Немерено

Я любовь эту буду теплить и вынашивать

Так, чтоб она разрослась во мне деревом

Чтобы кончики пальцев стали ею окрашены

И чтобы её во мне немерено

Немерено

— Мастер Брюс, ещё не поздно отказаться. В вашем состоянии…       Брюс выплюнул в раковину ещё один окровавленный бутон. Горло сжало судорогой, связки вновь растянулись. Поток воздуха пробился сквозь лепестки в его глотке, охладив уже натёртые края. Он вновь содрогнулся — кажется, в последний раз за этот очередной приступ. Поднял голову, откашливаясь. Струйка крови пошла вниз по его подбородку, капнула на воротник рубашки.       Хорошо, что он выбрал чёрный цвет. — Я в п-порядке, Альфред, — кряхтит он, пока кровь вперемешку со слюной вытекает из его рта. — Всё… всё остаётся в силе.       Это стало рутиной в последние месяцы. Отхаркать лепестки, вытереть кровь, обработать раны в горле холодным раствором антисептика. Бэтмен был хорош в преодолении боли, любой формы физической боли — пусть даже и такой, что разрывала его лёгкие изнутри. Он выдержал бесчисленное количество ранений, отравлений, пыток, болезней, операций без анестезии. И это выдержит.       Как и всегда.       Со второй попытки выключив воду, Брюс взглянул на себя в запотевшее зеркало. Кожа его была бледна — даже бледнее, чем обычно, черты его лица заострились, а под глазами покоились серо-красные тени. Уже ставший привычным атрибут, но в этот раз не скрываемый спа-процедурами и слоями консильера. — Если позволите, сэр, — чуть тише сказал Альфред, глядя на Брюса через запотевшее зеркало, аккуратно приоткрывая дверь в ванную их номера. — Это не ваше обычное упрямое «Я в порядке, Альфред». Это гораздо хуже и я…       Брюс прервал его свистящим вздохом. В груди всё ещё кололо, но теперь он мог дышать почти как здоровый человек. Если не прислушиваться, то никто не заметит разницы. — Я в порядке, Альфред, — повторил Брюс.       Дворецкий нахмурился, но подал ему полотенце. Строгий взгляд Альфреда говорил о его чувствах куда более выразительнее. Но он его понял. Он всегда его понимал.       Брюс вытер лицо от пота и крови, пригладил чуть растрепавшиеся волосы. Один слой воска — и он уже меньше походит на умирающего. Скорее, на себя самого после бессонных ночных смен и тяжёлых ранений. Если, конечно, не брать во внимание уже заметную болезненную худобу.       Его тщательно подобранная маскировка должна была скрыть уязвимость от посторонних. Чёрная хлопковая рубашка с серебристыми запонками, на которых красовался герб Уэйнов. Чёрный галстук с антикварным зажимом цвета платины. Такой же чёрный жилет. Такие же чёрные брюки со строгим силуэтом. Лакированные до блеска чёрные туфли. Слой белоснежной пудры на сером лице. Дорогой парфюм, отдающий вишней, дымом и ромом. — Не будем заставлять молодожёнов ждать, — пробормотал Брюс, глядя на ручные бэт-часы. — Иначе шафер из меня получится посредственный.       Это был прекрасный, солнечный день. Небо в Метрополисе казалось совсем лазурным, даже более сказочным, чем обычно. Альфред протянул хозяину тёмные очки, но Брюс отказался. Ему и в них будет противно от этого мерзкого солнца.       В готэмском лимузине было спокойнее, почти по-домашнему. Закрыв глаза, Брюс вполне мог представить себя в ночном патруле, угоняющем подальше, далеко-далеко отсюда. Но солнечный зайчик пробился сквозь его дрожащие веки — и Брюс посмотрел на то, что остервенело держал в руках.       Золотистая коробочка с выгравированным им же символом дома Элов. Он всё же смастерил их — ведь он хороший друг, конечно.       Хороший.       Друг.       Брюс убрал куб поглубже в карман брюк. Кашель подступил к горлу.       Больно.       Он сам нашёл место для свадьбы, сам заказал оформление, музыкантов, официантов, не задающих вопросы. И цветы.       Лилии.       Брюс коротко прокашлялся, отводя глаза от всё ещё обеспокоенного взгляда Альфреда в водительском зеркале.       Было что-то ироничное в том, что Брюс выбрал именно эти цветы. Странная, жестокая шутка судьбы. Конечно, тогда он ещё не знал, что именно начало расти в его лёгких. Но, признаться честно, не поверил в совпадение, когда впервые выплюнул идеальный в своей красоте бутон.       Бутон нежных, окровавленных лилий.       Брюс вонзился зубами в нижнюю губу, пытаясь заглушить болью физической боль внутреннюю. Он репетировал этот день десятки раз, прокручивал в голове все возможные сценарии.       Бэтмен был величайшим детективом мира. Он был умнейшим человеком Земли. Неужели этого было мало для того, чтобы пережить один глупый, солнечный день?       Когда лимузин Уэйнов останавливается у загородного особняка из красного кирпича с вишнёвым садом, украшенным атласными белыми лентами и золотыми гирляндами, Брюс судорожно хватает воздух. — Мальчик мой, — вдруг шепчет Альфред неформально, сжимая сухими от возраста руками обшитый кожей и оттого скрипящий руль, — ты точно готов?..       Брюс смотрит на его единственного опекуна — нет — даже родителя. Вдруг он чувствует себя потерянным мальчиком на дне глубокой пещеры, кишащей летучими мышами. Таким одиноким. — Пойдём, Альфред. Я готов.       Тогда Альфред выходит из машины, чтобы протокольно открыть перед Брюсом дверь. — Надеюсь, сэр, вы не врёте, — снова формально говорит Альфред. — С вашего позволения, я припаркую машину в гараже и пойду проверять, достойно ли подготовили эти нанятые вами любители торжественный зал.       Брюс кивает, когда Альфред возвращается в машину.       Он готов.       Он…       Готов?

***

      Его встречает тёплый ветер и горстка людей, выпивающая шампанское в саду у входа. Это Лига.       Его друзья.       Первой к нему подходит Диана, расплываясь в улыбке и раскрывая для объятья руки. Впрочем, на шее Брюса вдруг повисает совсем другой человек — Уолли Уэст в мятом алом смокинге, не стесняющийся демонстрировать свои способности, пока никто из не-металюдей не видит. — Бэтс! Мы чёртову вечность тебя не видели!       Диана, облачившаяся на торжество в традиционное белоснежное платье амазонок с золотым венком, мягко отталкивает от него Уолли. — Без тебя Башня опустела, хотя и кишит новобранцами, — улыбается она. — Где же ты пропадал? — Дела в Готэме, — отрезает Брюс. — Я не сильно опоздал? — Не-е-е, — протягивает Флэш лениво, — мы даже накачаться шампанским не успели. — Говори за себя, — раздаётся кряхтение рядом. Брюс оборачивается, и видит светловолосого мужчину в зелёной рубашке, потирающего виски. Его за плечо ведёт Джон Стюарт, даже на торжество пришедший в униформе Фонаря. — Да, — устало говорит Джон, явно разочарованный отсутствием дисциплины у его друзей. — Говори за себя, Уолли. — Дж’онн. Джон, — строго приветствует Брюс, даже не сомневаясь в личности блондина и отвечая на рукопожатие Стюарту. — Неужели вы забыли, что марсиане уязвимы к алкоголю? Как вы вообще это допустили? — Эй, — фыркает Стюарт, — я отвернулся всего на минуту. Это ты тут должен был держать всех в строю, прогульщик!       Охотник же тепло смеётся.       «Поверьте, теперь я уж точно никогда о дисциплине не забуду», — говорит он в их головах пьяно, кажется, забывшись, что не использует рот. — Ой, — опомнившись, мямлит Дж’онзз. — Всё-ё-ё, — тянет Уэст, молнией проносясь перед их глазами и возвращаясь на место с изъятым у марсианина бокалом, — этому больше не наливаем!       Все смеются, и Брюс не может сдержать улыбки. Спазм в его лёгких утихает.       Ненадолго. — Раз уж Брюс тут, — зовёт Диана, — давайте наконец вернёмся к жениху и невесте!       Чудо-женщина легко берёт его под руку, пока сердце Брюса от её слов пропускает удар.       Спохватившись, он тут же закрывает свой разум от Марсианского Охотника, не нарочно услышавшего прилив его эмоций и повернувшего на него голову в недоумении.       Эта распознанная им эмоция была самой неуместной в этот день.       Страх.       Деревянные двери легко отворяются перед ними, и на секунду Брюса ослепляют блики фарфоровых украшений и нежных цветов.       Лилий.       Он отводит от них взгляд, и тут же начинает трещать по швам: его стальные глаза пересекаются с ярко-голубыми в привычных квадратных очках. — Брюс!       Кларк бежит к нему нелепо, в этом нелепом белом костюме, как щенок, приветствующий хозяина. Его кудри по-студенчески закреплены лаком, а белоснежная улыбка светится ярче, чем сегодняшнее солнце над Метрополисом.       Он так счастлив.       Вдруг Кларк останавливается на расстоянии вытянутой руки, будто вспоминая что-то. На секунду он выглядит даже виноватым. Но секунда проходит — и перед его глазами снова материализуется мужчина с характером золотистого ретривера. — Ты пришёл! Я так рад, что ты здесь, — выдыхает он, расплываясь в улыбке.       Их друзья посмеиваются, напоминая о своём присутствии. — Ещё бы он не пришёл, — хихикает Диана, отпуская предплечье Брюса, чтобы озорно толкнуть его в бок. — С его-то чувством контроля.       Брюс мысленно благодарит амазонку за напоминание.       Контроль. — Я, всё-таки, твой шафер, Кент, — саркастически очерчивает он. — Но не надейся, что я однажды не затребую с вашей семейки мои полтора миллиона.       Флэш присвистнул. — Ладно, ребята. Это шампанское просто необходимо осушить! — Не перебарщивай, парень, — мычит Стюарт. — Даже если в гражданском, ты должен быть в форме! Мало ли чего случится. — Ну, я обеспечу, чтобы что-то точно случилось!       Уолли, по-злодейски хохоча, убегает на кухню к шведскому столу, а Зелёный фонарь, закатив глаза и передав еле стоящего на ногах Охотника Диане, следует за ним. — Не переживай, Супермен, — улыбается Чудо-женщина, видя замешательство Кларка. — Я принесла вам в свадебный дар сокровища Темискиры, а Дж’онн наверняка сможет убедить коллекторов Брюса забыть о твоём долге.       «Ничего», — икает Дж’онзз в их головах, — «не могу обещать!».       Кларк прыскает, поднимает вверх ладони, сдаваясь. — И на том вам спасибо, друзья!       Брюс сглатывает подступающую тошноту, надеясь, что никто этого не заметит. — Но я просто обязан поблагодарить вас всех, — говорит Кларк. — Здесь так красиво! И так легко, благодаря вам. Я вас всех очень люблю!       Брюс сглатывает вновь. Почему ему так больно это слышать? — Мы всегда здесь для тебя, Кларк, — уважительно говорит Диана. — Даже если в таком состоянии, — неловко смеётся Дж’онн на её плече, наконец-то вспомнив, как положено говорить на Земле. — Ой, кстати об этом! — виновато говорит Кларк. — Диана, не могла бы ты отвести Дж’онна в зал? Там где-то должна быть свежая холодная вода. Она его быстро приведёт в чувство.       Диана улыбается, с лёгкостью приподнимая марсианина. — Конечно, Кларк.       Их фигуры удаляются в коридоре, и Брюса почему-то окутывает леденящее чувство потери. Через секунду оно сменяется напряжением — Брюс видит, как Охотник беспокойно оборачивается на него через плечо. — Спасибо, Брюс, — тепло говорит Кларк, выдёргивая его из мыслей и всё-таки протягивая руку, чтобы коснуться его плеча, — ты так много для нас сделал!       Место его прикосновения сразу же горит, но Брюс осмеливается посмотреть ему в глаза. Он в безопасности, пока вокруг них мельтешат люди, успокаивая лишь своим простым присутствием рядом. — Я ведь твой лучший друг, Кларк, — наигранно уверенно отвечает он, — Разве могло быть иначе?       Лучший.       Друг.       Кларк слегка краснеет, пока его голубые глаза так отвратительно благодарно глядят в глаза Брюса. Это продолжается девятнадцать секунд и сорок одну миллисекунду, подсчитывает Брюс. Он не выдерживает этой изощрённой пытки и отводит взгляд на чёртов букет лилий на столике рядом с ними.       Хочет сбежать. — Конечно же не могло, Уэйн! — раздаётся новый голос рядом, и только тогда Кларк отрывает от Брюса руку. — Мы бы тогда обрушили твои акции какой-нибудь грязной статейкой! — К счастью, моя репутация безупречна, дорогая Лоис Лейн.       Невеста подходит и обнимает руку жениха, нежно прижавшись к Кларку. Она, такая маленькая и угловатая, была идеальной в этом синем платье, украшенном серебряными блёстками и струящейся на талии красной лентой. Конечно, она выбрала цвета Супермена — будущая Лоис Кент. — Все вы так думаете до поры до времени, — продолжает Лоис, ещё сильнее обнимая Кларка, — а потом Смолвиль находит на вас компромат!       Кларк неловко смеётся, сдвигает очки ближе к переносице. — Я бы посмотрел, как вы двое будете компрометировать своего главного акционера, — ухмыляется Уэйн.       Лоис вновь хихикает, поправляя серебристый ободок в коротких тёмных волосах. — Ну, если ты перестанешь красть моего жениха на очередные глупые авантюры по ночам, — подмигивает она, и Брюс вдруг думает, был ли в этом подтекст, — то мы с Кларком замнём это дело! — И я был бы вам бесконечно благодарен, — бархатно отвечает Брюс Уэйн, вежливо кланяясь.       Кларк почему-то продолжает краснеть, смущённый и притихший. Лоис же прекращает свою игру и подходит к Брюсу, вставая на цыпочки и мягко целуя в гладкую бледную щёку. — Спасибо, что ты здесь, Брюс, — искренне говорит она. — Я помню, как тебе тяжело среди всех этих людей без маски. — С маской было бы гораздо тяжелее, — мягко отвечает Брюс, и для него это звучит многозначительно.       Конечно, перед ним встал отвратительно глупый выбор. Пойти в облачении Бэтмена, как Зелёный фонарь в своём, означало привлекать к себе недоумение вперемешку с небольшой боязнью. Либо быть Брюсом Уэйном, удивляя посторонних тем, что миллиардеру не плевать на пусть и выдающихся, но в масштабе вещей незначительных сотрудников Daily Planet. Из этих вариантов Брюс выбрал второй.       Обслуживающему персоналу за молчание о супергероях и контактирующем с ними Брюсе Уэйне за один вечер платили больше, чем те зарабатывали за год. К тому же, рядом был хоть и пьяный, но Марсианский Охотник, без проблем подчистивший бы излишне догадливым и любопытным память.       Брюс был чертовски хорошим шафером. — Хм, — издаёт он звук, возвращаясь к реальности, где Лоис улыбалась ему, а Кларк беспокойно блуждал взглядом по полу. — Ваши колкости чуть не отвлекли меня от самого важного.       Заглушая режущую в груди боль, Брюс тянется в карман брюк, где скрывалась изящная коробочка. — Ваши кольца, — учтиво говорит он. — От самых лучших ювелиров, которых я смог найти.       Им не стоило знать, что он сделал их сам, осторожно высекая грани криптонита долгими ночами без сна. И время от времени заливая их собственной кровью.       Не стоило.       Лоис берет золотистую коробочку в свои маленькие руки и ахает, открывая крышку. Кларк за её спиной вдруг дергается. — Они… — во всё лицо улыбается Лоис, и в уголках её окрашенных тушью глаз вдруг блестят слёзы счастья. — Брюс, они прекрасны! — Совершенны, — тихо добавляет Кларк у её уха.       В шкатулке терпеливо ожидали своего часа два тонких полупрозрачных кольца. Основой был обесцвеченный криптонит — часть камня, что однажды чуть не убил Супермена, потерявшего бдительность при очередной битве с Лютером. Криптонит тогда утратил свою силу, тяжело ранив Кларка, и Бэтмен вернулся за его осколками, предполагая, что такой материал однажды ему пригодится. Пусть даже и в совершенно несвойственном для Бэтмена деле.       Сейчас этот криптонит, под руками Брюса принявший форму кольца, больше напоминал благородный горный хрусталь и мягко отражал солнечные лучи. Брюс считал, что этого не будет достаточно — и добавил в своё творение, помимо собственной крови, ещё и часть своей души. — Что значат эти надписи?       Мелкий узор из чистого сусального золота, волной окружавший очертания кольца. Последняя важная деталь. — Это на криптонском, — дрогнувшим голосом произнёс Кларк. В глазах его была эмоция, которую Брюс не мог различить.       И не хотел бы.       Кларк долго обучал его криптонскому, хотя Брюс с детства схватывал всё на лету. К двадцати годам он уже в совершенстве владел двенадцатью языками и не собирался останавливаться на достигнутом. К тридцати это значение увеличилось до двадцати четырёх, и было лишь вопросом времени, когда к этому списку присоединится инопланетный язык. Хотя форма их обучения криптонскому была…       Нет.       Не важно. — Как это переводится? — спросила Лоис, никогда не интересовавшаяся у Кларка о таких вещах. Брюс знал, что она видела в нём скорее человека, чем что-либо ещё. Он не мог её осуждать.       Кларк бросил быстрый взгляд на Брюса, натянувшего на лицо выражение безмятежности.       Брюс знал, что ранил его. Возможно, настолько же сильно, как он ранил себя. — Это сложно перевести на какой-либо из земных языков, — тихонько ответил Кларк, уставившись на кольцо. — Это слово означает признание в том, что ты хочешь отдать кому-то свою душу и получить взамен его. Стать одной душой, если буквально.       Лоис вскинула тонкие брови. — О, — она быстро перевела взгляд с Кларка на Брюса и обратно, — это так… Это так красиво, Брюс… Я даже и не знаю, что сказать тебе…       Кларк не спасал ситуацию, сохраняя молчание. — Не надо ничего говорить, — выдохнул Брюс. — Мне будет достаточно того, чтобы вы обменялись ими сегодня.       Брюс слегка отшатнулся, когда Лоис Лейн уткнулась ему в грудь, крепко обнимая и гладя спину. — Спасибо, Брюс.       Он аккуратно ответил на её объятие. И поднял голову.       Возможно, это было ошибкой.       Кларк смотрел на них не с ревностью, но с окрашенным тоской восхищением. На пару секунд их взгляды снова пересеклись, и Брюсу подумалось, что Кларк смотрит не на него, а в него. Сквозь него. И видит всё, что Брюс желал сохранить глубоко в себе.       Буквально. — Ты всегда будешь нашим другом, Брюс, — напомнила о себе Лоис, отпуская его.       Другом.       Стараясь не обращать внимания на Кларка, всё ещё рассматривающего его, Брюс мягко отстранился от Лейн, вкладывая шкатулку в её ладони. — Вы их заслуживаете, — добавил он.       Лоис растеклась в улыбке. — Я отнесу их регистратору. Надеюсь, никто за это время не попытается их стащить, — пошутила она. — Пусть только попробуют, — улыбнулся Брюс. — А то я вызову Бэтмена для поучительного разговора.       Лоис рассмеялась. — Ловлю тебя на слове, Уэйн!       С этими словами она удалилась и скрылась в толпе родственников и друзей, с любопытством потянувшихся к коробочке.       Недолго Брюс смотрел ей вслед, как его организм начал сдаваться. Потоки сдерживаемых в беседе кровавых комков были готовы вырваться наружу. Брюс сгорал от боли, но наивно полагал, что сегодняшнего утра было достаточно, чтобы пережить эти часы с достоинством.       Он почувствовал металлический вкус на языке и вдруг понял, что Кларк всё ещё стоит напротив него. Всё ещё смотрит.       Брюс наклонил голову к бэт-часам, не решаясь завести разговор. Не сейчас, когда от одного лишь взгляда этих голубых глаз хотелось выдрать себе лёгкие со всеми цветами, кровью и мясом.       Он по-деловому кивнул Кларку и повернулся спиной, надеясь, что Кент не заметит стремительно подступающую к его лицу холодную испарину. — Брюс… — вдруг позвал Кларк, поспешно подходя к нему. — Мне нужно отойти по делам Бэтмена, — легко соврал Уэйн. — Скоро встретимся в комнате жениха, бойскаут.       Брюс не дал ему возможности возразить, поспешно скрываясь в коридоре, ведущему к туалетам. Брюс знал, что Кларк за ним не последует. Не осмелится. Не в этот день.       Его день.       Эта мысль сыграла как последний удар в его грудь. Брюс почти влетел в открытый санузел, как его вырвало в белую мраморную раковину.

***

      Пытка продолжалась больше двух минут, и он хрипел, пытаясь делать всё тише. Он не проверил, был ли в туалете кто-то ещё, но в своё оправдание всегда мог включить обаяние плейбоя и пошутить про весёлую ночку. Пусть это и совершенно не объясняло плавающие в кровавой желчи, свежие, нежные бутоны лилий.       Брюс заметил, что цельных бутонов и лепестков становилось всё больше. Их объём легко мог забить слив раковины, и Брюс дрожащей рукой потянулся, чтобы увеличь напор воды.       Сейчас в раковину текла лишь кровь с редкими лепестками. Брюс задавался вопросом, последний ли это приступ за этот проклятый день. Хрипло вдохнул, и почувствовал, как где-то в глубине его груди без остановки распускаются новые бутоны.       Понял, что нет.       Наконец, из выделений осталась только густая кровь. Брюс всё равно задыхался, пока руки сводило судорогой. Едва держался на ногах. И это — зловещий Бэтмен?       «Лишь его жалкая тень», — подумалось Брюсу, когда он увидел в зеркале свой окровавленный рот. Облизнул губы, сглатывая металлический вкус.       Да.       Он жалок.       Брюс ополоснул рот и вновь поднял голову, пытаясь понять, ушли ли следы его пытки с лица. И только тогда заметил, что был не один.       Совсем растерял хватку. — Ты выглядишь как кусок дерьма.       Он хрипло усмехнулся. Вытер губы тыльной стороной руки. — И я рад тебя видеть, Шаера.       Брюс обернулся на танагарианку, придерживаясь за туалетный столик, чтобы не упасть от подступившей к ногам анемии. Шаера же стояла в проходе, прислонившись к косяку. Её крылья были сложены за спиной, переливаясь медными украшениями, которые она прицепила к перьям на этот особый случай. Брюс не был удивлён, что она пришла последней — Орлица всё ещё чувствовала себя лишней в Лиге и старалась избегать Джона. Забавно, но тем, кто убедил её прийти, несмотря на все его прошлые слова, недоверие и голосование на увольнение её из Лиги, был Брюс. — А ты выглядишь прекрасно. Жёлтый — определённо твой цвет.       Холл фыркнула, поправляя на себе шелковое полупрозрачное платье. — Будь моя воля, я бы уже разорвала эту тряпку на части.       Брюс тихо посмеялся. Так, как он мог только с той, чьё желание убежать отсюда было столь же велико, сколько у него самого. — Я обязательно передам твой отзыв Донателле Версаче.       Рыжеволосая девушка подошла к нему и расслабленно встала рядом, прислонившись к кафельной стене. На скрываемую спиной Брюса окровавленную раковину она не смотрела — Брюс предположил, что она и так видела почти всё, а потому скрываться и оправдываться было бессмысленно.       Шаера вдруг переменилась в лице, мягко улыбнувшись. — У тебя кровь на шее. — Хм, — Брюс снова повернулся к зеркалу. — И правда.       Он принялся оттирать кровь влажными руками, заодно ополаскивая раковину от кровавых следов. Орлица проследила за ним. — Это болезнь цветов, да? — спросила она, понизив голос.       Брюс был благодарен, что Орлица перешла сразу к делу. Никаких расспросов о здоровье, восклицаний ужаса или, того хуже, жалости. Прямолинейный вопрос для прямолинейного ответа. Успокаивало и то, что она знала, какой недуг его настиг — но он понял это ещё до того, как она спросила. Просто по тени воспоминаний в зелёных глазах.       В итоге он коротко кивнул. Посмотрел на раковину, в которой холодная вода омывала лепестки лилии. — Как долго? — Полгода.       Шаера тихо выдохнула. — Ты продержался дольше, чем все известные мне носители во всей Вселенной. Но это всё ещё терминальная стадия, — чуть тише добавила она. — Что ты знаешь об этой болезни?       Брюс хмыкнул. — Возможно, больше, чем кто-либо из людей. Эти шесть месяцев я изучал детали. Углядел паттерны в том, когда приступы усиливаются, нашёл несколько архивных данных с упоминаниями подобных симптомов, — он покачал головой. — Японцы прозвали эту болезнь «ханахаки». Судя по всему, у неё не земное происхождение, и люди болеют ей раз в три столетия, а то и реже. Полагаю, это связано с физическими контактами людей с инопланетными расами, которые разносят болезнь в закрытой форме. Но вирус ханахаки развивается совсем иначе, чем инфекционные заболевания. Он ждёт и проявляется только при… сильных эмоциональных переживаниях больного, — Брюс отвёл взгляд от Шаеры. — Если точнее, романтических переживаниях. — Только при них, — тихо подтвердила Орлица.       Брюс прочистил горло и продолжил. — Со временем и усилением переживаний внутри больного противоестественным образом начинают прорастать цветы, затрудняя дыхание. Хирургически их удалять бесполезно — я пытался, и они просто проросли снова. Донорство клеток лёгких также не принесло эффекта. Только магия смогла замедлить прогресс, но не остановила его. Всё, что я успел узнать об избавлении от этой болезни… Ненаучно и нелогично.       Орлица кротко улыбнулась. — Иногда тебе нужно отключать в себе Бэтмена, знаешь? Не всё стоит пропускать через досье, науку и логику. — В самом деле? — Брюс резко выключил подачу воды, удовлетворённый белоснежной поверхностью раковины. Оторвал себе кусок бумажного полотенца и принялся собирать в него бутоны и лепестки. — Раз ты уже знала всё, что я только что сказал, то должна была уже понять, почему я не хочу «отключать в себе Бэтмена».       Шаера нахмурилась. — Я знаю, — ответила она тихо. — Я была на твоём месте.       Брюс остановился. В нём что-то дрогнуло. На этот раз — не цветы. — Вне Земли ханахаки встречается чаще, — начала она, обхватив себя руками. — Хотя не так часто, как прочие недуги. Обычно болезнь цветов подхватывают одинокие — мужчины, женщины и даже дети. На Танагаре я слышала о случае, когда ханахаки развилась у ещё птенца… Да и я сама едва достигла зрелости, когда впервые выплюнула лепестки. — Какие это были цветы? — Ну, на Земле они, очевидно, не растут, — пожала плечами Орлица. — Если проводить аналогии… Наверное, вы бы назвали эти цветы розами. — «Страсть и восхищение», — расшифровал Брюс, успевший за эти полгода узнать от лучшей флористки Готэма почти всё о языке цветов. — Да, — ответила Шаера. — Что-то такое я и испытывала к Хро Талаку, когда мы ещё совсем не знали друг друга.       Орлица вонзила острые ногти в открытое предплечье, вспоминая того, из-за преданности к которому она чуть не уничтожила Землю, Лигу и, хуже всего — предала Джона Стюарта, полюбившего её всем сердцем. С танагарского вторжения прошло уже больше года, но раны на её душе всё ещё были свежи. Сам Брюс ещё недавно не стал бы даже смотреть в её сторону. Но регулярная боль заставила его пересмотреть отношение к людям. — Талак был… — продолжила Шаера. — Он был так хорош собой. Мой командир, наставник и тренер. Сильный, статный, высокий и крепкий, как скала, с крыльями светлее рассветного неба. Но главнее всего — он был внимательным. Даже к хрупкой птице вроде меня, впервые взявшей в руки что-то тяжелее учебного оружия. Он всегда был рядом, когда я нуждалась в нём. Направлял мои движения на тренировках, держал меня за плечи, шептал мне на ухо, что я смогу, что я сильнее, чем думаю. И я верила каждому его слову. Упивалась каждым мгновением. А когда он уходил к своей тогдашней возлюбленной, сжимая моё плечо, чувствовала такое опустошение, будто потеряла весь живой мир. И тогда, через пару месяцев после нашего знакомства, я почувствовала, как внутри груди прорастает кое-что похуже ревности… — Цветы, — тихо закончил за неё Брюс. — Да, — выдохнула Шаера. — Цветы.       Некоторое время они молчали, погруженные в собственные воспоминания. Брюс думал о лилиях. Орлица, стало быть, о розах. — Скрывать это от него было сложно — всё-таки тренировки у нас в академии были каждый день. И вот однажды, после стольких недель контроля… Я выплюнула бутон прямо на его доспехи, — Шаера натянуто улыбнулась, одернула юбку своего платья. — Это было ужасно. Я извинилась, отдала честь и убежала из тренировочного зала. Но было поздно. Хро побежал за мной. И так мы стояли на крыльце: он весь растерянный, как новобранец, и я, бледная и окровавленная. Он спрашивал меня, что случилось, кто обидел меня, кто посмел не разделить мои чувства… А потом замолчал. Всё понял. И мне… — И тебе пришлось сознаться, — еле слышно закончил за неё Брюс. — Я начала тараторить всякие глупости и сгорала от стыда. Он слушал внимательно, гладил мои ладони. Я сказала: «Кажется, я люблю тебя». И мы молчали. Долго. А потом…       Шаера прикрыла лицо руками. — Он поцеловал меня. Будто забыл о своей возлюбленной, о долге, о субординации. И в этот момент мне стало так легко дышать! Это оказалось… Взаимно, — Орлица протёрла глаза. — А конец истории ты знаешь. Я вышла замуж, во имя его одобрения отправилась на Землю, полюбила людей, встретила Джона… И всё развалилось. — Никаких «долго и счастливо», — хмыкнул Брюс. — Мы были счастливы когда-то. И сильно ранили друг друга. Но это в прошлом, — грустно улыбнулась она. — Теперь Талак мёртв, Танагар изгнан с Земли, а я… Полагаю, сожгла все мосты и начала жить заново. — Ты всё ещё дорога Джону, — заметил Брюс. — Но ты и сама это знаешь. — Я знаю, — кивнула она. — Думаю… в конце у нас всё будет хорошо. И он это тоже чувствует.       Брюс неожиданно для себя позволил выражению боли промелькнуть на его лице. От чужой надежды и счастья, окружавшего его весь этот чёртов день, было невероятно тошно.       Рыжеволосая девушка смотрела на него внимательно. В её зелёных глазах не было сомнений. Шаера не сожалела ни о чём, что осталось позади.       Брюс ей завидовал. — Всё, что тебе нужно сделать, — тихо сказала она, наблюдая, как Брюс бросает салфетку с кровавыми бутонами внутри в мусорный бак, — это сознаться. — Нет.       Его ответ прозвучал даже слишком резко. Голосом Бэтмена, бросающего вызов непосильным ему врагам. Бесконечно упрямого. — Ты отвратительно гордый, — прошипела Орлица, — Кларк ведь… — Дело не в гордости, — Брюс сжал кулаки, посмотрел на неё ледяным взглядом. Его не удивляло, что она знала источник его переживаний — Шаера была прекрасным детективом с натренированной интуицией.       Они очень хорошо скрывались, держали дистанцию и на всякий случай чистили записи с камер наблюдения за зоной отдыха, но этого никогда не было в полной мере достаточно.       Все видели, как Супермен терял контроль и срывался с места, если услышал, что сердцебиение Бэтмена отошло от привычного диапазона.       Никто не удивлялся, когда после очередного самоубийственного похода в космос больше всех доставалось Супермену, которого непривычно взвинченный Бэтмен мог отчитывать часами.       Все знали, что Бэтмен — главное, что держало Супермена в себе, когда все вокруг требовали пролить кровь инопланетных агрессоров и тиранов. Все знали, что Супермен — единственный, кто способен спасти Бэтмена от самого себя. — Если это не гордость, то что? — Шаера наклонила голову. — Ты же видела его сегодня? У него всё наконец-то сложилось. Он заведёт семью, детей. Будет жить так, как ему всегда хотелось. Я не посмею… это разрушить, — Брюс выдохнул. Опустил плечи. — Совершенно не важно, что чувствую по этому поводу я.       Орлица цокнула. — Не думаю, что Кларк будет счастлив, если ты умрёшь на его глазах. — Я был тем, кто бросил его, Шаера, — металлическим тоном произнёс он, и улыбка сползла с её лица. — Вышвырнул на улицу и закрыл дверь, ничего не объяснив. Прошёл почти год. Его жизнь пошла вперёд. Моя осталась такой же, что была до него. Я — груз пыльных воспоминаний за его плечами, который он наконец-то сбросил, и всем будет лучше, если всё останется на своих местах. — Даже если это будет стоить тебе жизни?.. — Мы со Смертью идём бок о бок с восьми лет. Иными словами — мне всё равно. Я всего лишь человек. Бэтмен — всего лишь человек, — усмехнулся Брюс. — И я успел воспитать многих, кто сможет встать на моё место, чтобы оберегать этот мир, когда меня не станет. Не подумай — я, конечно, буду цепляться за жизнь до конца. Но не ценой его счастья. Никогда.       Никогда.       Орлица молчала. Глядела на него непроницаемым взглядом.       Брюс поправил рукава и галстук. — Спасибо… за этот разговор. Встретимся на церемонии — нас, вроде как, посадили рядом.       С этими словами он обернулся, чтобы уйти и встретить лицом к лицу то, чего страшился больше смерти.       Чёртову свадьбу Кларка Кента. — Брюс, — позвала его Шаера, когда он уже шагнул в дверной проём. — Живи.       Мягко улыбнувшись ей через плечо, он согласно кивнул и пошёл дальше.       Соврал.

***

      Как ни странно, от разговора с Орлицей Брюсу стало легче. Он впервые за эти полгода озвучил свои мысли и боль, а не сухо описывал симптомы и уклонялся от неудобных вопросов. Лесли вскрывала его грудную клетку, Затанна накладывала на него обереги, Айви давала вдыхать пыльцу и пыталась понять мотивацию цветов — но ни с одной из них он не смог обсудить первопричину, а не последствия.       А ещё был Альфред.       Он единственный из небольшой семьи Брюса знал о его боли. От малиновок это удалось укрыть, но не от Альфреда.       Дворецкий беспокоился о нём с самого первого дня, когда Брюс почувствовал першение в горле, и был рядом, когда он выплюнул первый цветок. Но хуже всего — Альфред помнил о Кларке. И легко смог связать все события в одну логическую цепочку.       Как и Шаера, Альфред просил его сознаться. С отеческой интуицией полагал, что именно это освободит его. Но, к счастью, он слишком любил его для того, чтобы рассказать всё Кларку за спиной Брюса. Пусть Альфред и привязался к Кларку не меньше, чем сам…       Брюс слегка тряхнул головой, вырывая себя из мыслей.       Реальность обрушилась на него противным свечением и шумом. Он с кем-то болтал, пил шампанское, улыбался — кажется, то был Джимми Олсен, несказанно радостный обществу самого Брюса Уэйна. Рыжеволосый фотограф что-то шутил и рассказывал о Кларке и Лоис, и Брюс кивал, совершенно не вникая в сказанное парнем. Джимми подвёл его познакомиться с подругами Лоис, которым Брюс с натянутой улыбкой раздал автографы, не сомневаясь, что те их выставят на аукцион на следующий же день. Затем к их странной компании присоединились родители и сестра Лоис, расхваливающие выбор Кларка, и Брюс согласно кивал, сквозь туман в голове различая их слова. Отец семейства Лейн крепко жал ему руку, довольный неожиданным знакомством, что-то твердил про армию, про воспитание, про гордость за семью, а Брюс чувствовал себя ещё более пустым внутри, чем обычно, и бездумно вливал в себя алкоголь, не стесняясь мешать его с уже впитавшимися в его кровь обезболивающими и антидепрессантами.       Вдруг его спины мягко коснулась чья-то рука. Он устало обернулся, но тут же по-настоящему заулыбался, увидев перед собой Марту Кент. — Привет, сынок, — ласково поздоровалась мама Кларка, тут же поворачиваясь к компании рядом. — Дорогие, не возражаете, если я украду у вас Брюса на пару слов?       Уже знатно повеселевшая толпа ничего не имела против, и Марта повела Брюса под руку к комнате жениха, поглаживая его предплечье. Женщина была, пожалуй, единственной, кто во всём этом празднике жизни не особо заботился о роскошном внешнем виде: мама Кларка была одета в простенькое серое платье с большим голубым шарфиком на плечах, а волосы её были заплетены в косичку. Брюсу подумалось, что ему было бы в тысячу раз спокойнее, если бы эта чёртова свадьба состоялась на ферме Кентов, а не в Метрополисе.       Они с Мартой остановились у двери в комнату жениха, и женщина, не удержавшись, крепко обняла Брюса. — Я скучала, Брюс. Сколько мы не виделись, год? Какой ужас. Ты был нашим любимым гостем в Смолвиле. И, между нами, Кларк — дурак, — Марта подмигнула.       Руки Брюса похолодели. Он понимал, о чём говорит мама Кларка, но в то же время хотел провалиться под землю из-за смеси стыда и страха. В лёгких вдруг стало невероятно тесно. — Всё в порядке, мальчик мой, ничего не говори, — Марта снова погладила предплечье Брюса. — Хочу сказать, что уважаю твой выбор, пусть с ним и не согласна. Прийти сюда после всего произошедшего, должно быть, очень больно.       Брюс растерянно молчал. Откуда Марта знала, что произошло между ним и Кларком? Хотя ему стоило догадаться, что она может подозревать — у мамы Кларка было идеальное чутьё на переживания её сына. Кроме того, он резко прекратил посещать их ферму, что было одним большим намёком. Раньше он гостил у Кентов несколько раз в месяц: помогал Джонатану в поле, чинил старенькую технику, с удовольствием ел всевозможную простую еду, которую готовила Марта…       И, разумеется, рядом был Кларк и Крипто. Сумасшедший пёс летал над крышами фермы, гоняясь за птицами, а Кларк и Брюс наблюдали за ним в траве, пока солнце не приближалось к горизонту, небо не заливалось розовой краской, а Марта ласково звала их: «Мальчики, ужин готов!». — Спасибо вам, Марта, — наконец-то прохрипел Брюс, беря её за руку. — Это… невыносимо, — тихо добавил он.       Женщина мягко улыбнулась. — Ты непостижим, Брюс Уэйн. Только я думала, что мы с Джонатаном тебя раскололи, как ты преподнёс нам новую загадку. Но за это мы тебя и любим, — улыбнулась она. — И я имею в виду, все мы.       Глаза Брюса вдруг стали влажными. Он не заслуживал здесь находиться. Он не заслуживал всех этих людей. Он не имел никакого права…       Поток его мыслей прервала открывшаяся рядом дверь. Он выпустил руку Марты из своей и быстро отвернулся, чтобы вытереть глаза, как услышал мужской смех. — Да ладно тебе, пап… — Шучу я, Кларк, шучу, — хохотнул Джонатан Кент, высунувшийся из двери, — но в белом ты правда похож на поганку! И кто только додумался тебя так одеть…       Брюс, как ни в чём не бывало, обернулся и кратко кашлянул. Марта рассмеялась.       Разодетый в тесный ему старый официальный костюм Джонатан вышел в коридор, широко раскинув крепкие руки. Кларк, завидев Брюса, робко последовал за отцом. — Ну кто бы сомневался, что это был ты, малыш Уэйн! — Джонатан настолько крепко сжал его в объятиях, что в и без того заполненных лилиями лёгких Брюса стало совсем тесно. — Ой, сына, ну вот всё тебе всегда надо сделать на высшем уровне! — Стараюсь для вас, мистер Кент, — прохрипел Брюс, похлопав Джонатана по плечу. — Ну всё, дорогой, отпусти его, — вмешалась Марта, разворачивая мужа, чтобы поправить на Джонатане красный галстук. — Ты что, уже выпил?! Мы же говорили об этом, старая ты голова…       Супруги обменялись парой колкостей, и Брюс, борясь с собой, подошёл ближе к Кларку. Тот же наконец расправил плечи, открыл перед Брюсом дверь в комнату — его до тошноты привычный жест. — Ладно, мам, пап, до церемонии осталось совсем немного, — отвлёк их от супружеской беседы Кларк. — Я ни на что не намекаю, но… — Нас выгоняют, — состроил грустные глаза Джонатан. — Ой, дорогой, оставим мальчиков наедине хоть на минуту, — улыбнулась Марта, беря мужа под руку. — Пойдём в зал, хоть успеем посплетничать с этой их Лигой, у меня тут как раз есть детские фотографии Кларка… — Мама! — Шучу! Брюс, солнце, проследи, чтобы этот дурень выглядел с иголочки на свадебном фото! — Сделаю всё в лучшем виде, — кивнул он родителям Кларка.       Кенты довольно заулыбались и удалились, а Брюс прошёл за Кларком в комнату, не говоря ему ни слова.       Дверь за ними закрылась оглушающе тихо, и случилось то, чего Брюс так боялся, чего всеми силами, планируя пути отступления, избегал весь этот чёртов год.       Они с Кларком остались наедине.

***

— Итак… — Итак.       Они стояли друг напротив друга в просторной светлой комнате, украшенной хрустальными фигурами животных, яркими коврами и чёртовыми букетами благоухающих лилий. Кларк переступал с ноги на ногу, поправлял на себе очки, кусал губу и беспокойно смотрел то на мраморную плитку на полу, то на Брюса, так и не решаясь завязать полноценный разговор. Брюс же застыл недвижимой статуей, засунув руки в карманы брюк и пристально уставившись в окно, в котором едва-едва был виден вишнёвый сад. За маской безразличия, разумеется, скрывался огромный дискомфорт и смущение. Впервые за долгое время всегда планирующий всё наперёд Брюс не знал, что ему делать, что сказать и вести себя. Сценарии в его голове рушились один за другим, ведь мозг сигналил: «глупо», «бесполезно», «небезопасно». Очень хотелось провалиться под землю, причём буквально — куда-нибудь поглубже, на уровень бэт-пещеры, где один конкретный пришелец не найдёт его под пластами свинца и подстраховкой в форме активного зелёного криптонита. — Ну… как у тебя дела, Брюс?..       Его поток мыслей прерывает этот неуверенный сильный голос, и Брюс всё же смотрит на него. Широкоплечий, высокий и такой неуклюжий в этом костюме, пусть и сшитым специально для него. Ярко-голубые глаза Кларка смотрели на него из-под очков как всегда преданно, пусть и с толикой беспокойства. Брюс улыбнулся про себя — какой же Кларк всё-таки был простой и искренний. Ни капли попытки скрыть своих эмоций, если на нём нет голубого костюма с красным плащом. — Будет лучше, если ты перестанешь на меня пялиться, Кент, — с ухмылкой ответил Брюс. — Прости… — виновато ответил Кларк, улыбнувшись — радуясь хоть какому-то ответу. — Просто… Я так давно тебя не видел.       Брюс поднял бровь. — Мы встречались в Вашингтоне в прошлом месяце. — Я имею в виду, без террористов вокруг, маски и костюма, обшитого свинцом, Брюс, — гораздо серьёзнее и тише ответил Кларк. — Ты же знаешь, я беспокоюсь…       Брюс промолчал. Между ними снова возникла эта странная тишина. Может и не стоило ему быть такой сволочью. Да, приглашение на свадьбу он принял только в форме видеозвонка в пещеру, сбегая от Супермена при первой же возможности. Он вполне ясно выражался, когда требовал лишь рабочего общения, но после всего ими пережитого не согласиться быть его шафером было бы вопиющим свинством даже по меркам Бэтмена. Чего уж говорить о Брюсе Уэйне.       Он знал, что Кларк беспокоился. Брюс бесился лишь от одного жалобного взгляда в свою сторону, но никогда не высказывал недовольства, предпочитая превращаться в безжизненный камень — надо отдать ему должное, это он умел на высшем уровне. Но камень начал трескаться — и с каждым днём всё сильнее. А сквозь трещины уже хорошо проглядывались ростки белоснежных цветов.       И вот этот комок самых добрых и чистых эмоций в истории всего человечества стоит перед ним, смотрит на него такими большими и преданными глазами так, что Брюс сдаётся.       Камень почти разламывается на куски. — Ой, иди сюда, — прыскает Брюс. — Твоя бабочка похожа на одно большое оскорбление официальному стилю.       Кларк виновато улыбается и подходит ближе. Брюс протягивает руки и начинает распускать на нём галстук, кое-как завязанный в кривой простенький бант. Пара движений ловких длинных пальцев, и ткань легонько оборачивается вокруг них, освобождает ворот рубашки от удушливой хватки. Брюс видит, как до боли знакомая жилка на шее Кларка чуть подрагивает, когда тот нервно сглатывает, и сдерживает болезненный стон, когда в глубине его груди распускается ещё один цветок, давя на дыхательные пути. Брюс находит монотонное закручивание галстука невероятно интересным занятием и не смотрит на его лицо.       А Кларк, чувствует Брюс, смотрит. И с каждой секундой всё сильнее ломается от этого факта, от тепла его тела напротив своего, от запаха, ведь Кларк пахнет как Солнце.       Единственный во всей Вселенной.       Это невыносимо, как он сказал Марте.       Невыносимо.       Это невыносимо, думает Брюс, делая совершенно необязательные петли в бабочке. Невыносимо вот так стоять напротив него, впитывать его тепло, дышать его запахом, случайно соприкасаться с его мягкой непробиваемой кожей. Невыносимо, потому что он больше не имеет на это никакого права.       По исключительно своему желанию. — Брюс… — тихо шепчет Кларк, когда он неосознанно застывает с руками на его воротнике, погружённый в свои мысли. Галстук уже давно заплетён в идеальную ровную бабочку, но Брюс так и не находит в себе силы пошевелиться и отойти в сторону. — Посмотри на меня.       Брюс сжимает зубы до скрипа, убирает руки и отходит назад, но Кларк следует за ним. — Брюс, — чуть с нажимом повторяет Кларк, снимая очки и вешая их на карман пиджака, прямо рядом со свадебным букетом, — пожалуйста. — Хватит. Что ты хочешь от меня услышать? Я ясно выразился год назад. Мы на твоей чёртовой свадьбе, Кларк, не…       Кларк прерывает его, со своей инопланетной скоростью настигая его и хватая за руку. — Брюс, я даже не об этом! Не… Не только об этом… Перестань бегать от меня! Ты хоть представляешь, насколько это больно?!       Брюс готов расхохотаться прямо ему в лицо от абсурдности его слов, но всё же удерживает этот порыв в себе. В груди кипит и колет, и ему хочется вырвать это всё прямо на Кларка, как Шаера на грудь Талаку.       Орлица посоветовала ему жить. И покуда у него есть время, он будет делать это на своих условиях.       Вот только Кларк, кажется, с этим был совершенно не согласен. — Ты не говоришь мне больше пары слов, постоянно уходишь, когда я пытаюсь с тобой поговорить… — Кларк, ты сам знаешь, что у Бэтмена сейчас достаточно дел… — Не ври мне, Брюс, — сердито отрезает Кларк, — я был в Готэме. Там месяцами тихо на улицах. — Кларк… — Мне надоело по крупицам узнавать, как у тебя дела… — Кларк. — Иногда Лоис, мама и папа спрашивают, что у тебя нового, где ты, а мне совершенно нечего им ответить, и… — Кларк! — Я всегда, всегда слушаю твоё сердцебиение, всегда! И когда оно бесконтрольно подскакивает и замедляется, когда падает до почти критического, я хочу прилететь к тебе, успокоить тебя, держать тебя. Я же чувствую, что у тебя что-то случилось, я хочу помочь и понять, но ты запретил мне это! Но мне страшно, Брюс! Страшно за тебя, ведь я знаю, что ты так одинок… — Кал!       Это всегда срабатывало. Стоит только Брюсу назвать его по родному имени, как Кларк замирал на месте, теряя дар речи. Сразу же понимал, что разговор идёт очень серьёзный, и Брюс обращается к нему на самом личном уровне из возможных.       Он редко окликал Кларка так. Лишь в самые интимные и искренние моменты. Когда хотел одним лишь именем на своих устах высказать всё то, что не смог бы озвучить рядом с ним.       В этом была особая нежность. Такая, что он проявлять только в отношениях с ним. Не нужны ласковые прозвища, комплименты и так далее, если есть оно.       Имя. — Сегодня я пришёл к тебе, Кал, — спокойно говорит Брюс. — Это ведь уже что-то?       Кларк складывает губы в тонкую белую линию, понимая, что с этим спорить не может. Это была правда: Брюс ведь не просто пришёл, но и согласился быть его шафером, настоял на том, чтобы оплатить их свадьбу, найти кольца…       Но всё равно Кент выглядит разочарованным. Наконец он выдыхает и отпускает руку Брюса, которую всё это время держал в крепкой, почти болезненной хватке. Такой, что ненароком оставила бы очередные синяки. — Я… я очень по тебе скучал.       Камень, в который превратилась душа Брюса, от дрожи и детской нежности в его голосе разламывается на мельчайшие кусочки. И он отвечает: — Я тоже.       Безумно скучал и ненавидел это. По этому глупому лицу, по теплоте его глаз, по тому, как кудри его волос ощущались между его пальцами, когда он гладил и тянул что есть силы, забываясь в наслаждении, он скучал…       По этим ласковым и внимательным рукам, что так часто несли его окровавленного до особняка, что убаюкивали его своим теплом, что успокаивали старые раны, очерчивали многочисленные шрамы и всегда останавливались у его сердца, прежде чем нажимать, щипать и ласкать, заставляя чувствовать то, чего Брюс никогда не чувствовал прежде, он скучал…       По этому сильному телу, такому высокому и могучему по сравнению с не таким уж и слабым его, по такой чёткой жилке на его шее, что он любил касаться губами и вгрызаться зубами, зная, что не навредит, по крепкой спине, в которую он вонзался ногтями, умоляя и хныча под быстрыми толчками, тая в наслаждении и экстазе, крича его родное имя и плача в развязке, он скучал…       По тому, как после Кларк целовал его веки, щёки, нос, лицо и губы, по тому, как обнимал в постели, не сводя глаз, пока Брюс не уснёт в его руках без снотворного и без кошмаров, по тому, как он смешил его утром, едва-едва справляясь с яичницей на глазах у смеющегося Альфреда, по тому, как они встречали рассветы и закаты, проводили долгие дежурства в Башне, выходные на ферме Кентов, праздники в Крепости Одиночества, по тому…       По тому, как Кларк любил его. И ничего не требовал взамен.       До момента, когда всё рухнуло, ведь он… — Значит, у нас всё хорошо? — спрашивает Кларк с щенячьим взглядом. — Да, — тихо отвечает Брюс, подавляя жжение в груди. — Всё в порядке. — Я просто хочу, чтобы ты остался. Рядом. Со мной. — Я здесь.       …ведь год назад, одним тихим дождливым вечером в Готэме, пригласив его на веранду особняка, украшенную свечами, Кларк встал перед Брюсом на одно колено.       Кларк заключает Брюса в крепкие объятия, на которые он, помедлив некоторое время, отвечает, утыкаясь в широкое плечо и складывая руки за сильной спиной. От запаха и тепла становится до ужаса спокойно. Кларк греет его своим теплом, и Брюс тянется к нему всё сильнее, не желая уходить, больше не стремясь убежать. В объятиях Кларка до ужаса комфортно, и Брюс чувствует себя так, будто вернулся домой после особо утомительного патруля.       Пару минут они выпадают из жизни. Не существует ни приглушенного шума голосов за дверьми, ни звуков свадебных скрипок, ни чёртовых лилий в наполненных кровью лёгких Брюса. Только они. Вдвоём.       Вместе.       Но вот объятие кончается, и Кларк медленно отстраняется от него. Брюс всё ещё рефлекторно сжимает его пиджак, подсознательно не желая отпускать, и поднимает голову, чтобы посмотреть на него. Кларк также наклоняется, мягко улыбается, тепло смотрит на него, и вдруг движется ближе к его лицу. Брюс приоткрывает губы, тянется, но лишь когда они чувствуют дыхание друг друга, наваждение уходит.       Они вспоминают.       Вместо этого Кларк коротко целует его в лоб, и Брюс моргает, пробуждаясь от сказки. Вокруг них снова выстраивается комната, наполненная светом, возвращаются звуки, краски и запах цветущих в вазах лилий.       Он отпускает Кларка и вдруг ощущает себя мучительно одиноким. — Кажется, нам пора, — говорит Брюс, услышав, как изменился тон музыки за дверью в общий зал. — В последний путь, бойскаут, — с улыбкой добавляет он. — Эй, не говори так, — прыскает Кларк, который, опомнившись, натягивает очки обратно на лицо. — Тебя бы больше устроило, если бы я сказал «Под венец»?       Кларк смеётся. — Да ладно тебе, Брюс. Это всего лишь свадьба.       Брюс ухмыляется и встаёт рядом с ним, подавая руку. Кларк с радостью за неё хватается. — Всё изменится, когда мы выйдем к алтарю, Кал, — меланхолично говорит Брюс, когда они подходят к двери в зал. — Нет, Брюс, — спокойно отвечает Кларк, смотря вперёд. — Всё будет так же.       Брюс знает, что сам Кларк в этом не уверен, но решает довериться ему хоть в этом. Несмотря на боль в груди и подступающую к горлу кровь. Несмотря на то, что ему сказала Шаера. Несмотря на то, о чём его практически умолял Альфред.       У Кларка всё будет хорошо. Остальное не имеет никакого значения.       Брюс открывает перед ними дверь.

***

      В небольшом, но просторном свадебном зале, где лилий и света было особенно много, собрались все, кто хоть как-то был дорог Кларку и Лоис. Их родители сидели вместе и активно аплодировали, когда завидели Кларка и Брюса, под аккомпанемент музыкантов двигающихся к алтарю. Там их уже ожидал сельский священник — добродушный седовласый мужчина с румяным лицом, хороший друг семьи Кентов, который нянчил Кларка, когда взрослые уезжали в Смолвиль по делам. Регистратор поприветствовал их, и Брюс подвёл Кларка к нему. Тут же раздались щелчки фотокамеры — это Джимми Олсен работал фоторепортёром даже на свадьбе друга, нервно носясь из угла в угол и судорожно крутя объектив. Нехотя Брюс отпустил руку Кларка, и занял своё место на скамье рядом с Шаерой и Дианой.       Из другого конца зала раздались радостные возгласы — то Лоис Лейн вместе со своей лучшей подругой вышла из комнаты невесты. Теперь уже одетая в серебристую фату Лоис лучезарно улыбалась и махала присутствующим друзьям, родственникам и яркой кучке уже повеселевших супергероев, которые в ответ хлопали и даже кричали комплименты — за это, заметил Брюс, Зелёный Фонарь с радостью отвесил Флэшу подзатыльник, а наконец-то протрезвевший Марсианский Охотник от этого от души расхохотался.       С каждым шагом Лоис в сторону алтаря вальс лишь набирал свою силу, близясь у кульминации, а обслуживающий персонал, которым со всей отдачей и профессионализмом руководил Альфред, поспешно выстраивался вдоль стен, сложив руки за спиной и торжественно подняв головы. — Такая нелепица, да? — хихикнула Орлица рядом, вдруг наклонившись к уху Брюса.       Тот улыбнулся. Втянулся в эту беззаботную волну. — Ты подожди, когда вся эта толпа выпьет, — подмигнул Брюс. — Спорим, беспорядка будет больше, чем от вторжения белых марсиан?       Шаера прыснула, и хотела было отвесить очередную колкость, как её дурачество прервала Диана, строго посмотрев в их сторону. — Пора вставать, — скомандовала Чудо-женщина, и они поднялись на ноги, а за ними — и все присутствующие.       Лоис и Кларк стояли у алтаря, взяв руки друг друга и юморно переглядываясь, музыка наконец-то стихла, и весь зал замолчал, готовый слушать клятву.       Шаера тихонечко сжала ладонь Брюса. Тот глубоко вдохнул. — Дорогие гости! Семьи, друзья и возлюбленные, — тепло начал священник, положив ладони на алтарь. — Мы собрались сегодня здесь, чтобы скрепить узами небесными и земными два сердца — такие разные, но при этом в гармонии, определённой не нами, но теми, кто выше нас. Знаете, я помню Кларка ещё с тех времён, когда он не мог поднять и мешка с кукурузой — что, конечно, длилось не так долго, — хохотнул мужчина, а зал вторил за ним, и Брюс не смог сдержать улыбки, — но даже тогда он так старался! И, надо сказать, изо всех сил старается сейчас, — священник взглянул на Кларка, а тот стеснительно опустил глаза в пол. — Благодаря таким стараниям малыш Кент и нашёл Лоис. Женщину, что приняла не только его старания, но и уязвимость — уязвимость, что была искренней любовью к нашему неидеальному миру. Лоис нашла человека, чья душа сияет ярче канзасского солнца, и не дала тучам, теням и мраку наших жизней её затмить…       Брюс на секунду пошатнулся. Слова священника врезались в его голову, и к горлу поступила ужасная тошнота. К счастью, никто, кроме крепко сжимающей его ладонь Орлицы, этого не заметил — все, включая раскрасневшегося Кларка, были слишком увлечены свадебной речью. В голове же Брюса вдруг вскипело сожаление.       Он не должен был…       Он никогда…       Он мог…       Но Брюс сглатывает лепестки, уже подступившие ко рту, и твёрдо смотрит вперёд. — …и поэтому, стоя здесь сегодня, я соединяю не просто двух людей. Я соединяю старание и мирскую доброту, в которых мы все так нуждаемся. Пусть ваша любовь будет подобна лёгкому полёту: к дому, к себе и к друг другу.       Зал коротко похлопал мастерской речи, а Брюс поднял руку к груди, что вот-вот угрожала разорваться от тесноты и трения.       Он не должен был его отвергать.       Он никогда не простит себе этого.       Он мог быть на месте Лоис.       «Хватит!», — мысленно кричит себе Брюс, ответно сжимая ладонь Шаеры — будто спасательный круг. — Кларк Кент, согласен ли ты взять Лоис Лейн в жёны?       И вдруг Кларк бросает взгляд на Брюса. Взгляд слишком быстр, чтобы кто-то успел обратить на него внимание, но всё же Брюс распознаёт и считывает его.       Кларк просит его разрешения.       Если бы всё было чуть иначе. Если бы мир был мягче. Если бы они были проще.       Если бы.       Горько улыбнувшись, Брюс коротко кивает. — Да, я с-согласен, — с запинкой отвечает Кларк.       Зал вновь наполняется аплодисментами, и Брюс старается изо всех сил, чтобы сдержать своё сердцебиение в норме. Рука, сжимающая ладонь Орлицы, начинает неметь — скоро либо Шаера, либо он сломают друг другу пальцы. — Лоис Лейн, согласна ли ты взять Кларка Кента в мужья?       Лоис улыбается: — Ох, хотелось бы мне пошутить… — и собравшиеся хохочут, от чего уши Кларка принимают розовый цвет. — Боги, да! Конечно да, я согласна!       Зал смеётся и просвистывает, и Брюс смотрит в одну точку перед собой, пока тени заполоняют его взгляд, а дыхание становится всё тише. Он хранил это в себе слишком долго, слишком глубоко — так, чтобы оно успело прорасти в нём деревом, заполнив до краёв, перехватив горло, сбросив лепестки и отрастив их снова. Это окутывало его головой, с этим он просыпался в ночи — в опустевшей кровати, совсем один, наполненный до кончиков пальцев, задыхающийся, ведь всего этого становилось…       Брюс одёргивает свою ладонь из руки Шаеры. Та бросает на него тревожный взгляд, но ничего не говорит. Лишь разочарованно, почти скорбно кивает головой, вдруг всё понимая. — Что же, если кто-то против этого союза, — вновь слышит он голос священника, — то пусть скажет сейчас или замолчит навечно.       Немерено.       Брюс находит в себе силы посмотреть вверх. На жениха и невесту, замеривших и дрожащих в ожидании. На созданные им кольца, что уже блестели на поднятой священником подушке, ловя лучи и отбрасывая на стены солнечных зайчиков. На лилии, цветущие над их головами.       Отпускает. — Тогда, властью данной мне Небесами…       Брюсу думается: когда-то ему было достаточно просто быть тенью. Той, что таится по углам, до которых никогда не доходит солнечный свет — в пещерах, полных летучих мышей, в палатах больниц, где смеются и плачут, в переулках, которые стоит избегать по ночам.       А затем он встретил Кларка. Стал его тенью. Всегда рядом, молчаливо, близко к краю. Зная, что нужные глаза его всё равно увидят.       И Кларк попытался подарить ему Солнце. Отгоняющее любую тень, призраков и греющее взор одинокого мальчика перед телами мёртвых родителей. Солнце, что было больше, чем просто надеждой. Вездесущее, абсолютное. Только его.       Брюс отказался, побоявшись этого Солнца, испугавшись, что заставит его померкнуть, и вновь ушёл в родную тень. Ведь забыл, что может быть иначе. Что он когда-то жил иначе.       Кларк выбрал остаться рядом с Солнцем. Сохранить свой свет. — объявляю вас…       Брюс улыбается. Света в его глазах совсем не остаётся — но так и должно быть. Мир переворачивается с ног на голову, и он, впервые за всю свою жизнь признав поражение, закрывает глаза. — Я люблю тебя, — едва слышно шепчет он.       Солнце вновь взойдёт над Землёй, отгоняя тени. Мир вновь оживёт. А в бескрайних полях, не тронутых рукой человека, где-то там, далеко от страданий и боли, расцветут…       Белоснежные.       Изящные.       Лилии.