Виноградный этюд

*Элизабет Гилберт

Пайтай счастлив возвращаться домой под самый вечер с гудящими висками и мягкими коленями. Сегодняшний случай — один из редких, когда юноша нашел возможность ускользнуть из дворца, чтобы показать некоторые свои этюды профессору Чарану Пхитхактеве. Преподаватель невероятно внимателен к деталям, он перекраивает наброски, обнажая слабые места и помогая их совершенствовать. С ним прогресс жесток, но эффективен. Когда Пайтаю удается шагнуть на ступеньку выше к своей мечте — такие дни окрыляют. За его плечами будто вырастают пушистые крылья, которые юноша уже готов расправить, чтобы шагнуть в неизвестность. Он стоит у самого края крутого обрыва, а впереди — огромный мир. Маски, водопады, секреты, сады и мегаполисы. Как только Пайтай тянется руками вперед, чтобы ухватиться за прозрачную ниточку будущего, рискнуть и упасть камнем вниз, суметь раскрыть крылья и дать ветру трепыхать нежные перышки, как их сковывают цепи. Гремучий металл сцепляется вокруг, впивается в неокрепшие органы, на языке чувствуется привкус крови с железным отливом. Его тянут назад, к родной влажной земле, где пахнет лесом и апельсинами. Мечта обрывается. Мечтать можно и в золотой клетке, а вдыхать мир можно и по картинкам из фотоальбомов. Он сам не вырывается, сам позволяет себя сковывать, сам передает ключ от своей жизни в руки другому человеку. Пайтай сияет изнутри после насыщенного дня, когда входит в вестибюль дворца наперевес с портфелем, набитым акварельными и масляными эскизами. Он искрится от радости, гордости за успехи, но... но всегда есть одно «но». — Кхун, добрый вечер. — К Пайтаю обращается дворецкий, который несет на серебряном подносе пустые чашки и блюдца с крошками от печенья после вечернего чаепития. — Молодой принц просил вас зайти к нему как только вернетесь. И это «но» каждый раз дымится от злости, когда его котенок проводит время непонятно где непонятно с кем. Это «но» пышет огнем и стягивает цепи сильнее, отчего кажется, что он намерен отрезать крылья под самый корень и оставить на их месте уродливые шрамы. Пайтай сдержанно кивает в знак благодарности и направляется не в свою комнату, как планировал изначально, чтобы откинуться на мягких шелковых подушках и провалиться в непроглядное небытие без сновидений. Маршрут петляет и меняется. Теперь он идет через другой коридор, на другой этаж, где уже давно знакомы каждая картина на стене и все хрустальные вазы с цветной росписью. И юноша сам не понимает действительно ли он так счастлив, как казалось секундой назад. Он хотел бы увидеть принца, наполнить легкие ароматом апельсинов, почувствовать его крепкие объятия вокруг себя. Сильные руки защитили бы от всего на свете, от любых невзгод, оплетали бы и окутывали спокойствием и безопасностью, затягиваясь как змеи. Но кто защитит от них самих? От яда, текущего в железах у клыков? Папку со своими набросками Пайтай оставляет у двери — вместе с вещественными доказательствами он зайти не решается. Если лишний раз мозолить королевским кобрам глаза куском мяса, они рано или поздно цапнут его, заглатывая вместе с дразнящей рукой. В покоях принца свет приглушен, догорать и тлеть остались только восковые свечи, а солнечный круг давно утонул за горизонтом. Рамиль сидит за столом из орехового дерева, чиркает черно-смоляным карандашом по шершавой дорогой бумаге с кофейным оттенком. Грифель скользит по зернистой структуре листа, формирует образы. На наследном принце брюки и кремовая блуза с рюшами и витиеватыми нашивками, потому что у королевских персон не существует домашней мешковатой одежды. Толстовки и конверсы они носят только во снах. Рамиль не может не заметить вошедшего юношу, он не настолько расслаблен и поглощен своим занятием. Совсем наоборот: кожу принца покалывает от напряжения, которое усиливается стократно, когда он нутром чувствует на себе осторожный взгляд темных миндалевидных глаз. Старается выглядеть непринужденно, скрыть за вальяжностью раздражение, что пульсирует в венах как раскаленное золото. Самоконтроль ему никогда не давался хорошо, но выдержки хватает, чтобы не придушить юношу на месте. — Пайтай, подойди ко мне, — Рамиль зовет, но будто обращается к пустому месту. Концентрируется на рисунке, по которому скользит жирным угольным карандашом. Когда миниатюрная тень парня нависает сбоку, ладони начинают гореть от искушения воплотить желания в реальность. Рамиль не станет бороться сам с собой, он с удовольствием выпустит демонов поужинать. — Что думаешь? Пайтай наблюдает за протянутым ему черно-белым наброском винограда, от которого как от ледяной речной воды кожа становится гусиной, потому что Рамиль не любит рисовать. И они оба это знают. И юноша не уверен, что хочет знать по какой причине принц взялся за это снова. Эскиз не плох, виден потенциал, нужно лишь углубить некоторые линии и сгладить угловатость, чтобы добавить свежести и сочности. Рамиль ловит расфокусированный взгляд Пайтая, в котором мысли напоминают спутанную пряжу. — Покажи мне как нужно. Ты же умеешь. — Голос сочится плохо прикрытым упреком. Рамиль встает, уступая Пайтаю место, и тот садится на стул с изумрудной бархатной обивкой как на пыточное кресло с иголками. Его тело деревенеет, становится ломким как высохшие листья, которые ничего не стоит растереть в порошок. Он виноват. Рядом с Рамилем нос пощипывает от насыщенного запаха апельсиновой цедры, и это действует как афродизиак. Юноша с трудом берет негнущимися пальцами еще теплый карандаш, механически охватывая его между большим и указательным. Молчание клубится под потолком, делает воздух душным. Пайтай вздрагивает, когда ему на плечи по одному опускаются тонкие пальцы, скользят вперед к ключицам. Они по-хозяйски устраиваются у изгиба шеи, начиная навязчивый медленный массаж, от которого рот сводит оскоминой. Пайтаю бы вдохнуть, ослабить давление, но тяжелый взгляд на затылке не дает даже сглотнуть ком в горле. — Почему ты застыл? Твой принц приказывает тебе поправить так, чтобы было правильно. — Непривычно низкий голос звучит как преступление в мертвом городе, где время застыло. Кожа Пайтая похожа на теплый песок солнечного пляжа, но даже она не способна растопить те льдинки, которыми вонзается в нее сухое и неправильно формальное обращение. Пайтай заглатывает эту боль на людях, понимает, почему жертвы необходимы, но наедине... Наедине подобное отчуждение выстраивает между ними стену, которая приглушает запах апельсинов и тем самым — желание жить. Юноша ощущает присутствие чужого напряжения всем своим телом. Оно подавляет. Довольствуется впечатлением, которое оказывает. В нем столько готовности обладать, что по щекам Пайтая начинают расползаться пунцовые пятна, а от стыда за содеянное в сердце колет заноза. Юноша поверхностно осматривает виноград на рисунке. Чтобы рука не дрожала, приходится сделать несколько глубоких вдохов. Немного кислорода отрезвляет. В академии искусств практика довела штриховку до автоматизма, поэтому с трудом, но Пайтай сглаживает углы, вдыхает в линии немного нежности и плавности. Рисунок расцветает на глазах, и на какое-то мгновение парень тонет в угольном мире с головой, а прикосновения к его телу становятся слишком эфемерными, чтобы на них концентрироваться. Виноградная плоть как святая кровь и яд. Изнутри плоды наливаются соком, он поддается брожению и пьянит неразбавленным алкоголем. — Где сегодня был мой котенок? — Массаж прекращается, и теперь большие пальцы растирают шейные позвонки. Чертовски мало прикосновений, но после дня, проведенного в позе скрюченного эмбриона, это ощущается невероятно. Настолько, что хочется прикрыть глаза и забыться в тактильном блаженстве. — С кем мой котенок проводил время? — Рамиль... — Пальцы давят в ямку, где нервы сплетаются в клубок. Тело прошибает током. Оно пробуждается от сладких грез. — Мой принц... Но сказать Пайтаю нечего. От лжи его сердце разобьётся на части, но правда ранит не меньше, если не больше, причем не только морально. Врать смысла нет. Принцу достаточно щёлкнуть пальцами, и любой солдат выложит ему на блюдечке с голубой коемочкой всю подноготную любого жителя Эммали со всеми потрохами и грязью. Что говорить о королевском камердинере и мальчике для битья, жизнь которого как на ладони. Рамиль в курсе всего. — Ты стал намного лучше в живописи, — будто бы невзначай подмечает Рамиль, и в нем смешивается гордость и неодобрение. Пайтаю горько от того, что он должен разрываться между любимым человеком и призванием всей своей жизни. Его влекут обе стороны, хотя если бы пришлось выбирать, то ответ бы оказался очевиден. Но пока выпадают возможности улизнуть и корпеть над техникой мазков и колористикой, скрипя совестью, Пайтай будет использовать их по максимуму. — Единственное, не хватает глубины... грубых линий, — Рамиль охватывает карандаш поверх руки юноши, словно капкан захлопывается. Он давит аж до хруста в грифеле, добавляя в их совместную работу чернильной мрачности. Его подбородок ложится на плечо парня, Рамиль дышит совсем рядом с ухом и посылает по карамельной коже табун мурашек. Вторая ладонь скользит по предплечью Пайтая, вырисовывая на каждой мышце и ямке замысловатые узоры. Юноше некуда деться, со всех сторон нависают огненные тени, готовые выжечь из него душу. Они никогда не отпустят. Гореть так до тла. Сгорать так вместе. — Прости, — губы Пайтая пересыхают, потому что блеск частично впитался, а частично был съеден во время тревоги за неудавшиеся эскизы. Он облизывается, увлажняя их слюной. — За что? Рисунок все равно стал лучше. — Вы знаете, что я не о рисунке. Вторая ладонь добирается до запястья, оглаживает полулунную косточку и сплетается с пальцами, проникая между ними и выгибая. Рисунок, в котором смешались воздушные аккуратные и бесстыдно густые штрихи, перечёркивает жирная резкая полоска, когда их руки содрогаются как одна. Из хаоса линий рождается искусство. Пайтай и не думает что-то предпринять, он принимает любую взаимность. Хуже того, чтобы быть до последней капли обезволенным и поглощённым, только безразличие. — Твой шанс на прощение лежит в правом верхнем ящике, — носом Рамиль зарывается в густые волосы за острым ушком, опаляя его влажным шёпотом. Под фундаментом дворца словно пробуждается вулкан, внутри которого кипит магма, и в комнате становится невыносимо жарко. Одежда — какие-то ненужные тряпки, которые зачем-то изобрело человечество. По крайней мере, такой ее делает грудь, прижатая вплотную к лопаткам, руки, полностью берущие на себя власть над происходящим, и теплые губы, вьющиеся как дымка у раковины уха. Их ужасно больно терять, когда Рамиль отстраняется, оставляя за собой только пустоту и холод. Поборов тремор и желание потянуться за исчезнувшим теплом, Пайтай открывает ящичек, вынимая оттуда ремешок с металлическими вставками и цепочками, что переливаются в свете свечей как бриллианты. Новый ошейник. На поводке. Прежде Пайтай его не видел, и тем более не надевал даже с завязанными глазами. Такое он бы запомнил. По одну сторону кожаного ремня маленькие шипы с закругленными пиками. Эта грань внутренняя, она будет глубоко впиваться в нежную кожу и оставит синяки с ссадинами. Раньше были другие: с пушистыми подкладками или из мягкой кожи. Более щадящие, невинные по сравнению с этими агрессивными оковами. Стоит только представить этот ошейник на себе, как желудок переворачивается вверх дном. Пайтай заворожено проводит подушечками пальцев по ребру чёрной кожи, даже не замечая, как слегка ерзает на стуле. Он знает, что должен делать. Подчиниться. Внутри живота по капелькам скапливается предвкушение. Юноша с неровным дыханием затягивает ошейник на своей шее, немного колеблясь при выборе пробойки, но в конце концов застегивая более свободно. Шипы все равно ощутимо покалывают тонкую шею. По началу немного доставляют дискомфорт, но со временем это перерастет в пекущую боль. Пайтай понимает, что за ним пристально следят. Чувствует каждой косточкой, как его пожирают взглядом, и ловит странную эйфорию, схожую с самолюбованием. Хитрый кот внутри него нежится в лучах славы, и намекает на что-то греховное, когда мурлычет попозировать, прогнуться в спине чуть глубже, чем следовало бы. Юноша оборачивается к Рамилю, встречаясь с его темнеющим взглядом, в котором разгорается пламя. Он смотрит снизу вверх своими большими глазами, протягивая конец поводка принцу. Вверяет себя. Он давно принадлежит ему. Рамиль приближается неспеша, как змея, расчетливо гипнотизирующая жертву. Покладистого пушистого котенка, который доверчиво тянется мордочкой к красивому манящему миражу нежности. Пайтай соскальзывает на пол, становясь на колени и далеко запрокидывая голову, чтоб видеть подошедшего вплотную мужчину. Быть внизу, под Рамилем — правильно. Юноша смотрит вверх на свою вселенную, которая усыпана родинками как мириадами холодных звезд, а в глазах хранит безмолвное безумие ночного неба. Рамиль принимает и перебирает между пальцами звенья цепи. Он постепенно наматывает ее на кулак, отмеряя Пайтаю короткую жизнь, за которую необходимо успеть искупить грехи. Душа вся запятнана жидким мраком и погрязла в трясине противоречий. — Мой принц, я прошу прощения... — Пайтай ловит момент пока еще способен глотать воздух, пока его легкие не сгорели в адском огне вместе со всем телом. Задумчивое лицо Рамиля как закрытая книга, на страницах которой обитают свои секреты. — Мое место здесь, перед Вами на коленях. Мой поступок заслуживает Вашего гнева, но не я. Я всегда был и буду Вам предан. Да, я ослушался приказа намеренно, когда покинул дворец, когда посещал уроки кхана Пхитхактевы, — на этих словах во взгляде Рамиля вспыхивает что-то опасное, но в противовес повисшей между ними тяжести, его руки заботливо оглаживают щеки Пайтая. Бархатные волшебные касания заставляют длинные пышные ресницы блаженно трепетать, едва ли не закрываясь. — Я заслуживаю наказания, потому что, выпади случай, и я ослушаюсь снова, ведь иначе... совершу измену. Искусство — часть меня, предать его — предать себя. И за это Ваше Высочество вольно меня наказывать. Пайтай снова счастлив как никогда. Обильная нежность развязывает язык, на кончике которого кружатся откровенные мысли, что давно пора было озвучить вслух, но духу не хватало. Ласковые руки соскальзывают на шею и щекочут полоску кожи на границе с обтягивающим ошейником, который служит символом бесконечной и самозабвенной преданности. У Пайтая общее дыхание с Рамилем, и жизнь тоже одна. Юноша поддается искушению, закрывая глаза. Он готов тереться о бедро хозяина щекой. Мечтает как котенок ластиться к нему и довольно мурлыкать, тонуть в ощущении, которое расцветает в сердце букетом душистых пионов, искрится и сводит с ума. Пайтай утратит рассудок, если это цена за его счастье. Его счастье дышит громко, глубоко вбирая легкими накаляющийся кислород. У его счастья терпения не так много, особенно когда такой космически красивый мальчик что-то щебечет о наказании и тает на глазах, будто под июльским солнцем. — Я навеки твой, — будто в полудреме сладко тянет Пайтай. Сердце Рамиля, окропленное гневом, ликует. Слова отпечатываются на ребрах резьбой витиеватых букв, чтобы навсегда  остаться там, возле чего-то неосязаемого, чего-то новооткрытого. Чего-то, в существование которого Рамиль может верить только рядом с Пайтаем, когда его голос взрывается фейерверком в душе. Для Рамиля это наркотик, без которого уже не прожить, один раз испробовав. Поэтому он никогда не отпустит — сколько бы криков и слез ни увидел, сколько бы запретов ни сковало его руки. Пайтай принадлежит только ему, и никому больше не позволено его касаться, метить его тело ежевично-синими разводами и бордовыми розами, что расцветают после жадных поцелуев. Любить его, получать взаимность, лицезреть улыбку и вытягивать по жилкам боль. Пить его стоны и растворяться в нем. Нормально? Нет. Волнует ли это кого-либо из них? Ответ все тот же. Рамиль затягивает ремешок ошейника еще на две пробойки туже, будто подгадав момент, когда Пайтай начинает рассыпаться на пылинки и особенно уязвимо распахивать грудь, обнажая чувства. Его вишневые губы размыкаются, слюна скапливается под языком, а угольные глаза смотрят вверх с невероятной хрупкостью. В них легкая тревога. — Тс-с-с... — Большой палец Рамиля накрывает пухлые губы прежде, чем Пайтай успевает что-то сказать. Подушечкой наследный принц проникает немного внутрь, поглаживая влажный кончик языка и растирая слюну по губам. Жидкость завораживающе блестит, напоминая капельки меда. — Непослушных котят без ошейников не держат. Теперь на шее Пайтая точно останутся синяки, которые с трудом скроет зеленый шарфик. Это в последнюю очередь волнует юношу, сердце которого забывает как биться. Оно останавливается. Вся кровь в теле прекращает циркулировать, отплывает от мозга и теплой массой стекает ниже — к груди, омывая ребра, к животу, ниже... Рамиль подкрался к его мыслям вкрадчиво. Вонзил клыки в вены. Яд потек, затуманил разум. Как сладкая отрава. Пайтай никогда не сопротивлялся. Ему подходит медленная и мучительно приятная смерть. Рамиль поглощает. Подавляет. Он накручивает цепь до упора. Тянет вверх, вынуждая Пайтая подниматься и жмуриться от удушения. Их лица разделяет дюйм искрящегося пространства, они дышат одним воздухом, и обоим мало. — Я не уверен... — Голос Пайтая звучит на несколько октав ниже из-за пережатой гортани, но рот забывает какого это — не мямлить. Слишком туго. Свободная рука Рамиля опускается ему на внутреннюю часть бедра, стягивая ткань брюк, и вокруг горла словно обвивается еще одна невидимая удавка. — Заткни пасть, котенок. — И Пайтай затыкает, хотя удержать в свербящей груди стон очень непросто, особенно когда пальцы дожимают выдержку как виноградный сок из спелых ягод, начинают ощупывать напрягающиеся мышцы, подбираясь выше к промежности. Так несправедливо избегают прикосновений к напрягшейся под штанами опороченной невинности. Котенок все вытерпит и примет с благодарностью. Их губы совсем близко, и Пайтай покусывает свои, отчего те наливаются кровью. Сочным винным цветом. Терпкие, маняще завлекающие. Рамилю ничего не стоит потянуться, чтобы начать пить из этого бокала до дна, не оставить ни капли, выкачать из юноши жизнь, но принц лишь облизывается, едва ли касаясь, но за миг до этого отстраняется. Больнее всего на свете сгореть заживо, быть освежеванным и ощущать как судороги сжимают и разрушают кости от тянущего одиночества. Пайтая бросает в озноб, когда его счастье выпускает его из своих удушающих колец. Пайтаю было лучше со смертью лицом к лицу, когда она испепеляла своими бесконечно темными глазами и высасывала душу. Рамиль ведет Пайтая на поводке к кровати, и даже будь у них выбор — никто бы не отрекся от безумия. Одно из звений цепи накидывают на деревянный крюк балки, что поддерживает балдахин большой кровати. Легкий ветер колышет тюль, свисающий над мягкими одеялами и подушками, и она похожа на ночного призрака, который станет единственным свидетелем человеческого грехопадения. Пайтаю приходится встать на носочки и опереться руками о балку, чтобы самому не стать дворцовым призраком висельника. Стены и потолок сдвигаются теснее, напитанные чем-то пьянящим и вибрирующим. Легкие отказываются вбирать воздух — неизвестно от намертво стянутого ошейника или желания потерять сознание и почувствовать, как Рамиль припадает губами ко рту и вдыхает в Пайтая песчинки своей жизни. — Ты у меня такой особенный... — тяжело сглатывая, бормочет Рамиль. Его ладони скользят по груди юноши, который старается прогнуться им навстречу. — Такой талантливый во всем котенок, — его пальцы начинают вынимать из петелек жилетки пуговки, которые выскальзывают легко и податливо. — Мой талантливый мальчик... Его талантливый мальчик готов спустить в штаны, когда напряжение медленно скатывается по позвоночнику, как капля сахарного сиропа по стеклу. Его пальцы дрожат не от страха, не от все еще сквозящей угрозы в нежных похвалах, а от слишком плотного присутствия желания, от выкручивающей наизнанку невозможности дотянуться. Это сожрет его изнутри. Юноша облизывает губы, оставляет их блестеть от вязкой слюны. Надеется, что Рамиль рассмотрел этот жест в мельчайших деталях. Ответ не заставляет себя долго ждать. Пальцы принца, до этого трепетно оглаживающие ореолы сосков, давят ногтями на твердые розовые жемчужины, а глаза-омуты поглощают прекрасную картину, на которой лицо Пайтая искажается от остроты смешанных ощущений. Пайтай такой космически красивый. Рамиль почти забывает, что все еще на него злится, когда из глубоких колодцев глаз на него смотрит что-то настолько прекрасное. Изящная фигура в подвешенном состоянии с цепями, которые как стебли роз оплетаются вокруг кожи, впиваются в нее шипами, высоко вздымающаяся грудь, а внутри та перчинка, из-за которой цепи никогда не ослабнут. Слишком страшно отпустить. — Я хочу слышать, кому ты принадлежишь. — Жуткой боли в штанах Рамилю стоит наблюдать как чужие губы шелестят, формируя ответ, вместо того, чтобы просунуть между ними язык и слизывать с мармеладной кожи посыпку из стонов и всхлипов. — Только Вашему Высочеству. — Искренне шепчет Пайтай. Кончики ногтей сильнее давят ему на горошинки поалевших сосков, оставляя вмятины в форме полумесяцев. Пайтай закусывает губу и, наконец, стонет, упираясь затылком в балку. Он рассыпается на крошечные звездные пылинки, из которых Рамиль сможет собрать его с нуля. И в награду за отзывчивость Пайтай получает первый настоящий поцелуй за этот вечер. Рамиль облизывает его нижнюю сочную губу, прикусывает и оттягивает кромкой зубов. Выступившую бусинку крови он слизывает вместе с дрожащим стоном. Рамиль расстегивает на раскрасневшемся юноше рубашку, стягивая верх с его плеч и вверяя покрытую мурашками кожу обжигающему ночному воздуху. Пайтай терпит давление шипов ошейника, когда приходится ненадолго опустить руки. В его брюках уже давно душно и влажно, но Рамиль вне зоны доступа. Специально заставляет довольствоваться малым и тереться ягодицами о резную балку. — Сегодня ты был непослушным... Ослушался меня... — Руки Рамиля перемещаются к плоскому животу, гладят его, ощущая пульсацию кожи. Опускаются к бедрам юноши, останавливают покачивания. Он расстегивает бляшку чужого ремня, вытягивает его из петель, мрачно усмехаясь. В самое ухо жарко шепчет: — Мне придется вытрахивать из тебя извинения. Продолжить слушать — все равно что коснуться оголенного провода и держать, пока все лампочки не перегорят. Но Пайтай боится упустить даже малейший вздох Рамиля. Он касается провода снова и снова. — Может, сначала мне стоит до мяса отшлепать тебя твоим же ремнем? Чтобы ты понял наконец, что не можешь просто наплевать на мои слова. Твоя жизнь, мечты, время и тело... Ты весь мой. — Да... — Вытяни руки. Почему тебе так нравится меня раздражать... — вымученно выдыхает Рамиль, начиная затягивать вокруг тонких запястий ремень. — Это не так, — Пайтай с трудом выговаривает, лишившись опоры. Его зрачки закатываются от удушья, а на вьющихся ресницах как всегда капельки слез. Рамиль раздвигает его ноги своим коленом, устраиваясь между бедер юноши. Позволяет тереться о себя возбужденным членом. — Тогда зачем снова посещал его уроки? — Он лучший преподаватель, — щеки Пайтая сдавливают длинные пальцы, вынуждая смотреть в глаза. Недовольство принца слишком очевидно, оно сверкает на поверхности ощущений и действий. Его высокая тень прижимает Пайтая к балке, угрожающе нависая сверху. Предупреждая следить за языком и правильно выбирать выражения. Взглядом принц стремится выжечь на юноше печати. Заклеймить его, чтоб никому не повадно было приближаться. — Я хочу закончить академию и стать художником. Чтоб быть тебя достойным. — Словно груз с плеч падает. Стоило быть честным в своих мотивах с самого начала. Поговорить открыто. Может, не прямо с оголенным торсом и со скованным телом, но что-то в этом роде. — Не думай, что твои подлизывания смягчат наказание. — Но они смягчат. Сделают боль приятной. Превратят ее в извращенное удовольствие, от которого его мальчик откровенно течет, а не сведут все в сухой и грубый секс без чувств. Своего рода прощение. Рамиль больше не в силах сдерживать своих демонов, которые рвутся к давно обещанному им десерту. Он целует его. Глубоко, до крови. На спине не хватает оставляющих царапины ноготков, а на плечах — гладких ножек со сжимающимися пальчиками. Рамиль снимает поводок с крюка, и Пайтай понимает насколько ему не хватало воздуха. Но глотнуть жизни ему не дают, стягивая волосы на затылке и вгрызаясь в губы. На поцелуй юноша охотно отвечает, впуская язык внутрь. Это восхитительно. Чужой язык проходится по зубам, их слюна смешивается и приобретает запретно сладкий вкус. Рамиль роняет Пайтая на кровать, и его стройное тело утопает в шелковых подушках. Принц застегивает цепочку поводка у изголовья, переворачивает юношу на живот, и тому приходится выгнуться и встать на локти, чтоб не передавить сонную артерию. Шея немеет словно парализованная змеиным ядом. Любовь — это когда не можешь дышать без него. А если не можешь дышать с ним — это тоже любовь? Рамиль подтягивает бедра парня вверх, проводя широкими ладонями по спине. Боится ее касаться. Она покрыта белесыми шрамами, что оставили чужие плети, они на ощупь как горечь и не те слезы. Наследный принц скользит пальцами по обнаженному позвоночнику, следя, как позвонки выгибаются, а цепь натягивается. Пайтай рад бы спрятать пунцовые щеки в сгибе локтя. Он тихонько скулит, когда его брюки стягивают с ног, и бедра щипает колючий ветерок. — Мой сладкий котенок любит играть в доминирование. Правда? — Рамиль любуется черными кружевными резиночками, которые обтягивают бедра юноши. Он проводит пальцами вдоль ленточек, которые оканчиваются бантиками, привязанными к нижнему белью, что подозрительно напоминает женское. Выглядит охуенно прекрасно. Рамиль поглаживает напрягшиеся мышцы, раздвигая ягодицы. — Тогда в следующий раз мне купить тебе кляп в рот, м? Такой с дыркой посередине. — Пайтай тихо мычит и ерзает, когда принц начинает издеваться, касаясь его тонкого слегка влажного белья. — Все, чего хочет Ваше Высочество, — жалобно скулит юноша. Ему хочется поправить ткань, впивающуюся в нежную кожу, но руки немного заняты. — Конечно, ты сделаешь все, что я прикажу. — Самодовольно хмыкает Рамиль и облизывается. Он почти прощает юношу, чему сильно способствуют его раздвинутые колени и очаровательное смущение. — Хочешь знать, что я туда засуну? Пайтай чувствует как вспыхивают его щеки, и не то, чтобы ему было стыдно, но черт. Он может себе представить, потому что у художников фантазия очень даже богатая. — Я заставлю моего котенка брать глубоко в скользкое горлышко, чтоб ты давился слюной. Тебе же так нравится, когда твое тело используют... Рамиль приспускает нижнее белье, освобождая бархатную кожу и начиная массировать тугое колечко мышц. Удерживать дергающиеся бедра и слушать всхлипы доставляет ему особое извращенное удовольствие. — Открой рот, — командует Рамиль, проталкивая в горячие стенки свои пальцы и собирая с внутренней поверхности щек слюну. Пайтай слушается, расслабляя челюсть насколько может и сдавленно мычит, играя языком с подушечками чужих пальцев.  — Непослушных котят не гладят за ушком и не растягивают вязкой смазкой... Вытягивая из вялого рта обслюнявленные пальцы, Рамиль направляет их между половинками задницы парня и делает несколько предупреждающих толчков. — Таким ужасным мальчикам как ты надевают что-то на член, чтобы они не могли кончить даже если их бесстыдно вылизывают. — Рамиль порицательно чмокает языком. Это невыносимо. Пайтай готов совершать ошибки чаще. Он уже с трудом улавливает суть происходящего, все пытаясь насадиться на длинные пальцы, но боится умереть, задушенный дьявольским ошейником. — Рамиль... Мой принц... — Он скулит, подбирая обращение, на которое у его счастья сейчас есть настроение, и неизвестно, когда попадает в яблочко, но его-таки начинают растягивать. Пайтай готов валяться в ногах Рамиля, лишь бы у него не отняли восхитительную наполненность. Принц знает, как ему нравится — тягуче и плавно.   — Хочу, чтобы ты хорошо постарался для меня, котенок, и расслабился, потому что ничего, кроме своих слюней ты сегодня внутрь не получишь. Поэтому будь хорошим малышом, раздвинь ножки шире, чтоб мне было удобней, — у него невыносимо торжествующая и похотливая улыбка, которую Пайтай не в силах разглядеть и может только слышать в голосе. — Я не смогу без смазки, — скулит Пайтай, когда пальцы покидают его. — Рамиль, пожалуйста... Мне очень нужно еще... — Сможешь, — убеждает его принц и приспускает свои брюки, но дает Пайтаю последний шанс. Он подставляет свою ладонь к опухшим и истерзанным губам юноши. — Я почти простил тебя. Пайтай со вспыхнувшими надеждой глазами начинает облизывать подставленную ладонь, упираясь в нее языком и пуская как можно больше слюны, так что та течет по подбородку. Пайтай буквально горит от возбуждения: часто дышит, вздрагивает и, кажется, превращается в пепел, из которого воздвигнут шедевр мировой архитектуры. Рамиль смазывает увлажненной рукой вставший член и приставляет его к тугому плохо разработанному входу. Юноша охает, чувствуя горячую кожу, но отдышаться ему не дают, начиная входить грубым пластичным толчком, при этом целуя и кусая плечи. Пайтай сцепляет зубы и кряхтит. Он вытерпит любую боль, поэтому просто ждет, когда неприятные судороги начнут ему нравиться. Рамиль почти рычит и подается бедрами глубже, когда слышит первый приглушенный стон. Принц не отлипает от чужих лопаток, оставляя на них цвести букеты маков и космические синие созвездия. Только его. Рамилю тоже по началу тяжело проталкиваться между сжатыми мышцами. Но это наказание, которое заслужили они оба. За то, что совершил один и за то, до чего допустил второй. У Пайтая с губ слетают несвязные слова, и в конечном итоге, юноша начинает, насколько может, насаживаться в ответ. Вот теперь ему хорошо. Теперь мокрый член, который входит внутрь доводит до звездочек перед глазами, а собственный орган пульсирует и горит от необходимой разрядки. — Рамиль, пожалуйста... — шепчет Пайтай, едва сдерживая хриплые стоны. — Нет, ты и сам можешь. — Ножом по сердцу. Они оба на грани и долго не продержатся. У Пайтая дрожат колени, и вся спина покрыта краснеющими укусами. Он на пороге смерти, и перед глазами проносятся лучшие воспоминания, в каждом из которых он тонет в объятиях Рамиля. Он хнычет, и невольно сжимается, когда его накрывает волной, и все тело как мясная тушка просто опадает. Рамиль придерживает его бедра и резко входит еще несколько раз, пока не наполняет юношу изнутри вязкой жидкостью. Рамиль, не успев привести в порядок дыхание, освобождает запястья и отстегивает ошейник с поалевшей шеи Пайтая, у которого начинает темнеть в глазах. У того щиплет кожа. От свободы он чуть ли не кончает второй раз подряд. Принц наваливается сверху, выцеловывая вишневые губы, которых ему очень не хватало, и никак не может оставить в покое проваливающегося в бессознательное состояние парня. — Я найму тебе частного учителя. — Шепчет Рамиль ему в губы. — Правда? — Распахивает свои бездонные глаза Пайтай. — Правда. Женского пола. — Кивает Рамиль, ложась на подушку. Пайтай укладывается ему на грудь, оплетая ногами и руками его тело, сладко улыбаясь. Он потирает глаза и зевает, бесцельно пялясь на стол, где лежит их совместный эскиз винограда. — Мне стоит пойти к себе. Вдруг кто-то придет. — Стоит. — Подтверждает принц, но запускает в спутанные волосы юноши пятерню и поглаживая за ушком. Они прижимаются друг к другу крепче. Пайтай зарывается носом в блузку Рамиля, щекочет свои рецепторы терпким ароматом дорогих духов. Нос покалывает, и кожу время от времени сводят судороги. Но он никуда не уйдет, он сам хочет остаться. Дом павшего ангела со скованными крыльями там, где пахнет апельсинами.