—Лесть не спасет тебя от прилетевшей ноги по твоей смазливой роже.
5 июня 2025 г., 18:42
Габриэль был интригующим. Занимательным, увлекательным, завораживающим, интересным, диким и еще тысячей других прилагательных, какие мог подобрать мозг Калеба. Бертье можно было бы описать как человека, который злится на воздух без причины, реагируя с ним как самое взрывоопасное вещество с кислородом, скалится на первый попавшийся куст, кусает любого, кто обидит его друзей, скребет когтями на чужом сердце, сам того не подозревая.
Его можно описать как болеющую на подкорке сознания мозговую извилину, как человека уставшего, замкнутого, подавляюще тихого в моменты искренности и беззвучной просьбы о помощи. Помощи, которая ему не требуется. Безусловно, ведь у того всегда все в порядке и все под контролем, хоть и в трясущихся руках.
Возможно, Габриэлю не повезло — Калеб с детства считался наблюдательным ребенком. Его цепкий, расчетливый взгляд, улавливающий незначительные изменения в поведении человека, не раз помогал в карьере певца. Каждый день сталкиваться не с людьми, а с лживыми масками, криво напяленными на звериные морды. У него всегда хорошо получалось отыгрывать роль идеального продукта. Разговариваешь с Лисой — вильнуть хвостом, кинуть томный взгляд, выгравировать хищную улыбку. Встретился с Волком — никогда не переходить черту, держать ухо востро, не трогать чужое. Столкнулся с Медведем — сматывать удочки и уходить восвояси, притворившись занятым, пока не поздно.
—Запомни, Кали, люди не те, кем кажутся. Внутри каждого прячется кровожадное животное, готовое поглотить тебя, — гладила его мама по голове, пока он хватался за подол ее дорогого платья. В воспоминаниях ее руки больше напоминали наждачку, нежели подбадривающие поглаживания. У нее была своеобразная забота о нем, но он признавал, что она любила его. Это было далеко от той нежности и доброты, присущих матерям, но это было своего рода уроком. Она тоже была кровожадным животным, готовым впиться в его бедро в случае провала.
Он пронес ее наставление через всю жизнь вплоть до момента встречи с Габриэлем. Перед ним предстал не монстр, которым всегда запугивала его параноик-мать, а дикий, раненый зверек, которому уже до него успели сделать больно; у которого в глазах практически не осталось звезд и галактик; чьи выкрашенные волосы безвольно свисали с плеч, напоминая весеннюю капель в мрачный день, чьи руки, до сих пор теплые и живые, поднимались под давлением железной воли. Силой дальше жить, бороться, прокладывать себе путь, построенный на собственных костях и крови.
—Ты сильный, Габриэль, — Калеб смотрел на него полубоком, но этого было достаточно для того, чтобы уловить передергивание плеча рядом.
—Что за хуйню ты сейчас спизданул, чепушило? — глаза его всегда искрились подозрением, опасением. Да еще таким, что можно было из огоньков в глазах зажигать свечки на праздничном торте. Калеб рассмеялся своим мыслям.
—Нет, не в том смысле. До этого тебе еще далеко, как на лыжах через океан, — и пока Габриэль не стал закатывать рукава, он поспешил продолжить. — Ты двигаешься вперед, несмотря на жизненные проблемы даже если это проблема — я. Ты двигаешься дальше, делаешь шаг через боль. Я думаю, это достойно похвалы, что думаешь?
И даже сейчас взгляд Калеба анализирует любое изменение в телодвижениях Габриэля. Он видит не столько раздражение, сколько неверие, скептицизм, плещущийся в его бездонных глазах. Опускает взгляд ниже и подмечает скованность тела, четко выраженную ключицу, напряженную как тетива, как будто у того в горле застряла рыбья кость.
—Не неси хуйню с утра пораньше. Мне было бы проще жить, не будь ты хоть капельку занозой в заднице.
—Я всего лишь обозначил ценность твоей борьбы, — Калеб возмущенно стрельнул взглядом на линию подбородка, достающую ему примерно до плеча.
—Вздор, — парировал Габриэль. — Попридержи свой язык, пока не вырвалось поебота похуже этого, — и почти что плюнул в чашку Калеба, перед тем как возмущенно махнуть хвостом и ретироваться.
Может быть, тогда Калеба и осенило. На секунду мир пошатнулся и снова выровнялся, но уже под другим ракурсом.
Габриэль совсем не воспринимал похвалы.
Не то чтобы Калеб видел, как Габриэля хвалят другие. Иногда он заставал его друзей в коридорах университета, которые могли провести по его плечу, хлопнуть в ладоши, дать кулак, пожать руки и в редкие встречи обнять. Приятно осознавать, что Габриэль был не против тактильностей, но почему никто не поощрял его?
Калебу было достаточно в этом самому убедиться.
Габриэль и сам не понимал, насколько сильно он отличался от всех остальных. Для него было обычным делом почти закрытыми глазами сделать несколько заказов, не ошибившись с пропорциями ингредиентов, разносить несколько чашек за раз, не проронив ни одной капли. Калеб восхищенно молчал о том, что Габриэль не записывал заказы, крепко держа каждую просьбу клиента в голове.
—Сегодня была тяжелая смена. Ты справился хорошо, — Калеб хотел бы еще что-нибудь сказать, но задержал свой взгляд на прикушенной в мгновение губе. Не успел опомниться, как Габриэль уже удрал, бросив в спину что-то колкое.
И это были только успехи на работе. Ведь в учебе Габриэль тоже не отставал, оставаясь безупречным даже там. Почти идеальным.
Несмотря на всю свою усталость и занятость, Габриэль всегда успевал. Он грыз гранит науки в перерывах между сменами, писал конспекты каллиграфическим почерком. Всегда аккуратные, чистые, без помарок, будто выдрессированная обезьянка в цирке. До совершенства. Калеб сам видел, как эти вечно занятые руки выводили буквы, легким движением пальцев наклоняя ручку под разным углом, со спадающими прядями на лице. Полная сосредоточенность. И если даже заядлый отличник мог отвлечься, сделать перерыв, Габриэль всегда отдавал всего себя, погружаясь в работу по самую макушку, прикладывая столько усилий, насколько он был способен.
Калеб лично наблюдал за тем, как Габриэль смог за ночь подготовиться к экзамену, а на следующий день сдать на «отлично», когда другие покупали курсы на баснословные деньги, ради хлипкого «удовлетворительно». Габриэль был гением, даже если он сам это не понимал.
Ему это так просто удавалось, что Калеб еле-еле держался от комментария по этому поводу. Потому что убежит…
Не поверит…
«Я такой, как и все»
«Я хуже, чем все остальные»
«Я не достоин»
Иногда Калебу хотелось вырвать свои глаза, и чтобы не видеть то, чего не видят другие или на что просто закрывают глаза. Габриэль никогда не говорил о себе, но он всегда оставлял редкие подсказки. В едко брошенном взгляде в зеркало при виде своего отражения, в туго заплетенном хвостике, скорее всего приносящем легкий дискомфорт, в обкусанных губах.
—Ты и в самом деле успел все это выучить, — глаза Калеба удивленно двигались то на стопку исписанных страниц, то на почти клюющего носом Габриэля, облокотившегося на диван. Посетителей сегодня не было, поэтому он позволил себе уронить голову на свое плечо.
—Да что там учить-то? Этот курс хуйня на ножках, высосанная из пальца, — Габриэль почти заснул, бормоча что-то на своем. Он и не заметил шок, промелькнувший в глазах певца.
Габриэль хоть знал, что студентов больше всего отчисляют из-за этого предмета?..
—Ты в самом деле… — Калеб отложил бумаги на стол и аккуратно встал с дивана. Легким движением перевернул табличку на входной двери, повернул ключ на два оборота и вернулся уже с одеялом в руках, укрывая уснувшего работника.
—В самом деле такой невыносимый.
Габриэль дышал работой, дышал своим старанием, дышал ради чего? Неужели никто не замечал, сколько усилий прилагает Габриэль, чтобы быть тем, кем он является сейчас? Или же он сам забрал у себя возможность прочувствовать чужое восхищение в свою сторону. Казалось, он видел в этом больше не похвалу, а глупую, неудачную шутку. А даже если его котелок все-таки варил в правильном направлении, вызывая подозрительную рябь, фыркал, отворачивался и сбегал.
—Умница, — Калеб ободряюще похлопал по спине, пока Габриэль пересказывал Еве наизусть их обновленное меню. — Кто-то метит в работники года, а?
—Съеби в туман, — Габриэль рефлекторно выставил локоть, точно попадая по ребрам певца.
Калеб схватился за живот, хрипя и протяжно выдыхая. Дикий зверек был до того пугливым, что брала злость за тех, кто отобрал его уверенность в своей исключительности.
Но Калеб не отступит, даже если тяжело, даже если Габриэль поймет свою значимость, старательность, поверит в собственный успех спустя пять, десять, хоть тысячи лет. Калеб не откажет ему в помощи раскрыть глаза на истину.
—Ты непризнанный гений.
Он даст ему столько шансов, сколько этого потребуется.
—Лесть не спасет тебя от прилетевшей ноги по твоей смазливой роже.
Достанет звезды с неба, укроет галактикой хрупкие, но сильные плечи.
—Сколько же талантов в одном человеке. Тебе говорили, что ты восхитителен?
Может быть, Габриэлю и в самом деле в новинку слышать похвалу в свою сторону, может, и в самом деле он не понимал концепции поощрения, может, и в самом деле не видел разницы между его навыками и другим сбродом.
Но это разглядел Калеб, как и лед, который постепенно трескается, опаляя чужую мочку уха жаром. Габриэль снова сбежал в этот раз, но и снова оставил редкую подсказку, которую уловил цепкий взгляд.
Сколько бы Габриэль ни скалился, злился, скребся по сердцу, он не мог отрицать, что ему на самом деле все нравилось. О, Калеб видел. Он все видел по бегущим мурашкам, передергиванию плеча, закушенной губе, стремительному обороту на 180 градусов. Ему нравилось.
Нравилось, когда его хвалят, поощряют, даже если это прозвучало с уст от такого отвратительного тупицы, как он.
И пока это доставляет удовольствие Габриэлю — это доставляет удовольствие и ему.
