Вишня в шоколаде

Вот она, российская демократия, мать её.

*** Исторический институт СПбГУ. Снег не падает, он просто висит — как сессия над головой. На фоне серого петербургского неба висит усталый холодный туман. Курилка в углу двора — почти священное место. Жёлтая лампа мигает, как глаз уставшего сторожа. Сергей стоит, шмыгая носом, в куртке, которая пережила как минимум два студенческих поколения. Глубоко затянувшись, щурится, будто не сигарету курит, а правду жизни. В зубах шоколадный чапман, купленный на сдачу после неудачной попытки купить мозги перед пересдачей. — …да пошёл он, — бубнит Муравьёв в микрофон, голосовое для Миши. — Я ебал этот универ и ебал Николая Павловича, прости Господи. Сидит там в своём кабинете как Людовик последний. «Недостаточная аргументация», «поверхностный анализ». Он посмотрел ещё на мою работу так, будто я ему на погоны нассал. Муравьев отхаркнулся, пытаясь дальше продолжать свою мысль. — Ну кто так проверяет курсовые? Ага. Я тебе ща, Мишаня, покажу убедительно. Он нервно пинает снежный сугроб. Под ногами — одни окурки и бутылки. Изо рта вырывается пар, и всё в нём — обида. Не на оценку даже. А на это вечное: старался, писал, не спал — и всё зря. — … и вообще, какого хрена я должен анализировать «Суд народной совести в эпоху дворцовых переворотов», когда у меня дома даже гречки нет? Вот у них есть совесть, чтобы такие цены на продукты лепить. Всё. Я всё сказал, выговорился. Завалил я, короче. Молодец, Сергей Иваныч, просто молодец, блять. Тут он слышит знакомый голос — сухой, вкрадчивый, как шорох страниц «Политической экономии» на восьмой паре: — Любопытная риторика. Вам бы в актёрский, Сергей, исторический факультет Вам явно ни к лицу. Юноша замирает. Сжимает телефон так, будто тот вот-вот начнёт орать «не убий!». — …етить твою маковку, — только и выдыхает он, хлопая себя ладонью по лбу. — И ведь всё правильно, особенно про цены. Поверхностно. Но эффектно. Правда? и Апостол вздрагивает. На пару секунд у него реально останавливается сердце. Он оборачивается — и, разумеется, он. Николай Павлович собственной персоной. В пальто, которое явно дороже стипендии Муравьева за весь курс. И в зубах — вишнёвая сигарета. Серёжа, кстати, их терпеть не может. — …вы чё, специально? — выдыхает Муравьёв. — Вы призываетесь по моим ментальным страданиям? — Курю. А вы, сударь, как я погляжу, исповедуетесь. — Это было голосовое. — А я — ухо всевидящее. Ну, или слышащее. Кто как препарирует. — Я… ну… — он судорожно гасит бычок, — я не знал, что вы рядом, честно. Это всё фигура речи. Художественное преувеличение, гипербола, так сказать! Серёжа лишь облизывает нижнюю губу, смотря куда-то за Романова, лишь бы не выходить на зрительный контакт. — Вы сказали, что я Людовик. — Это тоже метафора! — Интересно. А «нассал на погоны» — это у вас какой троп? Или, может, Вам и в филологи уже записаться стоит? Пауза. Только дым да ветер. И тот тише, чем эти двое. — Слушайте, Николай Павлович, — начинает Муравьёв, поправляя шапку. — Я понимаю, что вы — преподаватель, уважаемый и всё такое, но если Вы слышали, что я сказал, то уж не берите в голову. я... я не думал, опять же, что вы будете в курсе. — Ты думал. Это уже прогресс, кадет. Николай Романов сделал пару шагов вперед к студенту. — Да и не беру. Мне она слишком дорога, чтобы засорять ее завистью к Людовику. Хотя… — Павлович делает затяжку. — Знаете, я всё же ценю ваш пыл. Жаль, что его хватает только на курилку. — Да я просто человек, Николай Павлович. Я живу, чувствую, нервничаю. Но это же не повод меня гасить при каждом удобном случае. Серёжа не выдержал. Он понимал, что извиняться за все вышесказанное в голосовом сообщении смысла нет, так может он хоть так-то достучится. — Вы думаете, я вас гашу? — А Вы разве нет? — Я Вас формирую. — Чего? — Как историк. Как преподаватель. Как… — он делает паузу, затяжку, — Ммм, как человек, не равнодушный к вашему интеллектуальному потенциалу. Вы — смесь пороха и масла. Но пока только чадите, не более. Сергей на секунду замолкает. Что-то в нём дёргается. Или щёлкает. Или хочется скорее щёлкнуть этого перца по лбу. Но нет. Говорит: — Ага, спасибо за рецензию и характеристику, Николай Палыч. Может, в следующий раз просто поставите зачёт без психоанализа и всей драмы? — В следующий раз — может быть. А пока что… — Николай вынимает сигарету изо рта, медленно туша её о стену. — Я настоятельно бы посоветовал Вам подумать: вы действительно считаете, что хорошо написали работу? Или просто бунтуете, потому что можете? Он бросает этот вопрос как вызов и уходит. Просто разворачивается и идёт по заснеженной дорожке, не оставляя следов. Потому что он такой. Пришёл, сделал мозги и растворился. Все таки надо было в лоб щёлкнуть. Сергей остаётся стоять. Дым выветривается. Сердце всё ещё в бешеном ритме, руки, что держат телефон, потные. Он шепчет, почти беззвучно: — Потому что могу.

***

Сейчас ситуация, как ВКонтакте-статус в девятом классе — «всё сложно». Запотевшие окна превращали Петербург в размытое акварельное пятно. Где-то на фоне играла песня из колонок водителя — старая, как лекции по историографии. Сергей стоял в проходе, держась за холодный поручень. Пальцы скользили. Колени гнулись от усталости, не от поворотов. Муравьев достаёт телефон, но не открывает ничего. Просто держит. Смотрит в экран, как в зеркало. Выглядит усталым. Он даже не пытался достать наушники. Голова гудела сама. Стучит пальцами по телефону и все таки открывает телеграмм. Пишет Мише, не отправляет: > буду через 20 минут, если не выкину себя в сугроб. Стирает. Просто пишет: > еду

«Какого хрена вообще произошло?»

Он мысленно отматывал разговор обратно, по секундам. Как на защите — когда тебя ловят на чём-то, а ты такой: да нет, вы не поняли, там метафора была, аллюзия, подтекст. Только сейчас не работа, а его жизнь. И слушатель — не комиссия, а Николай Романов собственной персоной. Сергей вслух выдохнул: — Ну и дебил… Кто — он или Романов, непонятно. Автобус дёрнулся, и ему чуть не влетел рюкзаком по лицу какой-то школьник в шапке с эмблемой «Зенита».

"Вы действительно считаете, что хорошо написали работу? Или просто бунтуете, потому что можете?"

А что — это преступление? Он же старался. Он же реально бился с этой темой, выковыривал смыслы из архивных документов, как из несваренного нутро. А в ответ — «поверхностно». Он пытался вспомнить, что именно задело. Что больше: укол за «зависть к Людовику», или то, как он его описывал. Не как препод. Не как человек, поймавший студента на ругани. А как будто… как будто видел в нём что-то. Муравьев терпеть не мог, когда кто-то пытается пробраться прям в душу, а у Николая это получилось. Причем настолько точно, что Серёжу аж перекосило. «Мразь», — буркнул он. — «Умеет же так — сказать три фразы, и ты уже сомневаешься во всём.» Парень морщит лоб. Всё было нормально. Он просто психанул. Просто выговорился. Просто хотел пожаловаться Мише, как нормальный человек. Ну завалил он работу. Ну сказал пару слов. И что? Это же его личное — хоть чуть-чуть личное — пространство. Голосовое в телеграме. Не исповедь. Не вызов. Не приглашение к диалогу. Сергей прикрывает глаза. Лоб утыкается в рукав куртки. Внутри всё горит не от гнева. От непонимания. Почему это вообще задело? Почему эта встреча в курилке продолжает звучать в нём, как плохо выключенный будильник? Он вышел из автобуса, который с такой же усталостью, как и он, выдохнул у остановки. Серёжа шагал по снегу, скрипевшему под ботинками, злясь на себя. На улицу уже опустился вечер, улицы стали пустыми, как расписание на каникулах, а он всё шёл и шёл, не в силах выкинуть из головы голос преподавателя.

“В таких темах желательно избегать чрезмерных обобщений, вы не в

телевизоре.”

“Следите за формулировками. ‘Пётр Первый был прикольным’ — это не исторический анализ.”

“Вы передали мне курсовую или рэп-альбом?”

— Да пошёл ты, — сказал он в пространство. — У меня там были нормальные аргументы. Просто не как в учебнике, и что? Придумай себе ещё один метр бюрократии и отстань, маразматик совковый. Он даже не сразу понял, что уже почти дома. Пальцы мёрзли, а в голове вместо мыслей — одна длинная нить раздражения. Порой казалось, что Романов даже не человек, а специальный алгоритм, созданный, чтобы бесить студентов. Слишком холодный, слишком правильный, и с этим своим выражением лица, как будто ты — ошибка в системе. Лифт не работал. Пришлось переться пешком на третий этаж.

"Везёт же тебе сегодня, Сергей Иванович."

Подойдя к двери, что-то было не так. Не тихо. Обычно в коридоре царила святая тишина: Миша слушал Шнитке или аудиолекции про восстания в Индии. А сейчас — гул. Смех. Кто-то цитировал Монтескьё, но с интонацией стендапа. Серёжа, нахмурившись, вставил ключ. И вот он, порог. Он выдохнул и шагнул вглубь квартиры. — Миш? — крикнул он, не особо уверенно. — Тут, заходи! — отозвались сразу три голоса. «Чудесно», — подумал Муравьёв и вошёл в кухню. И тут артина в духе абсурдистского театра: Бестужев на диване с кружкой чая, Кондратий Рылеев — в углу, что-то пишет маркером на доске (где она вообще у них взялась?), а Трубецкой... Трубецкой сидит на полу в позе гопника-экзистенциалиста и рассказывает, как правильно искать сливы в телеграм-каналах. Наверное, люди с журфака все так выглядят. Серёжа вообще не понимал, что происходит. — Апостол, у тебя ботинки — позор русской армии, — бодро сказал Бестужев, указывая на подошву, что уже "каши просят" — А у тебя усы — позор кафедры, — отозвался Сергей, стягивая куртку и одновременно смотря на доску. —Вы чё тут, "Следствие ведут Колобки" устроили? — Ууу, во-первых, привет, — протянул Трубецкой, с синими кругами под глазами и энергетиком в руке. — Говорят, ты сегодня в голосовухе такой жар дал, что Мишель прослушал её трижды. — Бля… — только и сказал Муравьёв. — Спасибо за конфиденциальность, Бестужев. Вы вообще знаете, что такое, когда тебя разносит в курилке человек, на которого ты только что вылил ушат страданий в аудиоформате? — Это называется катарсис, — вставляет Кондратий. — Это называется «жизнь пиздит тебя твоими же словами», — огрызается Муравьёв. — Ну извини, но мы тут начали кое-что обсуждать, — сказал Миша, кивая на тетрадь. — Ты просто как раз вовремя пришёл. — Обсуждать? — Романова. Тишина повисла. Апостол поднял бровь. — Ты сейчас серьёзно? — Ну-ну, давай начнем издалека, — фыркнул Трубецкой. — Чё хоть за тема была у тебя? Курсовой? Кондратий тут же оживился, закрывая маркер с характерным звуком: — Кстати, да, мне тоже интересно. Ты ж говорил в голосовой — что-то с эпохой переворотов? — Ага. «Суд народной совести в эпоху дворцовых переворотов». Но я через коррупцию заходил. Типо, как народ воспринимал взяточничество при смене власти и как это всё потом в культуре отложилось. — Звучит норм, — кивнул Кондратий. — А в чём срач был? Серёжа закатил глаза. — Да потому что он, блядь такая, считает, что народ не субъект. У него, понимаешь ли, “история пишется сверху”. А когда я привожу реальный пример — как подкупы влияли на назначения, и как это потом влияло на судьбы обычных людей — он такой, мол,— “Это художественная трактовка”. Сука, художественная. Да у меня там ссылки, архивы, даже газетные вырезки из восемнадцатого века прямиком! — То есть ты написал нормальную живую работу, а он решил, что ты слишком… — задумался Кондратий, — как это он сказал? — “В телевизоре себя возомнил”. — Ооо, — хмыкнул Трубецкой. — Это диагноз. Он либо охренел от академической важности, либо… — …либо замешан в чём-то сам, — спокойно вставил Рылеев, глядя на ту самую доску. Было написано:

"Объект наблюдения: Николай Романов Павлович.

Версия: препод или мафия?" и куча всякой информации и фотографий.

Серёжа оторопел: — Чего? — Ну, смотри. Ты написал работу про коррупцию. Про то, как система гнилая, и как от этого страдают люди. Прямо показал параллели. А он тебе в ответ: “Два. Слишком эмоционально”. Ты бы как это расценил? — Как придирку, — буркнул Муравьёв. — Как нежелание обсуждать то, что не укладывается в его схему. — Или как нежелание, чтобы кто-то копался там, где он сам, может, копошится, — сказал Рылеев, — Слишком бурная реакция. — Да вы прикалываетесь, — Серёжа нахмурился. — Типа он… коррупционер? — Ну а чё? — Трубецкой откинулся на спинку. — Смотри, чувак явно старой школы, ведёт себя как генерал на лекции, документы может запрашивать, бумажки у него через руки идут. — Насчёт бумажек, — начал Рылеев, —  Пока не ясно. Либо крышует что-то на кафедре, либо участвует в какой-то схеме. То ли деньги, то ли бумаги поддельные, а может и дипломы продаёт. Один парень с юрфака говорил, что у него исчезли документы, после того как он с ним поругался. Прям из деканата. Кто ещё туда доступ имеет? — И, — вмешался Трубецкой, — кто-то видел, как он поздно вечером катается на какой-то старой "девятке". Без номеров. Кто, блин, в 2025 году ездит на такой машине без номеров? Только если у тебя очень странные дела. Серёжа завис. — Не, ну это уже из области “НТВ вечером”, трубник, — усмехнулся Миша. — Но факт, что он влияет на многое в ВУЗе. И людей, которых он не любит, реально вышибает из системы. Мы уже знаем пару кейсов. — Или он просто любит бюрократию, — мрачно сказал Сергей, но сел. Не уходить же. Всё равно у него тут пижама и зубная щётка. — Ты сам говорил, — вставил Кондратий. — Он тебя унижал прилюдно. Пары вел как трибунал. — Это всё паранойя, — фыркнул Сергей. — Он просто херовый препод, и всё. Типо, любит власть, типичный мразистый академик. Не нравится — ставит два и три. И всё. — Вот именно, — сказал Кондратий, открывая маркер и что-то чирикая на доске, — Херовый препод, но не тупой. А значит не просто так всё это делает. Нам надо собрать больше данных.. — Ага, так как мы даже с датой его рождения определиться не можем. Но, походу, ему не больше 30, — проговаривал Трубецкой, активно что-то листая в телефоне. — Да ты гонишь, у него лицо такое, будто он хрущевскую оттепель пережил. — Не поверишь, но приблизительный год рождения сейчас — 1995-1998. Послушав и удивившись, Серёжа задумался. И вправду. Вроде обычный херовый препод. Но что-то в нём не давало покоя. Не просто оценка — отношение. Будто он смотрит сквозь тебя. Будто знает, что ты вот-вот оступишься — и жмёт на это. — И чё, вы хотите…? Следить за ним? — Ну не прям хвостом ходить, — пожал плечами Трубецкой. — Пока — просто собрать инфу. Мы хотим понять, с кем он тусуется, какие у него связи. Может, у него тёмная сторона, а может, он просто мудак. — Но если он реально мудак — пусть хотя бы станет мемом, — добавил Миша. — А не тихой легендой, которую боятся. — Спецоперация «Союз спасения», — Кондратий уже достал блокнот и записал название. — Мы подходим системно. Без фанатизма, но с уважением к делу. — Операция "Союз спасения", — усмехнулся Трубецкой. — А что? Звучит. — Слишком пафосно, — фыркнул Сергей. — Ты сам посмотри на свои голосовухи, — парировал Миша. — У тебя там эмоций на три главы “Войны и мира”. Серёжа опёрся на спинку кресла. Всё ещё не верил, что они всерьёз обсуждают слежку за преподом. Но внутри уже что-то щёлкнуло. Не протест, а наоборот — интерес. Как будто это была первая вещь за долгое время, которая казалась... настоящей. Ну и Романов, конечно. Если он действительно в чём-то замешан — Серёжа хотел это знать первым. Хотел поймать его, сжать в словах, в аргументах, в правде. Хотел доказать, что он не ошибся в своей злости. Что она была обоснована. — Ладно, — сказал он. — Давайте. Только я не шпион. — Будешь стажёром, — усмехнулся Трубецкой. — Твоя задача — ходить на пары и всё фиксировать. Поведение. Реплики. С кем здоровается, кого игнорит. — Ты же на журфаке учишься? Разве это не по твоей части? — Бинго, солдат, поэтому у меня другая задача. Миша усмехнулся, кладя локоть на плечо Муравьёва. — Главное, что мы не дадим ему всё это просто так спускать с рук. Ведь такое начнется, господа, такое, что европейские революции покажутся праздником рождественским! Серёжа выдохнул и кивнул: — Ну, значит, вы теперь официально мои соучастники. — Добро пожаловать, товарищ Муравьёв-Апостол, — сказал Кондратий. — «Союз спасения» начинает работу. Сергей вздохнул. Ну ок. Похоже, он теперь в этом замешан. Хотя бы будет чем заняться.