается, протягивая свою в ответ, и... Падает на него. Миша потянул её так неожиданно, что она успела только коротко взвизгнуть, прежде чем оказаться зажатой в его объятиях. Впрочем, она очень быстро привыкает к новому положению дел и устраивается поудобнее, прикрывая глаза. Наслаждаясь моментом спокойствия и тишины. Которую, впрочем, сама же быстро нарушает, хрипло констатируя: — Хорошо. — Ага. Она жмется ближе, и чувствует, как бьётся его сердце. — Миша. — Да? — Ты бы хотел, чтобы наши вечера проходили... вот так? — Ну, петь каждый день под окнами я не обещаю, – Саша чувствует, как он улыбается — Но если мы говорим про массаж... Определённо да. Будь моя воля, я бы ещё добавил сюда горячую ванну. — С языка снял. Но я не до конца уверена, что у нас есть столько времени. – вздыхает Саша. — Мы всегда можем ускорить процесс, – ухмыляется он, и тут же получает от девушки слабый толчок в грудь. — Я это чисто гипотетически. – он поднимает руки, как бы сдаваясь, но тут же кладёт их обратно, на Сашу. — Миш... – Саша уже прикрывает рот рукой, зевая. Миша себя бодрее не чувствует, но отчаянно пытается подавать признаки жизни, поэтому выдавливает вялое: — М-м? — Ты не хочешь остаться у меня? На ночь. Он распахивает глаза и часто-часто моргает ими, пытаясь понять, приснилось ему это или Саша так подобрела после массажа. Если второе, то ему явно стоит делать это почаще. У него нет поводов отказаться. Он понимает это, как только начинает думать о том, что такое — ночевать у неё. Миша уже открывает рот, чтобы согласиться, параллельно представляя, как они остаются валяться в обнимку на этом диване до самого утра, но... Раздаётся телефонный звонок. Миша дёргается, как ужаленный, когда видит на иконке входящего вызова лицо своего тренера. Теперь в голове пусто совсем, и только растекается лужицей одно большое, смачное блять. Но делать нечего, и он берет трубку. — Слушаю. — Мишутка, скажи мне, пожалуйста, на милость, где ты шляешься? – голос Алексея Рюриковича обманчиво спокоен. Миша, знающий своего тренера как свои пять пальцев, заметно напрягается. Саша хмурит тонкие брови и в успокаивающем жесте кладёт руку ему на плечо. Тренер на этом не останавливается. — Сейчас половина одиннадцатого. Завтра в шесть утра ты должен быть на льду. Сечёшь? Отбой, если ты вдруг забыл, уже полчаса как. – в трубке слышится нервный вздох, и Миша знает, что сейчас Алексей Рюрикович массирует правый висок. — Значит так. Через десять минут я захожу к тебе в комнату, и ты дрыхнешь на своей койке как убитый. Если нет — ты больше не в сборной. Это ясно? Мише остаётся только сухое и лаконичное: — Ясно. Разговор окончен, и Миша переводит взгляд на Сашу. Прежде чем убрать руку с его плеча, она опирается на него и встаёт с дивана. Потом тянет руку и Московскому. Миша с благодарностью принимает руку, подскакивает и вихрем мчится к порогу. Саша аккуратно и быстро повязывает на его шею свой синий шарф с её инициалами, гербом города, символом федерации фигурного катания и, наверное, чем-то ещё, но Миша разглядеть не успевает. — Будешь знать, как без одежды зимой шастать. И чтобы не снимал, ясно? – даёт девушка строгий наказ. — А как же ты? – спрашивает он удивлённо. — У меня есть второй, – улыбается Саша, и, закончив с шарфом, хлопает по его куртке обеими руками. — Беги, капитан. Миша только сорвался с места, но тут же остановился, чуть не упав, когда услышал резкое Сашино «Стой!». Она выбежала на лестничную площадку, притянула к себе за грудки куртки, встала на носочки и коротко поцеловала. Не давая опомниться, она шустро развернула его ровно на сто восемьдесят градусов и подтолкнула. — Вот теперь беги. И, сложив руки на груди, она провожает взглядом стремительно удаляющуюся фигуру Московского. Миша буквально выпрыгивает из одежды. Запыхавшийся, он прислоняется к стенке, чтобы отдышаться. Он смотрит на часы и понимает, что у него есть ещё замечательные четыре минуты и десять секунд, чтобы принять душ и, как ни в чём не бывало, запрыгнуть на кровать. Алексей Рюрикович, заходя в комнату, не произносит ни слова. Его тихие шаги сначала приближаются, потом замирают секунд на пятнадцать. Тренер вздыхает о чём-то своём, бросает на него взгляд (он чувствует!), разворачивается и уходит. Хлопает входная дверь. Веки тяжелеют, наливаются свинцом, и думать мозг уже потихоньку отказывается. Миша обещает себе рассмотреть вопрос о совместном проживании за секунду до того, как закрывает глаза.