Artemisia

Мерный цокот копыт раздавался средь мощëной камнем широкой подъездной дороги. Августовским холодом пах ветер, путающий выбившиеся из-под шляпы волосы и развевающий полы и пелерину длинного чёрного пальто. Цилиндр чуть ли не слетал от быстрой езды: его то и дело приходилось придерживать рукой, покрепче перехватив другой поводья вороного жеребца. Заходящее тусклое солнце опускалось всё ниже: оно почти скрылось за крышей величественного богатого имения. Цепкие тучи сгущались над лесом. Серо-синие облака мягко ложились над вечнозелёными кронами. Останавливаясь прямо у заднего подъезда, молодой господин ловко спрыгнул с лошади, которой сразу занялся опытный старый конюх. Гулко постукивая тростью с серебряным набалдашником, Осаму Дадзай (так звали господина) поднялся по ступеням к уже открытой швейцаром двери. Не успел швейцар как следует задвинуть засов и договорить приветствие, как прямо в его руки Дадзай небрежно кинул пальто и шляпу, оставаясь в бархатной белой рубашке с высоким воротником, под которым болтался галстук боло, и бежевом костюме в серую прозрачную клетку, состоящим из приталенной жилетки и широких брюк. Трость он бережно поставил у стены. Его внешность, богатство, обходительные манеры, лесть и лукавство не оставляли никаких леди и миледи равнодушными. Настоящий франт и завидный жених, вынужденный какое-то время находится с отцом в имении далеко от города. В таком укладе жизни прогрессировали безделье, прерываемое на игры в вист по вечерам с такими же, как он, богатыми дворянскими наследниками, и регулярные кутежи, устраиваемые с многочисленными знакомыми, когда всё-таки удавалось уехать в город, и, конечно, интриги с красивыми барышнями на светских вечерах и званых ужинах. Эхо шагов благодаря внушительному каблуку лаковых полуботинок громко отдавалось в пустом на первый взгляд доме. Аккуратный паркет, широкая лестница, на стенах гобелены и портреты членов семьи. Молодой господин спешно поднимался на второй этаж в кабинет отца. На полпути встретил своего камердинера, что был примерно одного возраста с ним, молчаливого и сдержанного, а впрочем, довольно хорошего и по внешним качествам. Камердинер почтительно поздоровался, Дадзай кивнул и прошёл мимо. Этого камердинера он не так давно выиграл в карты у одного знакомого – повесы, совершенно не умеющего играть в пикет. Кстати говоря, именно по делу этого повесы Осаму и вышел в одиночное путешествие верхом на жеребце до соседского имения семьи Макаровых. Так получилось, что сегодня утром он получил прискорбное известие о пропаже его знакомого. Родители оного слëзно просили Дадзая приехать, поговорить с ним о их сыне, где, мол, тот может быть. Осаму не стал им говорить о том, что считает их сына давно уже почившим. Нечего расстраивать стариков, когда у них есть надежда. Представителя семьи Дадзай Макаровы держали у себя весь день, плакали, рассказывали о своём замечательном наследнике. Конечно, Осаму опять же умолчал о скверном характере их сынишки, его делишках, интрижках и даже решил не напоминать им о проигранных тысячах. Было несказанно скучно — сидеть и выслушивать стариков. Но ранее он был хорошо представлен в их глазах. Образ друга их сына не позволял ему уехать и оставить Макаровых наедине со своим горем. Одно хорошо: они мало-мальски посвятили его во все обстоятельства исчезновения наследника, какие только знали. Оказывается, пропал младший Макаров ночью. Оставил в своей комнате окно нараспашку и небольшой букет полыни на подоконнике. Ушёл, как был, в ночном платье, без вещей и денег. И как, скажите на милость, эти старики при таких обстоятельствах ещё верят в то, что с их сыном всё в порядке, и что он скоро вернётся? Возможно, просто верить во всё это не хотят. Страшно взглянуть правде в глаза. В общем, Осаму постарался всё проверить, найти зацепки, ведущие к разгадке об исчезновении знакомого. Увы, тот, кто это сделал, работал чисто. Сверхъестественно чисто. Наверное, потому, что это дело его так заинтересовало, Дадзай и мчался сейчас со всех ног в кабинет к отцу. Не потрудившись постучать, он безапелляционно ворвался в кабинет, на ходу говоря: «Добрый вечер, батюшка» мужчине пятидесяти лет, сидящему в обитом зелёным атласом кресле. Дорогие канделябры светились золотом и освещали длинные книжные шкафы. На дубовом столе в творческом беспорядке разложены списки, документы, счета и прочие бумаги. Из этой горы важной макулатуры Дадзай-младший вытащил газету. Искать долго не пришлось: на первой странице говорилось о пропаже наследника богатого рода Макаровых. Ничего не объясняя, Осаму кинул газету под руки отцу, а сам спросил, где находится криминальная хроника за прошлый год, которую он просил оставить на тот случай, если удастся поиграть в детектива. Дадзай-старший в замешательстве не мог понять ни одного слова. А Осаму тем временем каким-то поистине чудесным образом нашёл нужные ему бумаги: такие же газеты со сводками о пропажах. — Батюшка, вы смотрите, — молодой господин тыкнул длинным пальцем в напповой зелёной перчатке в сегодняшнюю и одну из прошлогодних газет. — Ничего подозрительного не замечаете? — Я заметил только то, что ты совсем уж распоясался, — не смотря в бумаги, отвечал Дадзай, хмурый и недовольный от того, что его так грубо вывели из равновесия и прервали важное занятие. — Да нет, батюшка, читайте же это, — нетерпеливо и немного раздражённо Осаму вновь на что-то указал. Что-то явно значимое, если стоило его взбудораженного, возбуждённого состояния. Отец прочёл. «Букет полыни» — фраза, написанная в обеих газетах. — Видите теперь? — Дадзай-младший победно уставил на него сверкающие азартом карие глаза. Тот явно не понимал, что к чему. — Эта новая мода молодёжи? Убегать за границу тайком от родителей и оставлять какую-то траву? — Ну нет же! Я сведущ в моде, но про это никогда не слыхал. Поверьте. Мы имеем дело с серийным убийцей, батюшка, — эти слова и безумная, широкая улыбка Осаму поистине испугали старика и заставили судорожно перекреститься, смотря на настольный образок Девы Марии в золотой раме. — Что такое говоришь! Да как не стыдно! Бога побойся! — залепетал он, еле ворочая языком от волнения. — Я глаголю истину, батюшка, — Дадзай отодвинул стул, скрипнувший по половицам, и уселся на него, поставив острые локти на разбросанные им же бумаги, и скрестил длинные пальцы под подбородком. Вид был у него совершенно как у азартного игрока в какой-то особо опасный период игры, где многое поставлено на кон. — Да какую ж истину! — взвывает от отчаяния отец. — Слушайте, значит, — Осаму загадочно сверкнул страшными очами. — Вы думаете, что они ушли? Я знал много таких, как пропавшие. Ни один из них не имел увлечения горбится по лесам и не то чтобы собирать полынь, — даже цветы! Они бы послали слуг, если было нужно. Но вся прислуга как один отрицает эту возможность. Тогда вы скажете, что это, вероятно, похищение. Но никто не просил денег у богатых родителей, которые, конечно, с радостью бы согласились на любую сумму, если б наследник им был дорог. Пропавших без вести не нашли, хотя с первых преступлений прошёл год. Так и получается, что просто невыгодно держать их живыми. Их убили. Причём очень чисто. — Это второсортная газетёнка. Чтиво. Ты веришь в истинность слухов? — попробовал откреститься от разговора отец. — За просто так никто такое не выдумает. — Что же... — Дадзай-старший покачал головой. — Тогда расследование не увенчалось успехом, если не запамятовал. Почему ты считаешь, что сейчас есть смысл искать преступника? Ты нашёл что-то, что может на него указать? — У меня нет доказательств. Но можно сложить воедино все общие черты преступлений, помимо полыни. Убивали всегда молодых наследничков, создающих проблемы своей семье, заядлых игроков и любителей проворачивать различные аферы и тёмные дела. Будто каратель спустился с небес и стал вершить над ними Суд. — Что ты хочешь этим сказать? — отец насторожился. — То, что я могу быть следующим! — поистине радостно воскликнул Дадзай-младший, подрываясь со стула и начиная неприкаянно ходить по кабинету, в восторге махая руками. — Я следующий! Следующий! — он чуть ли не смеялся. — Боже, прости меня, грешника! Но это так захватывающе! Каратель ведь, возможно, где-то рядом! Макаровы от нас недалеко. Может, я умру даже сегодня ночью, кто знает. Дадзай-старший снова поспешил перекреститься и на всякий случай перекрестил и сына, на которого он смотрел крайне подозрительно исподлобья. — Ты поедешь в город, — выдавил он наконец. — Нет уж. Я останусь. — Ты завтра же поедешь в город. — Нет. Если он вознамерился меня убить, то достанет даже в городе. Да и первые убийства произошли как раз там. Ему не помеха любые двери и замки. Он меня убьёт в любом случае. Так что не имеет значения, где я буду. — Ты поедешь. — «Нет» — окончательный ответ, батюшка. Вы меня знаете. Я избалованный и упрямый ребёнок, который, если уж что-то хочет, сделает всё, чтобы устроить, как ему надо, — немного помолчав, Осаму сказал после паузы: — Хотите, многоуважаемый батюшка, я заставлю Тебя принять снотворное и закрою где-нибудь на ночь? Чтобы Ты не мог мне помешать. Жуткий оскал и жестокие слова собственного сына, в которых не чувствовалось ни капли уважения или хотя бы любви к родителю, резанули ржавым лезвием самое нутро. Холодная буря безумия. — Иди к себе в комнату, Осаму, — сказал отец тихим повелительным тоном. Такого приказа молодой господин не смел ослушаться. Он с показательным почтением поклонился отцу и, сверкнув на прощание самодовольной ухмылкой, скрылся за массивной дверью кабинета.

⋇⋆✦⋆⋇　

Когда Дадзай-младший возвратился в свою комнату, его одолела тоска. Хмурый вечер назревал над горизонтом всё гуще и гуще. Ни следа от дневного солнышка. Лишь грязно-синие сплошные тучи. Под окном, на расстоянии в три этажа, шевелились от ветра полувымерзшие цветы — заслуга расточительного садовника. Цветы росли в каменных оградках по обеим сторонам дороги, по которой молодой господин всегда возвращался домой после прогулок верхом. Совсем рядом с имением расположился лес: тёмный и страшный, как в тех сказках, которые читала перед отходом ко сну, не доверяя нянькам, давно почившая мать. Когда Осаму был ещё беззаботным мальчонкой, не искушëнным светскими развлечениями, он жутко боялся подходить близко к этому лесу. Ему постоянно казалось, что средь зелёных крон на него кто-то непрерывно смотрит. И что если он, Осаму, повернется спиной к лесу, то на него нападёт страшное-престрашное чудовище и утащит в самую чащу, где его никогда не найдут родители. Но чудовище не появилось, и страх к этому лесу со временем поутих. Сейчас же, когда Дадзай уже давно не ребёнок, ему отчего-то вспомнились его детские необоснованные страхи. Осаму усмехнулся самому себе: надо же, скоро жениться, а в голову лезут подобные тревоги. Смех да и только. В комнату постучали. Характерные четыре удара. — Войдите. Дадзай, переставая облокачиваться на ореховый подоконник и делать щемяще-скорбное выражение лица, дабы потешить тоскливое состояние, сделал шаг в сторону и уселся на стул у письменного прямоугольного стола. Вальяжно развалился, закидывая ногу на ногу, — да, именно так пристало выглядеть господину. Вошёл камердинер, открывая идеально смазанную дверь. Белая перчатка держала небольшой серебряный подсвечник для одной свечи. — Ваше благородие, становится темно. Не прикажете ли зажечь свечи? — Да, пожалуй. Фёдор Достоевский — имя камердинера, которого за неимением денег поставил в карты почивший Макаров. Незаконно, конечно, но что поделать. В этой глуши вообще закон не писан. Когда обговаривали ставку, Макаров перечислял всевозможные качества его самого лучшего камердинера, упоминая в основном лишь исполнительность и умение не разбалтывать ни родителям, ни другим слугам о всех его делах. Однако знакомый не сказал о его молодости, прекрасной внешности и фигуре. Большое упущение с его стороны. Прошло, может быть, недели две с момента появления нового слуги. За это время камердинер ни разу не обмолвился словом о его бывшем хозяине. Обычно слуги, тем более ближайшие, должны же хоть немного привязываться к своим господам. А этот либо имел невообразимую скрытность, либо и сам был рад больше всех уйти от Макарова-младшего. Осаму думал, что будь он слугой у его знакомого, сам был бы несказанно рад перейти во владение к кому-нибудь другому — неважно даже кому. Из задумчивости его вывел финальный стук подсвечника о дерево, возвещающий конец обхода комнаты и зажжение всех канделябров. — Прикажете подать в столовую ужин? Ваш батюшка уже изволили ужинать незадолго до вашего приезда, — спокойный размеренный голос и сплетëнные в замок руки в безупречно-белых перчатках. Образцовый слуга. — Нет. Макаровы сегодня были особенно гостеприимными, — Осаму ухмыльнулся, вспоминая щедрый обед в доме знакомого. — Лучше велите принести вино в игральный зал. — Ваш батюшка запретил подходить к погребу кому бы то ни было без его разрешения. Про Вас он тоже упомянул. — А я прошу именно вас. Если вы никому не скажете, то никто и не узнает. А батюшка крайне рассеян. Вряд ли он заметит пропажу одной-двух бутылок, — Дадзай небрежно махнул рукой в зелёной перчатке. Достоевский кивнул и молча развернулся к выходу из комнаты. «Действительно хороший камердинер», — сказал себе Осаму, оценивающе глядя вслед своему слуге.

⋇⋆✦⋆⋇　

Через десять минут молодой господин уже расположился в игральном зале за дубовым маленьким столом, предназначенным для игры в шашки и шахматы, у самой стенки, обклеенной малахитовыми обоями под цвет карточных и бильярдных столов. Фёдор расставил ровно две бутылки Марго и хрустальный бокал по краю от клетчатого поля и собирался уже отбыть по своим собственным делам. — Я надеюсь, вы пошли за вторым бокалом. Я не намерен весь оставшийся вечер раскладывать пасьянс и пить в одиночку, — остановил его развязный голос Дадзая. Достоевский обернулся к говорящему и, не возражая, снова кивнул, отправляясь за вторым бокалом. Ещё через три минуты Осаму пригласил камердинера, как равного друга, сесть за стол и выпить для начала хотя бы по бокалу. Послышался звук открывающейся бутылки. Изящная рука, затянутая в форменную перчатку, крепко держала толстое стекло и наливала до краёв. Плеск дорогого вина, стук поставленной на стол бутылки, звон под немой тост и молчание в остальном. Дадзай вспомнил, что за все две недели он ни разу не говорил с Достоевским, если не считать отдачу приказов. Хороший предоставился случай это исправить. — Достоевский, вы, когда принесли мне сегодня утром письмо, читали его? — спросил Осаму, когда пригубил вино. — Ваше благородие, камердинеры, пусть и приближены к хозяину, остаются такими же слугами, которым не пристало читать личные письма, — объяснил, словно маленькому, Фёдор, тоже отпивая. — Ой, да в самом деле! — рассмеялся Дадзай. Настроение почему-то улучшилось. — Именно слуги считаются главными хранителями всех секретов благородных домов. Вы разве никогда не тешили своё любопытство за чтением бумаг ваших господ? — Только с позволения оного, — Достоевский спрятал своё лицо за очередным глотком. Его сдержанный тон хотелось хоть немного разбавить. Осаму надеялся, что хороший алкоголь ему в этом окажет услугу. — Вы слишком хороший камердинер, — сделал вердикт Дадзай, поставив звякнувший пустой бокал на середину шахматного поля, где всего через пару секунд появился и второй: такой же пустой. Второй раз Осаму наблюдал, как ловко Фёдор наливает вино по второму кругу. Он сложил руки в зелёных перчатках под подбородком, забвенно обращая внимание на то, как его собеседник напротив в точности копирует этот жест, сверкая проницательными рубиновыми, как вино, глазами из-под чëрной длинной чëлки, закрывающей переносицу. Его волосы вообще были не короткими: ниспадали чуть ли не до самых плеч тёмной ливреи. Дадзай бы хотел отвернуться: так слуге в глаза не смотрят. Но, увы. «Будто бы сам дьявол. У людей вообще бывают красные глаза? Может быть, в славянской стране такое встречается, кто бишь знает», — рассуждал он, готовя следующий вопрос: — Так вот я о чём. Вы знаете, по какому делу я сегодня просил вас собрать меня в путь? — Могу предполагать, что это связано с полученным Вами письмом, — отвечал пространно Фёдор. — Бросьте прикидываться простачком, вы ведь всё прекрасно понимаете, не так ли? — Дадзай наконец взял длинными пальцами тонкую ножку бокала, покачивая его из стороны в сторону, наблюдая за переливами рубиновой жидкости в мягком свете канделябров. — Вы знаете, ваш прежний хозяин умер. — Всего лишь пропал, Ваше благородие. Осаму внимательно следил за выражением лица Достоевского. Обычно Дадзай мог с лёгкостью прочесть мысли любого (этим умением он нередко пользовался при игре в карты), но лицо собеседника оставалось таким же спокойным и бесстрастным, будто его обладателя совершенно ничего не заботило. — Не-ет, это убийство. Одно из целой серии преступлений, — сказал он уверенно, отпивая вино. — Вы мне не верите? Провокационный вопрос Фёдора в тупик не поставил, и он вполне убедительно сказал, что, мол, раз Их благородие так считает, то это верное заключение. — Я спрашиваю вас, Достоевский, как считаете вы? — Дадзай испытующе улыбнулся. — Убили ли молодого Макарова? Фёдор хмуро сощурил глаза, но подтвердил то, что считает бывшего хозяина убитым. — Иначе говоря, есть основания для расследования. Вы слышали о подобных этому преступлениях годовой давности? Там тоже на окнах оставляли полынь, и, сколько бы ни бились детективы, не могли найти пропавших. Каждый из богатых отпрысков бесследно исчез. Тогда на преступника так и не смогли выйти, — Осаму отставил пустой бокал, складывая руки домиком. — Достоевский, вы не считаете, что здесь орудует весьма избирательный убийца? — Что Вы имеете ввиду под «избирательным»? — Фёдор с интересом уставился на него, тоже отправляя пустой бокал на середину. — Богатые бездари, — Дадзай однобоко улыбнулся. — По правде говоря, — тут он обречённо вздохнул и произнёс серьёзно: — не был бы я одним из них, сам бы возжелал их убить. Достоевский ничего на это не ответил. Лишь водил по столу тонким пальцем, очерчивая клеточки. — А ещё позднее лето. Тоже избирательно, — Осаму задумчиво глядел на Фёдора. Ему сейчас отчего-то показалась особенно красивой эта чёрная обтягивающая ливрея и тугой воротник с ленточным галстуком. Все слуги так ходили, так почему же настолько сильно хочется потянуть за этот чёртов галстук да развязать аккуратный бантик? ...Пора заканчивать с вином. — Август — время расцвета различной сорной травы. Может быть, убийца выбирал это время года, дабы показать, что ещё не поздно убрать засоряющую клумбу траву, и тем самым дать свободную почву и лишнюю каплю воды красивым и действительно значимым цветам, — Достоевский говорил подобные вещи с совершенно безразличным видом. Дадзай положил свою руку на тыльную сторону ладони Фёдора и, чуть сжимая вырисовывающие клеточки пальцы, проговорил, когда Достоевский поднял на него озадаченный, но до сих пор холодный взгляд: — Не боитесь эшафота за подобные слова? Пусть и философия, но смысл прозрачен, — Осаму не хотелось убирать руку. — А впрочем, — испугавшись своих же мыслей, он всё же отдëрнул ладонь как от огня и поспешил начать новую тему, — сыграем-ка в карты. Как вам? Надеюсь, вы играете лучше, чем ваш бывший хозяин. Они плавно переместились за карточный стол. Решили играть в пикет без ставок, разговорившись при этом просто о погоде. Осаму искренне недоумевал, как камердинер Макарова может настолько умело играть, учитывая, как отвратно играл сам Макаров. Это навело его на мысли о том, что Достоевский не только умнее какого-то джентельмена, но и, вероятно, бывал камердинером далеко не в одном доме. Дадзай рисовал различные обстоятельства отказа юных повес от такого замечательного слуги. Думается, этот замечательный слуга специально не задерживался долго на одном месте, несмотря на то, что камердинер, по сути, работа довольно преданная. «Если настолько ненавидит господ, почему нанимается их ближайшим слугой?» Выиграв с одинаковым счётом, они возвратились за шахматный столик (ибо Дадзай узнал, что Фёдор умеет ещё и в шахматы играть), где, расставив все фигурки по местам, продолжили осушать бутылки Марго, закусывая чужими пешками. — Скажите, Достоевский, вам совсем не жаль почившего Макарова? — стало жарко. Дадзай снял перчатки и расстегнул верхние пуговицы бархатной рубашки. Галстук боло с зелёным самоцветом пришлось снять, чтобы тот не стягивал шею. Возвращение к прошлому разговору должно было когда-нибудь да случиться. Фёдор, играя чёрными фигурами, съел конём ещё одну белую пешку. — Почему Вы считаете, что мне его не должно быть жаль? — Потому что мне было бы его не жаль, — Осаму ловко скинул за пределы поля разгулявшегося чёрного коня, поставив на его место ладью. — Ваше благородие, прошу заметить: Вы — не я, — на мгновение уже затуманенный рубиновый взор прикрылся длинными чёрными ресницами. — Господин и камердинер — неразделимые вещи. Хотя вам, наверное, этого не понять, правда? — Дадзай лукаво захлопал карими глазами, широко улыбаясь. Фёдор, имея дерзость не отвечать на вопрос, сделал свой ход на шахматной доске. И только потом посмотрел прямо в глаза Осаму, произнеся с невинной лёгкой улыбкой: — Шах. Дадзай внутренне чертыхнулся. Всё время забывает, что не с простым соперником играет, и что с Достоевским расслабляться лучше не стоит. А то ещё выиграет. Осаму глухо рассмеялся и спросил, спасая своего короля: — А если Незримый Каратель, сумевший вершить Суд над «сорной травой», убьёт и меня? Тебе будет меня жаль, а, Фёдор? Достоевский зло нахмурился от произнесённого кем-то своего имени. — Ваше благородие, я всё ещё ваш камердинер. Не простая дворня. Зовите по фамилии. Дадзай не знал: было ли то действительной просьбой или корректным избеганием ответа. — Все вы, дворовые, презираете бедность, из которой вышли, — Осаму поднялся с обитого зелёным атласом стула и встал позади Достоевского. — А ты ещё и богатых господ ненавидишь, — рука сама собой сжалась на остром плече в мягкой ливрее. — Кого же ты не презираешь? — он развернул к себе его лицо, крепко сжимая пальцами подбородок. После на бледной коже, вероятно, останутся красные следы. Даже сейчас Фёдор умудрялся смотреть невозмутимо и равнодушно. Умудрялся самодовольно улыбаться. Он сказал, отвечая: — Равных себе. «Вот как, — Дадзай наклонился к нему, нашёл его губы своими и, прикрывая глаза, затянул Достоевского в крайне бесстыдный поцелуй. Мокрый язык быстро вылизывал чужие губы, насыщаясь вкусом недавно выпитого вина. — Значит, я буду тебе равным, господин Знающий Себе Цену. Не зависимо от того, будешь ли ты продолжать меня презирать». Осаму прервал поцелуй, но далеко и не думал отходить. В упор сверлил карим взором не пойми отчего немного насмешливые игривые очи. Тут, будто бы прочтя его мысли, Фёдор проговорил: — Давайте снова перейдём на Вы, — тёплое дыхание и усмешка. Как будто над ним, Дадзаем, в сей момент просто-напросто насмехались. Осаму резко отстранился, с силой напоследок сжав чужой подбородок и грубо отвернув при этом лицо Достоевского, наконец-то окончательно отпуская. Возможно, гордый камердинер и это оскорблением посчитал, но Дадзай уже не видел: он прошёлся по комнате несколько кругов, точно как безумный, громко смеясь и всё время поминая дьявола. Только через минуту успокоившись, он возвратился обратно на свой атласный стул с намерением продолжить игру в шахматы. Будто произошедшее благополучно стëрлось из памяти, он сказал, внимательно разглядывая клетчатое поле: — Игра серьёзная, а ставок нет. Как вам вариант сыграть на возможность победителю отдать абсолютно любой приказ, тогда как со стороны проигравшего потребуется беспрекословное выполнение оного? — Для начала выиграйте. У вас не самое лучшее положение, Ваше благородие, — Достоевский уже не улыбался. Холод да и только. Весьма завлекающий холод. Прошло довольно много времени. Никто из шахматистов не следил, прошёл ли час, два или три. Они были поглощены игрой. Разум погружен в болотистую пучину зябкого желания выиграть во что бы то ни стало. Тяжёлые шторы закрывали окно. Свечи в канделябрах значительно расплавились. Пустые бутылки Марго уже давно стояли на паркетном полу за ненадобностью. В воздухе пахло воском, вином и азартом. Наконец раздался ликующий возглас. Чёрный король, будто бы не веря в своё поражение, лежал опрокинутым на конце поля. Фёдор, не расцепляя сложенных домиком пальцев, поднял тяжёлый взгляд на Осаму, который, скрестив руки на груди, торжествующе глядел на него. Это самое торжество злило ещё больше, чем поражение. — Достоевский, это правда, что вы не умеете проигрывать? — задорно вопрошал Дадзай с отрадным нахальством, горящим в карих сощуренных глазах. Злая усмешка, пришедшая ему в ответ, была красноречивее слов. — Однако, увы, я тоже не люблю проигрывать, — Осаму, лицедействуя, почесал затылок, а потом сказал, напоминая о ставке: — Я даже не представляю, какой приказ мне вам отдать. Хм-м, — он задумчиво поглядел на Достоевского, который, явно не смирившись с проигранной партией, сидел с непроницаемым видом и крутил меж пальцев ленточку от галстука. Дадзай даже засмотрелся, но быстро вернул свои поплывшие то ли от вина, то ли ещё от чего-то мысли в прежнее русло. — Вы, Достоевский, — начал он, — по словам почившего Макарова, великолепный музыкант. Может быть, вы сыграете мне что-нибудь на ночь? Камердинер даже слегка удивился такой довольно невинной просьбе. Ведь мог бы, по сути, приказать подобное в любое время и бессчётное количество раз, как разноплановому слуге.

⋇⋆✦⋆⋇　

Через двадцать минут Осаму возлежал в своей кровати. В уме бодрствовали лёгкость и пьяный дурман. Балдахин нежных цветов был всё ещё завязан лентами, как днём. Молодой господин настоял не развязывать их, чтобы беспрепятственно наблюдать за игрой своего камердинера. В гостиной есть фортепиано, но его не притащить на третий этаж. Ещё был целый набор скрипок, но Достоевский всё же настоял на виолончели. В сей час он сидел на стуле, чуть отодвинутом от письменного стола, и настраивал старый инструмент. Прямо позади него расположилось окно, где был виден лес, ночь и полная луна. Канделябры с полупотухшими свечами тускло освещали помещение. И вот наконец с повеления смычка заиграла музыка средь расплывчатого сумрака ночи. Тревожные ноты чутко отдавались в тишине мертвенным звоном. «Батюшка и слуги видят уже по десятому сну. И они не проснутся, потому что моя комната в совершенно другом крыле дома... Но что это? Почему мне кажется, что в этой мелодии есть люди? Почему кажется, что эти люди куда-то идут? Будто бы не за кем-то идут, а за мной». Но тут Фёдор участил взмахи смычка. Заиграло теперь совсем по-другому. Намного тише. И как будто скорбно. Отчего-то вспомнилась мать, умершая от настигшей её болезни после семейного путешествия на её далёкую родину — Японию. Мелодия была похожа на какую-то трагичную сказку, которую мать читала шёпотом, чтобы под лёгкие звуки её голоса отправить в царствие сновидений и небылиц своего уже безмятежно сопящего в подушку сына. Из-за этого Осаму никогда не дослушивал сказки до конца. Утром он пересказывал матери всё, что помнил, а она потом целый день держала его в неведении и грозилась рассказать конец только за хорошее поведение. Но как бы маленький Осаму себя ни вёл, она всё равно начинала каждый вечер с того, что он пропустил. Так было до того, пока она не умерла. Неспроста Дадзай вспомнил всё это: мелодия, пусть и с преобладанием трагизма, угнетëнного состояния и простой человеческой грусти, навевала ассоциации с колыбельной. Будто бы провожала, если не в сон, то в последний путь. И это даже немного пугало. Достоевский играл просто замечательно. Осаму, заворожëнный, глядел, как тонкие ловкие пальцы в белых перчатках перебирают струны и сжимают смычок. Как отточенно двигаются худые плечи. Как белая рубашка чуть выбилась из-под тёмного жилета от всех этих махинаций. Как умиротворённое выражение лица воевало с серьёзным и сосредоточенным на музыке. Как на прикрытые длинными ресницами глаза ниспадали непослушные чёрные пряди волос. Дадзай видел, как освещалась эта тёмная фигура лунным светом и огоньками свечей. Будто бы что-то неземное. Что-то нереальное. Осаму почти уверен, что если смотреть неотрывно и долго на это совсем не казавшееся в эту минуту человеком существо, то можно будет увидеть серебряный нимб, как у ангелов, или огненные рога, как у дьявола. Дадзай не знал, отчего его вновь потянуло на детские мысли. Какие же ангелы и какие дьяволы? Разве это не просто сказки? Разве не выдумка? Так почему же сейчас простой человек совершенно не кажется таковым, а кажется ненастоящим, таким, как эти выдумки? Музыка всё играла и играла свою трагичную колыбель. Осаму чувствовал, что умирает. Что сейчас забудется вечным сном. Но тут снова заиграла звучная и громкая мелодия, как в начале. От неё веяло каким-то даже торжеством. И Дадзай честно хотел представить, как люди, выплакав все слëзы, уходят обратно от покойника, которого упорно оплакивали, но он вспомнил то чудовище в лесу, которое он когда-то представил в далёком детстве и боялся. Как будто оно проснулось, ожило и теперь вновь зовёт его, Осаму, к себе. И Осаму бы пошёл. Да, чëрт возьми, он бы не раздумывая бросился за ним в чащу леса, даже если бы это сулило умереть вдали от тех, кто его знает и хоть немного любит. А кто его любит? Мать его любила. Но ведь её уже нет. Отец его тоже любил. И любит до сих пор своей скупой, но существующей любовью. Пока Дадзай об этом думал, он не заметил, как мелодия снова заиграла грустную колыбельную. Юноша чуть приподнялся с кровати, чтобы лучше видеть лес и луну за окном. Вот же те самые красные очи, зовущие его в глубину чёрного леса! Виолончель, доиграв последнюю ноту, умолкла. Достоевский не двинулся с места. Только опустил вдоль тела уставшую руку, сжимающую смычок. Догорающие свечи оранжевыми огоньками отплясывали в тени. Полная луна за окном светила ярко. И в лесу не было никаких глаз. — Боже, и на что я потратил свою жизнь? Как я мог потерять маленького любознательного ребёнка, который так любил сказки? — Осаму, сидящий на кровати с отрешённым видом, даже сначала не понял, что сказал эти мысли вслух. А как пришёл в себя, то ему абсолютно не было стыдно. Он спросил: — Достоевский, что вы играли? — Траурный марш Шопена, — ответил тот, вставая. «Так вот почему показалось, что кто-то умер, — думал Дадзай. — Вот что это были за идущие люди. Они несли гроб и скорбели за чьей-то смертью. Может быть, даже за моей, — он сквозь призму до сих пор витающего в воспоминаниях сознания наблюдал за тем, как Фёдор аккуратно поправляет все струны после своей игры и вообще полюбовно обходится с инструментом. Тем временем в сознании что-то вздрогнуло. Что-то злое и отрывистое: инородное в этой искусно созданной безмятежности и родное в грязной, отвратной душе. — Да ведь прошлого же не вернуть! Все раньше были наивными и добрыми детьми. Но они вырастают и уже не видят мир таким сказочным, как прежде! Они теряются в лесу и их больше никто никогда не находит. Они все давным-давно мертвы, потому что не смогли найти тропинку к родному дому! Ох, мне совсем не жаль, что я жил такой отвратительной жизнью, которую презирал! Я так рад, что оказался мёртвым! Так рад, что этот ребёнок, которым я когда-то был, умер, и не знает, каким ужасным человеком он стал!» «А может, Вы и убили этого ребёнка? Может быть, Вы просто не захотели искать выход из леса?» — выговорил нравоучения не пойми откуда взявшийся голос Достоевского в его голове. Осаму сфокусировал взгляд: вот же он, Фёдор, закончил мнимые лобызания с виолончелью и понёс её, тяжеленную, к выходу из комнаты. Он не мог этого сейчас сказать. А просто так мысли читать люди не умеют. — Эй, Достоевский, слушайте. Постойте. Оставьте вы виолончель. Пусть стоит до утра. Подойдите же ко мне, — повелительным тоном сказал молодой господин, наблюдая за тем, как камердинер и правда оставляет у стены полюбившийся ему инструмент и смиренно подходит к кровати. — Вы превосходно играли, — произнёс Дадзай и чуть дотронулся до руки, недавно правящей смычком. Достоевский кивнул и больше никак не отреагировал на похвалу. Пальцы Осаму заскользили выше, доходя до самого локтя ливреи. — Достоевский, всем ли своим жертвам вы играли этот Марш? Вопрос со звуком лопнувшей струны выстрелил в воздухе. Фёдор в замешательстве расширил глаза, когда его за локоть резко потянули вперёд и с силой прижали к кровати. Он увидел над собой совершенно безумную усмешку Дадзая и машинально попытался выбраться, дëргая рукой. Но тот держал крепко. — Убивец, — Осаму выплюнул обвинение беззлобно так, будто это само самой разумелось. Его пальцы уверенно развязали, едва не порвав, тугой узел галстука и расстегнули верхние пуговицы рубашки, чтобы только изо всех сил сжаться на тонкой белой шее, сжимая вместе с ней и тонкую нить от маленького православного креста. Дадзай не знал, что именно он хотел лицезреть, когда душил его. Может быть, страх или раскаяние? Или же мольбу о том, чтобы он прекратил? Но его фантазии разбились в прах, когда распростёртый под ним человек, вместо обычной, людской, реакции жутко рассмеялся. Получилось это глухо и прерывисто: всё же дышать было тяжело. Глаза его, будто бы собрав весь свет комнатных свечей, сверкнули тем самым красным оттенком, каким глядело выдуманное чудовище из леса. Осаму, словно обжëгшись, резко убрал руку. Почему-то сейчас дыхание перехватило именно у него, будто сам себя и душил мгновение назад. А смеющееся чудовище, освободившись, слегка привстало с кровати, очутившись на одном уровне со своим неудавшимся палачом. — А Вы? Вы тоже убивец, — говорил Фёдор, в котором было практически не узнать тихого и всегда сдержанного камердинера. — Вы убили лучшую часть себя. И Вы смеете судить человека, который убивает худшее? Смех и спокойные слова звучали громко и поистине зловеще в этой тихой, гнетущей комнате. Так зловеще, что даже привлекательно. — Если вы человек, то какое имеете право вы убивать? Вы самоназванный ангел? Демон? Сатана или, может, Бог? — Дадзай отзеркалил усмешку собеседника. Теперь выглядело так, будто на друг друга смотрели два совершенных безумца. — Этому миру нужен тот, кто заставит поверить, что все грехи наказуемы, — проговорил Достоевский, предполагая в этот момент подняться с ложа, намекая на то, что разговор окончен и тема исчерпана. Уже даже добрался до края кровати и свесил вниз одну ногу, но Осаму довольно бестактно успел его остановить и повалить навзничь, совсем как ранее. Чтобы его камердинер даже не думал уйти, зажал предплечьем грудную клетку, а запястье второй руки поставил для опоры куда-то на сбившуюся простынь у его головы. Провернул он это за какое-то мгновение и теперь, низко склонившись, упорно выцеловывал рельефы белоснежной шеи, оставляя на ней чуть мокрую дорожку следов. В эту самую минуту Дадзай ощутил, как холодные, немного дрожащие пальцы Фёдора касаются его оголëнного плеча. Видимо, широкая ночная рубашка воротом сползла на один бок. Сначала его просто пытались оттолкнуть. Но непроизвольно слабые попытки ничем не помогли. — Опомнитесь, Ваше благородие, — словно ещё надеясь на существование хотя бы крупицы благоразумия, прошипел Достоевский, точно загнанная в угол змея. Дышать настолько трудно, что даже невыносимо. Ломило рёбра. Осаму прервал беспорядочные поцелуи, этакое своё неприличное занятие, и всмотрелся в до сих пор невероятно ярко сверкающие глаза, зажмуренные в узенькую щëлочку, как если бы их обладатель хотел оградиться от всего и ничего этого не видеть. — Опомниться? — ответил он ненужным вопрошанием и тут же еле слышно проговорил, почти что шепча: — Даже если для тебя не грех убийства, я всё равно хочу, чтобы ты был грешником. Таким, какого бы не смогли обелить твои принципы. Господин наконец-то убрал сдавливающую руку с чужой груди. Однако это отнюдь не означало освобождение. Быстрыми пальцами он стянул явно не нужную ливрею, кидая её куда-то в угол кровати. Сняв в дополнение и жилетку, Дадзай на мгновение остановился, как бы в последний раз оглядываясь на то, что он собирается творить. Он ожидал, что его остановят. Что заставят одуматься и пробудят добросовестность. Он, кажется, даже не стал бы этому возражать. Человек под ним выглядел крайне обольстительно и утончённо в полурасстëгнутой рубашке, выбившейся из вельветовых брюк и оголяющей почти что сливающиеся с ней цветом бледные участки тела. Острые ключицы выглядывали из-под белой ткани когда-то туго стянутого воротника. Растрëпанные чёрные волосы разметались на светлой простыне, сбившейся небольшими волнами. Неприлично притягательно. Фёдор смотрел на него равнодушно, наблюдал за его действиями так, будто ничего другого и не ожидал от грешника. Он больше не пытался его останавливать. Осаму вновь почувствовал в сердце что-то инородное и злое. Что-то, что давно уже засело в его груди и постоянно до сего вечера бодрствовало, а теперь заснуло чутким, переменным сном. То-то ему было сегодня так безмятежно и по-странному спокойно. Дадзай впился в чуть приоткрытые губы. Его руки заскользили под чужой рубашкой, с наслаждением ловя податливые движения выпирающих рëбер. Целовал он в меру требовательно. Язык мягко оглаживал горячие стенки рта, пока не соединился с другим языком. Осаму искренне недоумевал, в чём же дело. Достоевский отвечал на поцелуй, хотя изначально принял ясную позицию наблюдателя. «Змей искуситель или посланник Божий? — думал Дадзай, ведя поцелуй уже увереннее и глубже. — Кто же ты?» Осаму, прерывая соитие языков, спустился губами к аккуратному подбородку и, заведя руку под чëрную копну волос, оттянул назад шелковистые пряди. Православный крестик находился где-то в районе острых ключиц. Дадзай подцепил его белоснежными зубами. Поймал до сих пор излишне равнодушный взгляд своего камердинера и с вызовом оттянул крест. Нить впилась в кожу, словно лезвие тупого ножа. Но Осаму разжал челюсть, и крест вновь опустился на бледную зацелованную грудь. Содомский грех. Да, Господу определённо нужно видеть все прегрешения своих рабов. Так пусть сейчас же он ниспошлëт им соответствующую кару. Пусть ударит молния и падёт, загорится, наконец, распутный город Содом. Но кара не приходила. Огненная молния не прожигала их тела, и не покидала презренная жизнь. — Ты же, как сокол, гордый, — Дадзай избавил их обоих от всей оставшейся одежды. Пальцами он крепко удерживал над головой Достоевского его же запястье. — Нет, даже больше, — оборвал он себя, переставая ловить рваные вздохи от острых укусов, скользящих по шее. — Ты гордый, как Бог, Достоевский. Ранее в шахматной партии ясно дал понять, что проигрывать нелюбитель. Так по каким причинам сейчас поддаёшься? — Любопытно, насколько далеко Вы готовы зайти, — Фёдор сверкнул рубиновыми лукавыми очами, в которых ясно читался иной, не озвученный вопрос: «А поддаюсь ли?» Осаму рывком подтянул к себе Достоевского, вставшим членом лишь слегка задевая чресла. Фёдор, словно видевший наперёд, не выказал ни удивления, ни смущения. — Будь по-твоему, — оправдал своё действие Дадзай и с триумфом узрел на чужом лице предвкушающий демонический оскал. Осаму безапелляционно провёл перстом по острым, как у вампира, клыкам. Большим пальцем он с каким-то странным наслаждением оглаживал контуры обкусанных мягких губ, пока чужой высунутый язык шелковисто обволакивал фаланги пальцев, орошая их вязкой слюной. «Прекраснейшая пошлость», — нашёлся с ответом затуманенный рассудок молодого господина. Он не мог сфокусировать очи на чём-то определённом. Потому что куда бы он ни посмотрел, всегда возвращался к нахальным глазам, смотрящим прямо вглубь него с львиной долей вызова и раскрепощëнного разврата, что ещё недавно совершенно не приурочивался к образу исполнительного слуги. И всё же Дадзай не мог связать сей прекрасный образ ни с теми якобы недоступными жеманными дамами высшего общества, ни со множеством тех прелестниц из борделей, что ему не раз удавалось посещать. Осаму ощутил себя до ужаса жадным. Только лишь обозревать тонкое нагое тело стало невмоготу. Он вынул мокрые пальцы изо рта, дабы вновь впиться требовательным поцелуем в раскрасневшиеся уста. Смоченные слюной персты заскользили, едва касаясь, по внутренней стороне бедра, кончиками приложились к анальному отверстию и вошли, более не церемонясь. Фёдор, рьяно отвечая на поцелуй, промычал что-то одобрительно-пьянящее, доводившее до одури скорее, чем выстоенное вино. Дадзай двигал пальцами внутри, выделывая ими невообразимо развратные вещи. — Мы будем гореть в аду, — произнёс господин, отлучаясь от чужих губ и перемещаясь на грудь, выцеловывать контуры рёбер и прикусывать соски. — Несомненно, — ответил томным выдохом Достоевский, выражая всем своим внезапно эмоциональным ликом абсолютную, фанатичную уверенность в том, что гореть в аду будет только один. И это, конечно же, не он сам. По телу колкими мурашками пробежала дрожь. Фёдор выгнулся в пояснице и судорожно схватился за бархатные простыни, изо всех сил подавляя желание застонать от резкой боли. Он прикусил до крови нижнюю губу и рвано задышал. Внутри разгорался пожар. Чужая горячая плоть вошла резко и без предупреждений. — Подумать только, — Дадзай не удержался от гадкой усмешки и едкого замечания, — ещё пару секунд назад ты был столь пылок и податлив, что у меня невольно возникла мысль: а не все ли твои предыдущие господа... — Тварь, — выплюнул Достоевский, словно вынося вердикт на Страшном Суде. Вымученная ухмылка с припухшей до железного вкуса нижней губой сияла самоуверенностью и правдивостью грубого обвинения. В него тут же толкнулись на всю длину. Стремительно. Рывком, выбивая дух из бренного тела и слезы из красивых глаз. — Не пристало камердинеру так к хозяину своему обращаться, — как мантру, прочёл наставления Осаму, любуясь Достоевским, вновь нервно закусившим дрожащую губу и крепко зажмурившим глаза. Дадзай сделал пару рваных медленных толчков. Внутри обворожительно узко и горячо. Рука сжала запястья с силой, до постыдных покраснений на фарфоровой коже. — А разве позволяют себе приличные господа спать со слугами? — парировал Фёдор, прерываясь на болезненные вздохи. Ощущение, что внутри всё горело от чужого, такого инородного вмешательства. Было ли это ужасно? Не столь. Резкость в движениях чувствовалась странно правильно. Сознание противилось нещадно, тело пробивало дрожь, но было так пленительно, что почти до одури хорошо. Это неправильно чувствовать хоть на толику что-то похожее. Вообще чувствовать неправильно. Но кто есть Достоевский, чтобы слушать чувства? Что есть случай, если игра в шахматы ещё не кончена? Что есть шах, когда мат ещё не поставлен? Особо резкий толчок и последовавший за ним громкий стон. Какой-то пошлый шёпот на ухо и обжигающее дыхание. Горячие губы, что впивались в незащищённую шею и шли вниз, целуя рьяно каждый дюйм бархатной кожи. Осаму безапелляционно подхватил Фёдора и перевернул, заставляя встать коленями на простыни и лицом вжаться в душистые наволочки. — Кто бы мог подумать, что идеальный слуга идеален и в акте соития? — проговорил Дадзай, снова входя на всю длину и сжимая в ладонях чужую талию, направляя. Вновь раздались хлюпающие звуки, прекрасные в своей развратной природе. Отвечать не было смысла. Наконец отпущенные руки Фёдора комкали белоснежную ткань господской постели, пока сзади слышались громкие шлепки. Предпочтения наследника богатого рода Дадзай? Девушки. Условия? Нежность, доводящая женщин до оргазма поистине мастерски. Музыка? Отчаянный скулëж и несдержанные пожелания большего. Тогда... какого чёрта? «Он сводит меня с ума», — думал Осаму, прокручивая в голове всё, что должно было его оттолкнуть от настоящих желаний. Когда его стали привлекать юноши? Или это только разово? Когда грубость стала естественной, а сдержанные стоны — лучшей песней? Дадзай усмехнулся, с тщательностью расцеловывая чужую спину. — Я никогда не считал себя безумным, — произнёс он странным тоном. — Дьявол часто выявляет в человеке то, что было не явно, но на подсознании — очевидно. Затуманенным взором Достоевский видел, как белеют собственные костяшки, нещадно стискивающие скомканную простынь. Господская рука властно оттянула чёрные пряди, заставляя запрокинуть голову. — Змей искуситель, — прошептал Осаму в притягательные губы, сразу после накрывая их своими. Руки плавно очерчивали грудную клетку, задевая соски. Языки сплетались жадно. Пошлость. Какая же пошлость. Какой же грех. Как же хорошо.

⋇⋆✦⋆⋇　

— Я победил тебя, — сказал Дадзай в чужой затылок, неосознанно глубже вдыхая запах травы и ладана. Одеяло и простынь нещадно грязные, но сейчас это было неважно. Мозг разморили хорошее вино и страстное соитие. Хотелось лишь удобнее улечься в постели и плотнее прижать к себе объект сегодняшнего интереса и уснуть крепко-крепко. Точнее: последнего интереса. и уснуть навсегда. Ибо Осаму знает — эта ночь станет для него олицетворением преждевременной кончины. Назад уже не повернуть. Судьба его была предрешена ещё тогда, когда он участливо согласился на аморальную ставку Макарова. Когда демон появился в его доме. Когда впервые хлебнул с ним вина. Или... может, Осаму был просто проклят всю свою жизнь с самого её начала?.. — Это всего лишь шах, Господин, — произнёс лилейно Фёдор, стараясь, чтобы голос не был настолько хриплым. — О, да, — тут же подхватил Осаму. — Когда играем мы, шахматы могут оказаться крайне не предсказуемыми. — И то верно, — согласился Достоевский, веки которого уже давно нещадно слипались. Дадзай довольно зевнул. Разговаривать так, словно про шахматы — негласно стало обязательным условием в их игре слов. Зачем? почему? А разве это важно? Важна только атмосфера, нависшая над их маленьким миром, сузившимся до просторов господской почивальни. Здесь царили осознание и принятие пока что только мнимой опасности. Ожидание. И вместе с тем — сладость момента. Ведь оба слишком хорошо знали, чем закончится их история. — Carpe diem, да, Фёдор? — совершенно сонно пробормотал Дадзай, удобнее обнимая человека рядом. — Memento mori, Осаму, — совсем тихо: то ли угроза, то ли предостережение. И скорее всего: предупреждение. В эту ночь один из них умрёт. Пропадёт бесследно из тёплой постели, усыплëнный ядом. И на подоконнике его спальни рано утром камердинер — уже другой, сменный — найдёт пахучие цветы полыни, чьим запахом, терпким и горьким, пропитался, казалось бы, каждый предмет в помещении. И старый отец нерадивого отпрыска вспомнит про их последний разговор. И бросит все силы и связи на нахождение виновного в смерти его юного наследника. Остервенело он прочтëт все газеты, что оставил Осаму ради невинной игры в детектива. Он изучит все трактаты, где хоть слово сказано о чёртовой полыни — единственной зацепке. И... найдёт только общие сведения. Про то, что сие растение — корм для скота. Про изгнание злых духов с помощью него. Про освобождение человека от дурных мыслей. Исцеление. И больше ничего толкового. И мало кто узнает, почему череда внезапных исчезновений юных повес, создающих проблемы обществу, вдруг прекратилась. И никто никогда не догадается, что на дне местного болота ко всем прочим гадостям тлеют два свежих трупа, что накануне смерти сыграли шахматную партию, в коей оба, увы, проиграли.