Кошмарный сон.

***

Треск. Давящую тишину мастерской прорезал еле различимый звук стремительно разрывающихся проводов, одного за другим. Это конец. Падение. Резкие порывы ветра обжигали лицо, развевали шёлковые пряди; они будто бы олицетворяли пустоту. Ту пустоту, ту дыру, что зияла в его груди. Это больно. Адски больно. В миг лишиться своих последних надежд на становление чем-то большим, чем бесполезная марионетка, неугодная даже её создателю. Лишиться только-только появившегося в груди сердца, безжалостно отобранного ещё при рождении. Перед глазами мерцали непонятные фиолетовые огни, улетающие вверх с невообразимой скоростью, едва успев появиться; но он уже ничего не замечал, и веки его медленно опустились. Скарамучча чувствовал, что вот-вот упадёт на землю с высоты птичьего полёта. В голове роилась лишь одна мысль: желание исчезнуть. Положить конец скорбному земному существованию. Смерть уже раскрыла свои ледяные объятия, и он с радостью был готов ухватиться за них всецело и полностью, как за спасение. Нужно лишь терпеливо подождать последние пару секунд. Три. Две. Одна... –Поймал! Какой ты лёгкий... – сквозь туманные грёзы послышался до боли знакомый голос. Вопреки ожиданиям, он не попал в леденящие душу лапы смерти. Его белая кожа не растрескалась, хотя ощущение боли от этого было практически невыносимым, практически реальным. И он даже не разбился вдребезги о каменный пол, словно фарфоровая чаша, задетая длинным рукавом кимоно. Супротив, мужчина чувствовал невообразимо тёплые и сильные руки, поддерживающие его спину и колено. Что, чёрт возьми, происходит? Сетос, недоумевающе глядя на Странника своими яркими, словно зацвётшее весною озеро, зелёными глазами, ожидал услышать слова объяснения. Чувства и осознание реальности стали постепенно возвращаться к синеволосому. Сон. Просто сон, и ничего более. Один из многочисленных кошмаров, что посещают его с тех пор, как Ирминсуль вновь стал хранителем воспоминаний и сочинителем людских снов благодаря труду Нахиды. Хотя лично он предпочёл бы спать без этого ужасающего аккомпанемента. Странник, по своему обычаю, устав от людской компании до изнеможения, ушёл коротать часы на излюбленной ветке огромного древа, лежавшего в основе города. Частенько он сидел там, вне досягаемости чужих глаз. Смотреть на то, как люди, словно муравьи, копошатся снизу, и слышать лишь обрывки их бессмысленных фраз – это привлекало его куда больше перспективы коммуникации с ними. Сегодня во время одной из таких вылазок он провалился в сон и, в связи с беспокойным его содержанием, соскользнул с ветки вниз. Вот с чем была связана эта гнетущая реалистичность падения, практически в точности повторяющая тот день. Прокрутив в голове произошедшее, шляпник наконец пришёл в себя. Ощутив, что его веки обжигают капли позорных слёз, он поспешно отряхнул их, не желая обременять себя бесполезными людскими эмоциями ни секундой более. Он ненавидел это щемящее чувство в груди. И никогда не примет свою человечность, ведь она не раз причиняла ему боль. И боль эта явно перевешивала все предшествующие блага. Запутанные мысли вернулись к пустыннику, ставшему невольным свидетелем этого происшествия. То, что здесь появился именно он, абсолютно неудивительно. Сетос проворно следовал по пятам за мужчиной, заинтересованный его компанией, несмотря на полное безразличие оппонента. Странник никогда бы не признался, что со временем даже привык к его бесконечной болтовне. Временами, сидя где-то в одиночестве, ему не хватало этого энергичного жужжания под ухом, которое его несколько развлекало. Но брюнету знать это было необязательно, ведь раздражённое выражение лица куклы было очень трудно поколебать. Несмотря на это, он не бросал попытки сблизиться. И вот они снова встретились. При довольно необычных обстоятельствах. Можно даже сказать, что Странник был обязан своей сохранностью этому чудаку. Но слов благодарности ждать от него было, конечно, глупо. –Что ты здесь делаешь? – бросил он немного хриплым от пережитого потрясения голосом. –Полагаю, это я должен задавать вопросы, – задумчиво протянул пустынник, смотря собеседнику прямо в лицо испытующим взглядом. От его привычной беспечности не было и следа. –Ты плачешь? –Нет, – коротко ответил, попытавшись встать на ноги. Продолжать находиться у него на руках было как минимум странно; более того, тактильный контакт был противен Страннику. По крайней мере, он привык так считать. Прочитав в чужих глазах недоверие, он добавил: –Давай условимся: ты ничего не видел. Сетос помог ему спуститься, своей твёрдой рукой придерживая чужое плечо, не давая потерять равновесие. –Но я определённо видел всё, что следовало. И с уверенностью могу сказать, что ты не в порядке, — в его голосе слышалось беспокойство. –Поделишься? –Ты держишь моё плечо так как боишься, что я убегу, хах? – проигнорировав вопрос, мужчина сказал со свойственной едкостью. Но рука его была сжата в кулак: ему определённо не по душе было собственное положение. Он был будто на ладони, и это нервировало. Пожалуй, оказаться в одиночестве на твёрдой земле было бы...проще. —Ага, – кивнул кудрявый с беззаботной улыбкой. —Ты появляешься и исчезаешь также внезапно, как пустынный оазис. Отпустить тебя так просто было бы непредусмотрительно. Своей холодной рукой преодолел хватку Сетоса на плече, одёрнув. После этого он вздохнул чуть спокойнее; касания пустынника были столь же напористыми, сколько его нрав. —Пф. Будто мне нужно разрешение на то, чтобы уходить и приходить, когда самому заблагорассудится. Ладно уж. Чего ты от меня хочешь? —Узнать, что тебя беспокоит, — не отступал брюнет. —Я ни разу не видел тебя таким расстроенным. В ответ мужчина лишь фыркнул, помедлив. Оставить его без ответа было пропащей идеей, ведь напористости этому прилипале не занимать. Может, постараться утолить его любопытство более общей информацией? Несколько фраз всё равно даже наполовину не смогут разъяснить всю сложность описываемого предмета. Но формально он выполнит просьбу. —Просто... плохой сон, — протянул задумчиво, из-за чего в голове всплыли отдельные фрагменты дрёмы. Он поёжился. —Ничего сверхъестественного. —Ага-а... — как бы побуждая продолжать, дружелюбно кивнул собеседник. Странник вновь помедлил, тщательно выбирая слова. Он привык слушать объяснения других, а не делать это самому. Разве что на вопросы Архонта он отвечал чётко, пусть и ей приходилось терпеть дурной нрав куклы взамен. Наконец он продолжил. —У тебя есть воспоминания, которые ты бы не согласился пережить ни за какие мирские блага? Которые хотелось бы выкинуть из головы, как ненужный хлам? Сетос задумался. Улыбка медленно сошла с его губ. —Да. И не одно. — односложно ответил тот. Жизнь в пустыне была тем, что не каждый смог бы выдержать, оставшись самим собой. Одна история с наследием Германубиса стоила отдельного напряжённого анализа, стоила потраченных нервов и сомнений. И, узнавая больше об этом беззаботном мужчине, нередко задаёшься вопросом, что помогает ему оставаться таким несмотря ни на что. —Можно сказать, мой сон был детальным воспроизведением одного из подобных воспоминаний. Чертовски реалистичным. И... — запнувшись, решил, что этого будет достаточно. Мастерски повернул мысль в противоположную сторону. —...и это выбило из колеи. Вот и всё. Эти слова заставили Сетоса задуматься. Он не сразу нашёлся, как лучше выразить словесно своё сопереживание. Ведь в его стиле было успокаивающим жестом взять за руку, заключить в объятия или похлопать по спине; как ни странно, его касания и вправду помогали отвлечься, и многие приходили к нему искать поддержки. Но с ним всё было сложнее. Он боялся спугнуть. Будто бы стоит ему протянуть руку, и Странник растворится в воздухе, словно мираж. Внешность мужчины лишь усугубляла это ощущение своим безукоризненным, почти кукольным очарованием. Возможно, именно поэтому, поддаваясь чисто человеческой противоречивости, пустынник так часто делал попытки ненароком коснуться шляпника, будто из раза в раз убеждаясь в его реальности. —Ах... Подобные сны и впрямь просто мучительны, правда? — неуверенно начал, на ходу подбирая нужные слова. Чужое замешательство не скрылось от чужих пронзительных глаз, из-за чего Странник быстро прервал брюнета. —Не думай, что я ищу поддержки или чего-то подобного. Мне всё равно. Ты спросил — я ответил; не более, — парировал мужчина. С лёгкой усмешкой добавил: —Можешь считать это благодарностью за своевременное появление. Кудрявый сделал шаг навстречу. Ему не нравилась привычка собеседника переводить все проблемы в насмешливые замечания в чужой адрес. И уж точно не сейчас, когда он ощутил шанс узнать его получше. —Я и не пытался жалеть тебя. Я всё понимаю, — и, озорно блеснув глазами, ответил на колкость. —Меньшего я и не ожидал за свой "героизм". Васильковые глаза застыли в глубокой задумчивости; чёлку трепал сухой южный ветер. Кукла практически физически чувствовал чужое участие. Небезразличие. Это одновременно отталкивало и манило к себе, возвращая к далёкой жизни на Татарасуне, местные жители которой были ему практически семьёй. Это было даже приятно. Но страх вновь обжечься был сильнее подавленной человечности, сокрытой за ширмой отшельничества. —Ладно, время откровений истекло. Мне пора. И, не став дожидаться ответа, Странник рванул прочь, уверенный в собственном успехе. Ведь в исчезновении с чужих глаз равных ему не было. Но в его планы снова вторглась чужая крепкая хватка. Синеволосый обернулся со смесью удивления и раздражения, когда почувствовал, что за его запястье настойчиво держится пустынник, не позволяя скрыться. —Подожди, — вкрадчиво попросил он, и серьёзный взгляд его выразительных глаз заставил куклу застыть на секунду. —Останься ещё ненадолго. Несколько раз моргнув, мужчина ответил излюбленным недовольным тоном, в котором теперь было что-то... не то. Будто в изящной ширме образовалась прореха, сквозь которую виднелись спрятанные обломки стены, что её подпирала. —Зачем? — он предпринял символическую попытку одёрнуть кольцо чужих пальцев, захвативших его руку, не увенчавшуюся успехом. —Отпусти. Я не переношу тактильный контакт. —Ты лжёшь, — отрезал Сетос, не сводя сосредоточенных глаз с беглеца. Что, чёрт возьми, на него нашло? Отражать нападки строгого пустынника было не так весело, как в пух и прах опровергать парой слов его привычное навязчивое жужжание. Совершенно невесело. Странник напрягся. —Ха, что ты пытаешься этим сказать? — насмешливо бросил он, не подавая виду, что это озадачило его. —Что твоя неприступность — лишь хорошо проработанный образ. Если ты так ненавидишь тактильность, почему позволяешь касаться себя? Почему терпишь мою компанию? В яблочко. —Ничего я тебе не позволяю, ты сам лезешь, куда не пр— Не просят. Но не успел мужчина договорить свой остроумный аргумент, как его запястье потянули, заставив переключить внимание со спора на чужие действия. Сетос притянул его на пару шагов ближе, решив обосновать свои слова на практике. Рискнуть. Можно никогда не приближаться к оазису, боясь ощутить горечь его исчезновения перед глазами. И лишь трусливо восхищаться издалека. А можно испытать судьбу и попытаться ухватиться за этот живительный уголок, вкусить его прелести. Ощутить приятный холодок бегущей сквозь пальцы воды, что среди песков казалось настоящим благословением. Ведь шанс на удачу никогда не равен нулю. И пустынник осознал, что мыслить также плоско, как люди в первом случае, невероятно скучно. Мгновение спустя Странник ощутил очередное прикосновение. Непозволительно интимное для их взаимоотношений, в особенности в свете словесной войны, не успевшей найти свой логический конец. Непозволительно интимное для человека, которого смеют трогать только вечерние ветра и густая листва. Его щёку обожгла чужая ладонь, заставив опешить. Впервые он так ярко убедился в том, что пустыня, воспитывая, отдала этому мужчине все свои лучшие дары. Его кожа была тёплой, практически горячей, как мягкий золотистый песок под ногами. И касание было таким нежным и вкрадчивым, как заходящее солнце, что заставило усомниться, не померещилось ли ему. Но это не было игрой воображения. Сетос, в свою очередь, пристально наблюдал за чужой реакцией, затаив дыхание. Несмотря на всю смелость, требующуюся для такого резкого выпада, он осознавал непредсказуемость синеволосого. Он подозревал, что теперь ему точно не сносить головы. Но менее всего ожидал увидеть на этом изящном лице чистое удивление. Гнев, раздражение, язвительность — куда девались излюбленные спутники Странника? Смуглый палец невесомо скользнул по мягкой фарфоровой коже, стараясь запомнить каждую незначительную черту. На секунду его голову покинули мысли о близости расправы. Он был поглощён лицезрением, впитывал очарование лица напротив, теряясь в этих острых чертах и шёлковых локонах. Когда ещё выдастся такой шанс? Но замешательство куклы постепенно рассеялось, обнажив вопрос, возникший словно гром среди ясного неба в его голове. Что делать? Разумнее всего было отпрянуть и скрыться без оглядки, что сейчас было просто элементарно в связи с ослабленной бдительностью пустынника. В десяти случаев из десяти он бы так и сделал. Но что останавливало его сейчас? Это приятно. Чертовски приятно. Но он не мог признаться самому себе в проявленной слабости. Не мог наступить на одни и те же грабли дважды, как последний глупец. Ровно как не мог объяснить, что вызывало в груди это странное, неправильное чувство. Что заставляло предательски трепетать от мурашек. Дрожащими пальцами обхватив чужое запястье, процедил, не сумев унять дрогнувший в конце резкий голос: —Я же говорил тебе... Не трогай. —Оу... Хорошо. Тогда убери мою руку сам, — растерянно протянул кудрявый, мысленно прощаясь с прелестными мгновениями. Собравшись с мыслями, синеволосый сжал кисть. И вместе с ней сжалось что-то глубоко внутри. Он не мог это сделать. Его охватило почти физическое оцепенение, препятствующее мысли о необходимости отпрянуть. —Идиот... Чёртов идиот! — выругался он негромко, с особым нажимом выделив последнее слово, будто вложил туда всю нахлынувшую разом злость. И трудно было сказать, адресовано это брюнету или ему самому. Его рука обессилено скользнула вниз, так и не сделав ничего. Он потупил взгляд. —Хэй, — послышался чужой мягкий, но настойчивый голос. —Посмотри сюда. Теперь Сетос держал чужое лицо обеими руками, заставив их взгляды пересечься. И он был готов поклясться, что ни одна из тех прекрасных звёздных ночей, что он провёл под открытым небом, не была столь прекрасна, как эта пара бездонных глаз напротив. И выражение этих стеклянных глаз, обрамлённых длинными чёрными ресницами, было красноречивее любых слов. Недолго думая, пустынник заключил мужчину в объятия. Со всей той невысказанной нежностью, молчаливым утешением, незримой заботой, что так долго держал в себе. Он больше не боялся, что худая фигура растает, как дым. Куда больше он боялся видеть на этом лице выражение страдания и ничего не сделать в ответ. И всё, что оставалось Страннику — это обессиленно уткнуться в подставленное плечо, сжав ткань чужой рубашки слабыми фалангами. И сдаться. В конце концов проиграть борьбу с самим собой. Собой прошлым и собой нынешним. И в то же время что-то выиграть. Заставить укоренившийся в нём страх отступить на шаг. И пусть этот шаг означал уязвимость, такую пугающую и ненавистную, это было уже неважно. По крайней мере не так важно, как чужие тёплые объятия и нежные поглаживания по голове, заставляющие исчезнуть бездну под ногами. Возможно, он пожалеет об этом решении. Но не сейчас. —Лучше? — с лёгкой улыбкой на губах прошептал Сетос, не желая слишком резко вырывать мужчину из тягучего потока мыслей. Странник отстранился, чтобы наконец посмотреть ему в лицо. Чужие руки не позволили так быстро лишать себя удовольствия от близости, сомкнувшись ненавязчивым кольцом вокруг кукольного корпуса, выводя круги на чужой талии. Но его это уже не волновало. Он помолчал, не сразу найдя, что сказать. Глаза застыли вдали, смотрели куда-то сквозь пустынника. Но вдруг его слух уловил тихое слово. —Спасибо. И эта неуверенная благодарность была для него самым дорогим сокровищем, несравнимым с богатствами засыпанных временем пирамид царя Дешрета. Смуглое лицо Сетоса озарила улыбка, и Страннику показалось, будто на душе его при виде этого стало теплее. Ведь на фоне заходящего солнца, окрасившего горизонт и кроны деревьев алыми лучами, свет этой улыбки был самым тёплым и ярким. И прохладный вечерний ветер, развевавший чужие коричневые кудри, заставил на секунду затаить собственное дыхание. И скользнуть холодными пальцами сквозь мягкие пряди, забыв о чём-либо задуматься прежде. И искренне улыбнуться в ответ.