Без названия

      Жара в Марракеше была плотной, как парное молоко. Даже в тени, под тонким шелковым тентом у бассейна, Вильгельм чувствовал, как солнце плавит ему плечи. Он откинулся на шезлонге, сжимая в руке стакан с лаймовой мятной водой, которая давно перестала быть холодной. Отдых, обещанный его советниками как «восстановление сил и ментального здоровья монарха», казался скучной, затянутой паузой — до следующей рабочей встречи, до следующего королевского приёма, до очередного подписанного закона. Он устал. И от ответственности, и от одиночества, которое не переставало скрести внутри, даже среди всей этой роскоши.       Он нырнул в бассейн просто чтобы сбросить с себя липкую пустоту, будто вода могла её растворить. Погружение в тишину, под воду, было почти медитативным — до того момента, как он вынырнул. Моргнул, провёл ладонью по глазам, чтобы стряхнуть капли. И тогда увидел его.       Симон.       Он стоял у противоположного края бассейна — босиком, с полотенцем, перекинутым через плечо, и с бутылкой холодной воды в руке. Его волосы были длиннее, чем Вильгельм помнил, а на шее — знакомая тёмная родинка, из-за которой он когда-то однажды проснулся среди ночи просто потому, что соскучился по ней. Он был красив. Спокойный. Солнечный. И чужой.       Вильгельм не сразу смог пошевелиться. В груди что-то дрогнуло — не просто воспоминание, а боль, в которой он почти убедил себя, что она ушла. Но она не ушла. Она просто сидела глубоко. Свернулась. Притаилась. А теперь ожила.       Он нырнул обратно — не думая, инстинктивно — как будто мог убежать в хлорированной тишине от того, кого больше всего хотел обнять и от того, кого он предал больше всего. Симон здесь. Настоящий. Живой. Солнечный. И, вероятно, с кем-то. И абсолютно точно — не с ним. Он задержал дыхание под водой чуть дольше, чем следовало. Как будто мог раствориться в этой голубизне, сбежать от той искры, что вспыхнула в животе, — старой, забытой, давно спрятанной. Сердце гулко билось в висках, пока он медленно выныривал обратно, прищурившись от солнца. Всё выглядело по-прежнему — сверкающий бассейн, безмятежные отдыхающие, неспешная музыка, плеск воды. Всё, кроме него. Симон всё ещё стоял у бортика. Уже расстелил полотенце на лежаке. И теперь разговаривал с кем-то. Вильгельм прищурился, стараясь не выглядеть слишком заинтересованным. Это было глупо. Достойно подростка, а не двадцатипятилетнего короля. Но он не мог не смотреть. Теперь рядом с Симоном появился мужчина, с которым он разговаривал издалека. Примерно его возраста, может, немного старше. Темные волосы, легкая щетина, смуглая кожа. Он наклонился к Симону — что-то сказал, и Симон коротко улыбнулся в ответ, как будто привычно. И вдруг всё внутри Вильгельма снова сжалось. Он не один. Конечно. Прошло почти три года. Симон не обязан был оставаться один. Более того — он не должен был. Он был слишком красивым, слишком добрым, слишком живым, чтобы замирать в ожидании того, кто когда-то выбрал вместо него трон.       Вильгельм провёл рукой по мокрым волосам и откинулся назад, позволяя себе лечь на воду. Она поддерживала его, словно мать. Или Бог. Или хоть кто-то. Он смотрел в небо, где не было ни облака, и чувствовал, как в горле подступает тошнотворное ощущение сожаления. Он не имел права ревновать. Не имел права хотеть. Он сам ушёл. Он оставил. Он сказал эти слова сам — «я не могу…», «у меня нет выбора…», «мне жаль, Симон». И всё это время пытался убедить себя, что поступил правильно. Что выбрал страну, долг, стабильность. И только теперь, глядя на этого темноволосого мужчину, который протянул Симону солнцезащитные очки, Вильгельм понял: он всё равно всё потерял, ничего взамен не обретая, кроме одиночества и сожаления.       Они с Симоном любили друг друга чуть больше года. Но это было как целая жизнь. Они начали с поцелуев в тишине, спрятанных от мира. Они шептали друг другу в ночи, спали, прижавшись всем телом, словно в отчаянии и страхе. Он помнил, как Симон вставал рано утром и мыл голову холодной водой, как мог часами возиться с гитарой, как смеялся, запрокидывая голову. Помнил, как касался его пальцами, будто боялся спугнуть. Как однажды сказал ему: — Если бы ты был просто Вилле, я бы остался с тобой навсегда.       А он — не был просто Вилле. Никогда не был. Никогда не мог им быть. Это было его проклятие.       Он вынырнул снова и позволил себе украдкой взглянуть в сторону лежака. Симон сидел, спиной к бассейну, ноги скрестил. Мужчина рядом читал что-то в телефоне. Симон... просто смотрел вдаль. Куда-то в пустоту. А может, он не так счастлив? — затрепетала эта предательская мысль, как слабая искра надежды. А может, это просто друг? Но он сам знал — неважно. Важно было то, что Симон был здесь. В этом городе. В этом отеле. В этой жаре. Снова — в его мире. Вильгельм сжал край бортика и закрыл глаза. Не от света — от боли. Что он теперь должен делать? Подойти? Сказать «привет»? Извиниться? Объясниться? Притвориться, что всё в порядке? Или просто молча наблюдать, как тот, кого он когда-то любил больше жизни, теперь живёт дальше — без него?       Он остался в воде. Просто держался за край бассейна, позволяя телу покачиваться на мягких волнах. Солнце било в плечи, и всё вокруг жило своей жизнью — кто-то смеялся, бармен встряхивал шейкер, мимо пробежал мальчик с надувным кругом. А внутри Вильгельма — ничего не двигалось. Симон… здесь. Он буквально в нескольких метрах от него. Такой же настоящий, коим был тогда, в последнюю ночь перед тем, как Вильгельм уехал. Такой же красивый. Только спокойный. Без него.       Он снова открыл глаза — осторожно, будто от этого зависело что-то важное. Симон теперь лежал на спине, глаза прикрыты, на груди — раскрытая книга. Его левое запястье свисало с края шезлонга, и Вильгельм вспомнил, как целовал это место. Оно было чуть прохладнее остального тела. Чувствительное. Любимое. Он смотрел на него — не в упор, не открыто, а украдкой, из воды, прячась за солнечными бликами и чужими силуэтами. Это было мучительно, но оторваться он не мог. В Симоне всё оставалось таким же, как он помнил: лёгкость в жестах, какая-то пронзительная тишина внутри, будто он всегда жил чуть глубже, чем другие.       — Король не должен страдать, — устало проговорил он самому себе. Тихо. Глупо. Почти по-детски. Но он страдал. Когда уезжал, он думал: «Симон забудет. Он сильный. Он построит жизнь. Он поймёт». Он думал, что делает правильный выбор. Он думал, что время залечит, как учат в сказках. Но ничего не зажило. В нём была дыра. Глубокая. Тихая. И только сейчас, увидев Симона, он понял, что она всё это время не просто существовала — она была живой. Пульсирующей. Ожидающей. Словно всё внутри него на самом деле ждало этого момента. Даже если он сам этого не осознавал.       Он снова перевёл взгляд на мужчину рядом. Тот наклонился к Симону, что-то сказал, провёл пальцами по его плечу. Лёгкое, интимное касание. Симон не отпрянул. Улыбнулся — не так, как он когда-то улыбался Вильгельму, нет, но всё равно… по-настоящему. Вильгельм отвёл взгляд. Ощущение было такое, будто в животе что-то тихо надломилось. Он сам выбрал не быть рядом. Он сам отдал этот шанс кому-то другому. Он сам решил, что корона важнее. А теперь? Теперь он просто гость в чьей-то жизни. Случайный прохожий на чужом счастье. Он закрыл глаза. Снова. На этот раз надолго. И увидел в темноте то утро, когда Симон молчал. Просто сидел на подоконнике в его квартире, босиком, с чашкой кофе. И ждал, пока он скажет. Он тогда сказал: — Мне нужно уехать. Это… навсегда. Симон только кивнул. Не умолял. Не просил остаться. Лишь сжал губы и тихо, почти невесомо, сказал: — Хорошо. Тогда уходи до конца. И он ушёл. Теперь же — всё, что он может, — это смотреть на него украдкой, из бассейна. Король в тени чужой любви. Тот, кто ушёл до конца, но так и не сумел отпустить. Он чувствовал, как горло подступает. Солнечный свет стал невыносимо ярким, шум вокруг — оглушающим. Как будто всё вокруг него вдруг стало слишком реальным: крик детей, шелест полотенец, всплеск воды, звон льда в бокале — всё било в голову, как отголоски слишком позднего выбора. Он не может здесь оставаться. Не так. Не в тени. Не с этим ужасным ощущением, что он просто гость в жизни того, кого он когда-то знал лучше всех.       Он быстро, молча вышел из бассейна, тяжёлые капли воды падали на каменные плиты. Тело было горячим, но внутри — холод. Влажные шорты липли к ногам, солнце обжигало лопатки, а он всё шел и шел, не оборачиваясь. Лицо выпрямлено, взгляд вниз. Лишь бы не пересечься глазами. Лишь бы Симон не заметил его. Лишь бы этот день остался между ним и небом, а не стал чем-то, что придётся объяснять. Не сейчас. Он не готов.       Он схватил лежащую на шезлонге рубашку, накинул её поверх плеч, не застегивая пуговиц. Влажная кожа мгновенно сделала ткань тяжёлой. Рядом, на столике — его солнцезащитные очки, которые он не носил. Надел их теперь. Как маску. Как щит. Он слышал, как за спиной кто-то зовёт по имени — не его. Не Симона. Просто кто-то, посторонний. Но даже от этого звука сердце сжалось. Он прошёл через ресторанную зону, мимо официанта с подносом, мимо туристов, мимо всего этого безмятежного, загорелого, чужого счастья. Его босые ноги оставляли мокрые следы на плитке. Он будто бежал — молча, гордо, быстро.       В номере он закрыл за собой дверь и прижался лбом к прохладной поверхности. Сердце стучало где-то в горле. Это был он. Он не сошёл с ума. Не придумал. Не перепутал. Это был Симон. Живой. Настоящий. И теперь... кажется, с другим?       Он сел на край кровати, мокрая рубашка сползла с плеч, капли стекали по коже. Он вдруг почувствовал себя юным, потерянным, как в первый раз, когда Симон когда-то случайно взял его за руку на крыше школы. Тогда это был шок — сладкий, пугающий. Сейчас — другой. Глухой. Обречённый. Он наклонился, упёршись локтями в колени, и зажал руками лицо. Он не готов его видеть. Он не готов быть рядом. Он не готов к тому, что Симон мог его забыть. Пусть это был всего лишь миг. Пусть он даже не посмотрел в его сторону. Но в этот миг всё в нём снова перевернулось. Он остался сидеть, не двигаясь, глядя в пол, как будто можно было бы отмотать всё назад. Уехать. Перенести отдых. Стереть встречу. Но этого не случилось. Симон здесь. И теперь — всё снова начинает болеть.       Он сидел так долго, что тень на полу сместилась. Где-то за окном кричали чайки. Номер был тихим, отель — нет.       Мокрая рубашка прилипала к спине, но он не шевелился.       А если это не парень? Если это просто друг? Друг детства, как он раньше? Вдруг они просто... путешествуют? Может, Симон наконец позволил себе отдых, а тот парень — просто плечо, на которое удобно облокотиться, когда не хочется быть одному?       Вильгельм сглотнул. Уперся взглядом в линию между плиткой и стеной, будто там можно было найти ответы. Он хотел верить. Просто верить, пусть даже немного нелепо, наивно, по-детски. Потому что иначе — слишком больно. Потому что иначе придётся признать, что Симон — правда больше не его. Что он ушёл вперёд, оставив Вильгельма в прошлом. Но что, если… нет? Он вспомнил, как Симон тогда, в бассейне, смотрел на того мужчину. Да, он улыбался, но… Не так. Не тем выражением, которое Вильгельм знал до самых корней. Не той больной, светлой улыбкой, за которой всегда скрывалась безусловная любовь, та, что говорила без слов: «Я здесь. Я с тобой. Я верю тебе даже тогда, когда ты сам себе не веришь.»       Он закрыл глаза. А если он всё ещё любит меня? Мысль ударила, как пульс в висках.       — Ты с ума сошёл, — шепчет он в пустоту комнаты.       Но эта мысль… цепляется. Разрастается. Может быть, Симон всё ещё носит во мне какую-то боль? Может быть, если бы я подошёл… он бы не отвернулся? Может быть, он бы даже… улыбнулся?       Он встал. Медленно, но уже по-другому. Сбросил с себя мокрую рубашку. Прошёл к окну, распахнул его — в лицо ударил солёный воздух. Внизу, у бассейна, людей стало меньше. Он не видел Симона. И от этого снова — пустота. Но теперь она уже не была такой безысходной. Она была надеждой. Он не поверил бы в это, если бы сердце не билось так сильно. Он не верил бы, если бы в груди не зашевелилось что-то живое, давно спящее. Он не пошёл бы к окну, если бы не хотел… встречи. Он даже не замечал, что начал выстраивать диалог у себя в голове. Что скажет. Как начнёт. Будет ли говорить первым? А если нет? А если Симон сам заметит его? А если узнает и… улыбнётся.       Он уткнулся лбом в край открытого окна. Ветер шевелил волосы.       — Мы могли бы попробовать снова, — произнёс он едва слышно, будто к морю. — Теперь я ничем не связан.       Он уже не принц. Он уже король. Но впервые за всё своё правление он почувствовал, что не хочет быть ни тем, ни другим. Он хочет быть просто Вильгельмом. Тем, кто однажды любил Симона, и был любим в ответ. И, может быть, если не бояться — можно будет вернуть хотя бы часть того, что они потеряли.       Может быть.       Он ещё долго стоял у окна. Глядя на лазурную воду внизу, где всё ещё брызгались дети и пара молодых женщин загорала с коктейлями в руках. Время будто застыло в жаркой, плотной тишине, несмотря на шум курорта. Всё казалось липкой, чужой декорацией — временной, ненастоящей.       А если он один? Если всё ещё вспоминает меня так же часто, как я — его?       Эти мысли были опасными. Опасными, как глубокая вода: тихие на поверхности, но с сильным течением, уносящим куда-то далеко от берега здравого смысла. Но всё равно — притягательными. Он думал о Симоне таким, каким помнил его тогда: в футболке с обрезанными рукавами, с засаленным чехлом на гитару и вечным запахом лета в волосах. Как тот смеялся, уткнувшись лбом в его шею. Как уходил утром, оставляя Вильгельму мятую простыню и тепло в подушке. Как однажды в дождь вышел босиком, громко напевая что-то на испанском, просто потому что «дождь — это тоже музыка, просто мокрая».       Чёрт. Он улыбнулся — впервые за весь день, с болью, с нежностью, с безысходностью.       Сколько всего он помнит. Каждую родинку, каждую смешинку в голосе. Как Симон иногда говорил: «Ты думаешь, что умеешь любить? А я — знаю.» Тогда это казалось слишком большим. Вильгельм испугался. Испугался силы этого чувства, испугался самого себя — и короны, и семьи, и ответственности, которую ему тогда навязали, не спросив. Он ушёл. Бросил. И каждый день с тех пор тянул за собой это решение, как камень на дне. А теперь… Он снова здесь. Симон здесь. И он не знает, что делать с этим.       Он оттолкнулся от окна и пошёл по номеру, как по клетке. В голове метались обрывки: «А если он меня ненавидит?» «А если не простит?» «А если его сердце — уже не моё?»       Но был и другой голос. Тихий. Упрямый.       А если да?       Он остановился перед зеркалом. Посмотрел на себя. Бледнее, чем в памяти. Взрослее. Глаза — глубже. Он был другим. Но и любовь его стала другой. Более трезвой. Более настоящей.       Он прошёл к чемодану, достал сухую рубашку, накинул её. Медленно застегнул все пуговицы, как будто этим движением приводил в порядок и внутреннюю дрожь. Причесал волосы назад, бросил на кровать к влажной рубашке мокрое полотенце.       Он всё ещё не знал, что скажет, если увидит Симона снова. Но он не хотел прятаться. Он хотел знать, прав ли он. Хоть капельку. Хоть в чём-то. Хоть в том, что прошлое может не только ранить, но и возвращать надежду. Он не был уверен, что сможет вернуть его. Но теперь он знал, что хотя бы попытается.       Он вышел из номера под раскалённое небо — солнце било в плечи, как прожектор, как свет сцены, на которую он не хотел возвращаться. Только теперь это была сцена другая — не королевская, не политическая. Это была сцена его собственной жизни. Он шагал по садовой дорожке, ведущей обратно к бассейну, мимо кустов с тяжелыми алыми цветами, мимо прохладных шторок, колыхающихся у кафе, мимо запахов крема от загара, соли, свежего льда в бокалах. Всё казалось чересчур ярким, насыщенным, будто весь мир знал, что он сейчас делает что-то необратимое.       Он не сразу подошёл к воде. Сперва остановился в тени от пальмы. Из-за загораживающего угла здания не видно было самой чаши бассейна, но слышались голоса. Один из них… Нет. Это был не Симон. И всё же сердце стукнуло сильнее. Он выдохнул. Осторожно выглянул. Людей стало меньше. Где-то под зонтами пожилая пара спорила о чеке. Рядом — тот самый мальчик с надувным кругом. Но Симона не было. Он замер, и странное, неприятное чувство скользнуло внутри. Он даже не знал, чего хотел — увидеть его или наоборот. Увидеть — и не знать, что делать с этим моментом. Не увидеть — и остаться с этим голодом до конца отдыха.       Он медленно двинулся вперёд, к краю бассейна, притворяясь, что ищет свободный шезлонг. Где-то в глубине возникло дурацкое, отчаянное желание: а вдруг он заметит меня первым? Вдруг выйдет сейчас из воды. Или с балкона. Или просто… окажется рядом. Он представлял это по-разному. Симон идёт, в полотенце на плечах. Или с влажными волосами, в тени. Или пьёт из пластиковой бутылки, чуть щурится от солнца, и вдруг… Видит его. Останавливается. И на лице — ничего. Или всё сразу. Он мысленно гонял эту сцену, как плохой фильм, который невозможно выключить. Потому что там — он. Там — они. И там, хоть на секунду, была надежда.       Сел у воды. Окунул пальцы. Холодная. Приятная. И снова в голове — воспоминание. Как Симон нырял тогда, в том другом бассейне, где всё было проще. Как смеялся, тряся головой, и капли летели на Вильгельма, а тот ворчал, но не уходил. Как они касались ногами под водой, будто случайно. Как потом шептал: — Я бы остался с тобой здесь навсегда. Без короны. Без всего. Просто… быть.       Он тогда не поверил. Он испугался этого «навсегда». Он выбрал «должен», а не «хочу».       И сейчас сидел на краю новой воды, среди незнакомых голосов, зная, что прошлое не забывается, просто затаивается, как тёплая волна под грудью.       — Ты бы простил меня? — спросил он куда-то в воду. — Если бы увидел меня сейчас… ты бы улыбнулся?       И так хотелось верить, что да. Хоть на чуть-чуть. Хоть в этом — немного надежды. Потому что сердце его, усталое, королевское, человеческое, всё ещё тянулось только к одному имени. К тому, кого он однажды оставил. К тому, к кому, может быть, теперь решится подойти.

٭٭٭

      На следующее утро Вильгельм проснулся рано — слишком рано, как для отпуска, слишком тревожно, как для человека, которому уже ничего не нужно доказывать. В номере было тихо, кондиционер шумел размеренно, но внутри него снова горело. Не так, как тогда — не от страха, не от стыда. Сейчас — от нетерпеливости. Он не видел Симона у бассейна. Ни позже днём, ни вечером. Может, тот просто был проездом. Или скрывался — от солнца, от шума, от случайных взглядов, от него. Но всё утро, пока Вильгельм пил кофе на балконе, ветер приносил запах моря и невидимый голос в голове шептал: «Он рядом. Он где-то рядом.»       Он не хотел сидеть. Не хотел ждать. Не хотел строить планы, которых всё равно не будет. Хотел… просто выйти. Пройтись. Найти хоть что-то живое, настоящее — может быть, за углом, может быть, в себе.       И действительно. Ресторанчик был скромный, утопал в виноградных листьях, с жёлтым навесом и разномастной керамической посудой, выставленной в витрине. Он шёл туда без цели — просто потому что заметил вчера, и показалось уютным. И когда поднял глаза, чтобы толкнуть дверь, сердце сорвалось вниз, в живот.       Симон.       Стоял у стойки. Один. Без того парня. Без компании. В серой майке без рукавов, волосы чуть влажные, будто только что из душа, а может — просто жара. Спокойный, неторопливый, он разговаривал с официанткой по-английски, с мягким акцентом. Его голос — Вильгельм услышал его и сразу весь мир стал другим. Острее. Громче.       Он застыл. Полушаг. Полувдох. Его руки невольно сжались, будто держат что-то хрупкое.       Симон не замечает его. Он ждал заказ — кажется, на вынос. На столе стояли два бумажных пакета. Один чуть больше другого. Может, для него и… для того самого парня? Нет, чёрт, не начинай. Вильгельм сжал губы. Но сердце всё равно нашёптывало: А вдруг… просто два завтрака. Или завтрак и обед. Или... А вдруг он — не один?       Он стоял в дверях, глупо, неподвижно, как ребёнок в музее, не зная — заходить ему или нет. Но ведь он не мог уйти. Уже не мог.       В этот момент Симон повернулся — медленно, не торопясь, будто почувствовал взгляд. Глаза их встретились. Мир остановился. Ни один шаг не был сделан. Ни одно слово не сорвалось с губ. Они просто смотрели друг на друга. Как чужие. Как те, кто знают слишком много. Как те, которые разделили что-то настоящее. Кто помнили прикосновения и прощания.       Глаза Симона — не удивлённые. Скорее — настороженные. Мягкие, как утро, но сдержанные, как вечер. И за всем этим — тень. Похожая на боль. Похожая на прошлое.       Симон первым отвёл взгляд. Взял пакеты, поблагодарил официантку и шагнул в сторону двери. К Вильгельму. И он прошёл мимо. На полшага притормозил, будто бы не до конца. И тогда — не глядя, не оборачиваясь — сказал почти шёпотом:       — Не делай этого снова.       И ушёл.       Вильгельм остался стоять в тени виноградных лоз, с тяжестью в груди, с глухим эхом в голове. Он помнит. Он чувствует. Он боится. И всё равно... не убежал. Просто ушёл.       Вильгельм опёрся на косяк двери, вглядываясь в яркий свет улицы, где уже не было ни его голоса, ни его спины. Только тепло в воздухе. И надежда. Потому что Симон не сказал: «Уходи.» Он сказал: «Не делай этого снова.» А значит, где-то, в глубине, ещё есть что-то живое. И он не позволит себе снова всё разрушить. Не теперь.       Он остался в этом маленьком ресторанчике ещё на несколько минут — просто стоял, будто ноги вросли в плитку у входа. Женщина за стойкой глянула на него с лёгким недоумением, но он не двигался. Только прислушивался к сердцу, к тишине после слов Симона.       Не делай этого снова.       Как можно было не услышать в этом — всего? Там была и боль. И воспоминание. И то, что ещё не прошло. Не отпустило. Не исчезло.       Он медленно вышел наружу, щурясь от света. Симона уже не было видно, но его тень словно всё ещё оставалась здесь, между улицей и воздухом, между запахами кофе и жаркого, только из печи, хлеба. Он пошёл в сторону пляжа, сам не зная зачем. Просто чтобы идти. Чтобы не думать. Или наоборот — чтобы дать мыслям наконец кричать. Симон был здесь. Один. Делал заказ на вынос. Он выглядел спокойно, но не холодно. Он сказал то, что сказал — не случайно. Он помнит. Он чувствует. Он боится. И Вильгельм впервые за долгое время позволил себе представить, что это может значить что-то. Что, возможно, между ними ещё осталась тонкая, почти невидимая, но живая нить. Он не мог выбросить из головы то, как Симон отвернулся, будто берег себя от боли. Не от него. А от того, что они значили друг для друга. Он снова начал прокручивать назойливые мысли: С кем он здесь? Почему был один? Почему не обнял? Почему не улыбнулся? Почему… всё-таки что-то сказал?       Если бы Симон действительно не хотел его видеть — он бы промолчал. Ушёл, не обронив ни слова. Но он сказал. И теперь эти четыре слова стали якорем, за который зацепилось сердце Вильгельма.       Не делай этого снова.       Значит, он помнит, как больно это было. Значит, боль ещё есть. Значит… чувства не ушли.       Он прошёлся по краю воды, позволяя морю лизать босые ступни. Ветер с океана шевелил рубашку, и он закрыл глаза, представив, как Симон был бы сейчас рядом. Просто молча. Просто рядом. Они могли бы сидеть вместе в песке. Могли бы не говорить. Не объяснять. Просто быть.       Он открыл глаза. Это не было фантазией. Это было желанием. Он хотел это вернуть. Не как король. Не как беглец. А как человек, который однажды испугался любви — и теперь не может без неё дышать. Симон был для него не просто влюблённостью. Он был тем, кто знал его до короны. Кто смотрел на него не снизу вверх, а прямо. Кто мог дотянуться до самого нутра — туда, где Вильгельм всегда чувствовал себя слишком один. И если у него был хоть малейший шанс… Хоть искра, что это ещё не конец… Он хотел попробовать. Осторожно. Терпеливо. Без давления. Без боли. Но он не уйдёт, не попытавшись. Потому что вторую ошибку он просто не переживёт.

٭٭٭

      Это случилось вечером. Тепло начинало спадать, солнце ползло к горизонту, окрашивая небо в выцветший персиковый, и Вильгельм, всё ещё сдерживая себя, вышел просто прогуляться. Без надежды, без плана. Он старался убедить себя, что прогулка — это просто прогулка, что не ищет его глазами среди столиков, не прислушивается к голосам, не жмёт сердце от каждого знакомого силуэта. Он врал себе. Но в этот раз — тихо, почти нежно.       На углу, у кафешки с зелёными жалюзи и деревянными столиками, прямо на тротуаре, он увидел его. Симон сидел спиной, его было бы сложно узнать, если бы не изгиб плеч, не манера держать руки на столе, не этот лёгкий наклон головы, когда он слушал. И мягкие пушистые кудряшки.       Рядом с ним сидела девушка. Странно — Вильгельм не почувствовал сразу ревности. Первым был шок. Потом — раздражение. На себя. Что позволил себе надеяться. Что снова стал мальчиком, который ждёт, что его заметят, подойдут, выберут. Девушка была примерно того же возраста, что и Симон. Светлая, с волосами, собранными в небрежный пучок, в тонком сарафане, босоногая, смеющаюся. У неё был звонкий, открытый смех — и он вспорол внутри Вильгельма что-то хрупкое. Он остался в тени, у противоположной стороны улицы. Стоял, как призрак, смотрел. И пытался прочитать в каждом движении Симона хоть что-то — чужое ли это, знакомое ли, а может интимное? Симон что-то рассказывал, улыбаясь, и девушка наклонилась ближе. Он не отодвинулся. Но и не дотронулся до неё. Не прикасался. Не заглядывал в глаза. Это просто разговор. И всё же — она смогла быть рядом. Он — нет. Вильгельм почувствовал, как щемит. Он вспомнил, как когда-то сам сидел напротив Симона, держа его руки в своих. Как гладил большим пальцем его запястье, пока они говорили. Вспомнил, как Симон смотрел на него, когда никто не смотрел. Когда они были только они. Тогда ему казалось — этого будет достаточно на всю жизнь. Но не хватило даже одыкватныйч год.       Он отвёл взгляд, вдыхая воздух с запахом жасмина и поджаренного хлеба. В горле было сухо. Он хотел уйти — и снова не мог. Смотрел, пока не почувствовал, что это становится уже мукой, не тоской. Пока не начал искать глазами знаки, что она для него — неважна. Что он просто вежлив. Что Симон по-прежнему… не с ней. Не с кем-то. Один. Но всё, что он видел — это двух людей за одним столом. И неважно, что он не касался её. Важнее — что касаться мог бы.       А потом Симон вдруг обернулся. Не сразу. Как будто почувствовал взгляд. И заметил его.Вильгельм не успел отвести взгляд. Они снова встретились. Но на этот раз Симон не остановился взглядом. Он только мельком посмотрел, задержался на полсекунды, и — отвёл глаза. Словно знал. Словно всё понял. Словно сказал: «Ты видел. И теперь знаешь. Но теперь ты не в этом.» И это было больнее любых слов. Больнее, чем «не делай этого снова». Потому что теперь всё внутри Вильгельма снова стонало: «Ты опоздал. Может быть… уже навсегда.»       Он развернулся и пошёл прочь. Быстро. Не потому что боялся. А потому что не знал, как не распасться прямо там. И всё равно, шаг за шагом, уходя, он надеялся, что Симон... ещё оглянётся.       Но Симон не оглянулся. Не в ту минуту, не спустя двадцать шагов. Не тогда, когда Вильгельм остановился у витрины с безвкусными туристическими сувенирами, притворяясь заинтересованным в ярком магнитике с надписью «Mi corazón late aquí». Какая ирония.       Сердце не билось. Оно звенело.       Он стоял, прислонившись к стеклу, как к стене между собой и чем-то, что никогда не должен был терять. Пряча дрожь пальцев в карманах, закрывая глаза, как будто от этого что-то исчезнет. Он даже попытался медленно сосчитать вдохи, как учил когда-то Симон — «вдох — на четыре, задержи — на два, выдох — на шесть.» Это не сработало. Он снова видел перед собой столик, Симона, эту девушку — её волосы, тонкие руки, тень улыбки на его лице. И всё, что было между ними — не его.       Как можно ревновать к чему-то, что тебе больше не принадлежит? Как можно чувствовать себя таким чужим в жизни человека, которого когда-то любил до боли, до слёз, до пульса в горле? И главное — можно ли всё ещё надеяться? А если она просто друг? Если это встреча, как сотни других?Может быть, она из его прошлого? Или с его новой работы? Может, Симон просто… говорит. Просто сидит. Просто живёт. Без меня. Он сжал зубы.       Вечер становился тише. За углом затянул кто-то на гитаре — отрывок знакомой испанской песни. Он не понимал слов, но знал чувство. Это была песня о невозможной любви. О том, как люди проходят мимо друг друга, но сердце всё равно поворачивается следом.       Он вернулся в отель поздно. Медленно поднимался по лестнице, будто каждый шаг возвращал его не вверх, а обратно — туда, на кухню в их маленькой квартире, где они готовили яичницу посреди ночи. В кровать с серым пледом, где Симон ворочался, ворчал, что холодно, а потом прижимался ближе. В то утро, когда он уезжал, не сказав, что уезжает навсегда. Он бросил Симона в момент, когда тот был готов остаться. Он сказал: «Мне надо подумать», а имел в виду — «я выбираю корону». А теперь он стоял в комнате отеля с видом на море — и корона не весила абсолютно ничего.       Он вытащил телефон. Пролистал фотографии. Фотографий Симона у него нет. Он давно их удалил. Но некоторые фото — просто волны, чашки, клён у окна — всё ещё пахли им. Он открыл Инстаграм. Симон редко постил что-то личное.ьПоследнее — чёрно-белая фотография нотного стана и подпись: «Мы не выбираем, кого любим. Только то, что с этим делать.» Ему стало холодно. А вдруг… Симон всё-таки один? А вдруг это был только друг и подруга? А вдруг — если подойти, не говорить ничего резкого, просто быть — что-то ещё можно вернуть? Тихо. Осторожно. Почти неслышно.       Он лёг на постель, не включая свет. Уткнулся лицом в подушку. И впервые за долгое время — не плакал. Потому что внутри уже ничего не вытекало. Только надежда. Она, чёрт возьми, ещё жила. И это было одновременно невыносимо… и единственное, что держало его на плаву.       Надежда разбилась, как и тот самый плот, что его держал. Как его душа.       Она треснула — резко, звонко, как стекло, обронённое на плитку. Не с хрустом и не с трагическим эхом — а просто, буднично, как будто внутри уже не осталось ничего, кроме этого звона. Потому что Вильгельм увидел. Своими глазами.       Это был следующий вечер. Он не шёл специально — поклялся себе остаться в номере, читать, не срываться, не строить иллюзий. Но как всегда — вышел просто «на минуту». Подышать, пройтись, отогнать мысли. Повернул не туда. Или, наоборот, именно туда, куда вёл его страх. И вдруг — замер. Симон стоял на набережной, на низкой каменной стенке, облокотившись локтями, и рядом с ним — тот самый парень. Из бассейна. С тёмными вьющимися волосами, в чёрной майке, загорелый, уверенный. Он что-то сказал, Симон засмеялся, и в ту же секунду парень коснулся его щеки — почти играючи — и поцеловал его. Никакой тайны. Никакой неловкости. Это не был порыв. Это была привычка. Привязанность. Отношения. А Симон… не отстранился. Он закрыл глаза на долю секунды. Он принял этот поцелуй. И Вильгельм остался стоять, вцепившись в перила напротив, как будто если ослабит хватку — рухнет в себя. Как будто если сдвинется — всё окончательно закончится. Хотя разве нет? Разве это не уже конец?       Он не помнил, как вернулся. Как дошёл. Как открыл дверь. Как разделся. Только помнил, что сел на пол, оперевшись спиной о кровать, и смотрел на тень от занавески. Она качалась в вечернем свете. Туда-сюда. Как будто всё это — просто ветер. Просто движение. Не жизнь. Не любовь. Не то, что он только что потерял окончательно. Он думал, будет злость. Думал, будет ярость. На Симона. На себя. На весь этот сраный порядок мира. Но пришла только пустота. Глубокая, плотная. Она села рядом, как старая подруга, и заглянула в глаза. Он не плакал. Он просто сидел. Долго. Без мысли, без дыхания. А потом — в темноте номера — он произнёс вслух, почти шепотом:       — Ты любишь его?       И сам же ответил.       — Конечно… да.       И этого оказалось достаточно, чтобы стало по-настоящему больно. Потому что надежда — та, которую он холил, кормил воспоминаниями, поил взглядами через улицу, согревал музыкой и запахами из прошлого — умерла. И Вильгельм, может, даже не был к этому готов. А может… давно знал, что всё идёт именно сюда. Просто не хотел признавать. Потому что если Симон любит другого — то, может, уже никто и никогда не будет любить его так, как когда-то… он. И может быть, теперь — всё.

٭٭٭

      Вечер следующего дня выдался тихим. Небо было мягким, словно покрыто выцветшим шелком, и солнце, уходящее за горизонт, растекалось над морем размытым янтарём. Волны лениво шлёпались о песок. Людей на пляже становилось всё меньше — лишь редкие пары и шумный смех подростков у деревянного пирса.       Вильгельм снова шёл без цели. На этот раз — правда без цели. Он не искал Симона глазами. Он даже не думал о том, что может его встретить. Просто шагал босиком вдоль воды, пока мокрый песок не начал прилипать к щиколоткам, напоминая, что земля всё ещё держит его на себе.       Он почти уже повернул обратно, когда заметил знакомую фигуру, сидящую на низком, выцветшем лежаке чуть поодаль, ближе к пустой кофейне. Симон был один. Его ноги были закинуты на доску, а рядом стоял стакан с чем-то холодным и, похоже, сладким — вероятно, ванильное мороженое, расплывшееся от жары.       Он тоже заметил Вильгельма. Поднял взгляд и, на удивление, улыбнулся. Тихо. Без скрытых смыслов. Без защиты. Вильгельм кивнул. Сердце заколотилось, но он сделал шаг. Потом ещё один.       — Привет, — сказал он, подойдя ближе.       — Привет, — ответил Симон. — Хочешь присесть?       — Да… если можно.       Он опустился рядом. Не слишком близко, но и не на расстоянии незнакомца. Между ними был воздух, вечер, и всё, что когда-то было. Но это больше не давило. Это просто было.       — Тут красиво, — сказал Вильгельм, глядя на волны.       — Очень. Особенно в это время. Почти никого. Только шум.       Они замолчали. Молчание не резало, не тянуло. Оно было, как старое покрывало — немного потрёпанное, но родное.       Вильгельм осторожно посмотрел в сторону Симона — тот всё ещё смотрел на море. Под его глазами — лёгкая тень, волосы чуть влажные, видимо, он недавно купался. Такой же, как тогда. И совсем другой.       — Помнишь, — начал вдруг Симон, — как ты впервые попробовал мою пасту?       Вильгельм усмехнулся.       — Господи, да. Я чуть не сгорел от того перца.       — Потому что ты сам насыпал его туда!       — Потому что я хотел впечатлить тебя, — сказал он, глядя вперёд. — Хотел показать, что умею готовить. Хотя и не умел.       — Это было… мило.       — Это было катастрофой.       — И всё равно мило, — ответил Симон и чуть опустил голову, улыбнувшись в сторону.       На секунду — или чуть дольше — они снова были там. В той самой кухне. Скользкие плитки, перекидывание перчаток, смех. Обожжённый язык. Симон, протягивающий ложку с соусом. И Вильгельм, впервые подумавший: «Вот бы так было всегда.»       — Я… часто вспоминаю это, — сказал Вильгельм тихо.       — А я — как ты однажды пел в душевой. Настолько громко, что соседи хлопали в стену.       — Это была моя версия «Shallow».       — Это было очень плохо.       — Это была душа, Симон. Настоящая страсть.       Симон засмеялся. Легко, по-настоящему. И это засветилось в его глазах — искра, которую Вильгельм так боялся больше никогда не увидеть.       — Было много хорошего, — произнёс Вильгельм.       — Да. Очень много, — кивнул Симон. — Я ни о чём не жалею.       — Даже о том, как всё закончилось?       Симон задумался. Медленно покачал головой.       — Нет. Потому что, если бы не это… я бы не был сейчас собой.       Тишина снова легла между ними. Но теперь — тёплая. Как вечерний свет. Как прикосновение сквозь время. Не просьба вернуться. Не боль. Просто память. И благодарность.       — Спасибо тебе, Вилле, — вдруг сказал Симон. — За то, что тогда был. За то, что… учил меня верить, что меня можно любить.       Вильгельм сглотнул. Голос чуть дрогнул.       — А ты научил меня любить вообще. Без условий.       — Вот видишь, — Симон улыбнулся. — Мы были нужны друг другу. В то время.       — И, наверное, это… уже было целое чудо, да? Что у нас было.       — Да. Чудо.       И они просто сидели рядом. Двое, бывших когда-то всем друг для друга. Сейчас — просто люди, которые однажды любили, а позже и помнили. И это, как ни странно, было достаточно.       Симон окончательно замолчал. Он всё ещё улыбался, но как-то чуть тише, чуть глубже. Вильгельм смотрел на него — не отрываясь, не прячась, не выстраивая больше защит. Его взгляд блуждал: от глаз к скуле, от линии губ к ямочке на подбородке. Всё такое знакомое. Слишком знакомое. Слишком родное. И было в этом что-то… невозможное. Как будто он смотрел не на человека, а на жизнь, которую когда-то сам выпустил из рук. По нужде. По долгу. А теперь — просто смотрел. И не хотел отпускать снова.       — Я скучал, — сказал он. Тихо. Почти шёпотом, как будто это можно было произносить только в вечернем воздухе, между стрекотом сверчков и шепотом моря.       Симон чуть нахмурился. Вильгельм увидел, как он хотел что-то ответить — может, что-то лёгкое, ироничное, может, оборонительное. Но не смог. Потому что в следующее мгновение Вильгельм потянулся ближе. Не резко. Не так, как в фильмах — не рывком, не страстно. А медленно. Почти нежно. Как человек, который берёт в руки воспоминание. Который не знает, можно ли прикасаться — но хочет. Очень хочет.       Симон не отстранился. Он просто застыл. Как будто сам не знал, что делать. Глаза его были всё ещё открыты, когда губы Вильгельма слегка коснулись его губ. Просто касание. Как проба. Как вопрос.тКак дыхание между двумя воспоминаниями.       Губы Симона были мягкими, чуть солоноватыми от моря, чуть прохладными от мороженого. И Вильгельм сначала просто придержал их своими. Никакой поспешности. Он чувствовал, как Симон дышит. Как медленно его плечи поднимаются… и опускаются. И когда он уже почти хотел отстраниться — почувствовал движение. Симон сам ответил. Осторожно. Несмело. Как будто боялся — не поцелуя, а последствий. Его пальцы чуть коснулись руки Вильгельма. Не сильно, не цепляясь — просто уложились на запястье. Как точка контакта. Как разрешение. И тогда Вильгельм чуть наклонился ближе, глубже. Он ощутил, как Симон чуть приоткрыл губы. И всё, что когда-то было забыто, ушло прочь — а внутри осталась только память тела. Он не думал. Не анализировал. Просто целовал. С трепетом. С тоской. С чем-то невыносимо светлым. Так, словно всё, что он хотел сказать за полтора года — можно было вложить в этот миг.       Воздух вокруг них словно замер. Пляж почти опустел. Ветер еле заметно тронул волосы. Мир не вмешивался. Он просто оставил их в покое — хоть на секунду. Дал им ощутить это.       Когда они отстранились — оба дышали учащенно, прерывисто. Симон не отводил глаз. И не улыбался. Он просто смотрел. Долго. Глубоко. И в этих глазах было всё: тревога, страх, воспоминания, чувства — и что-то такое… что можно было бы назвать надеждой.       Вильгельм прошептал:       — Прости.       Но Симон только покачал головой.       — Ты всё ещё... умеешь это делать.       — Что?       — Поцелуи, которые ломают меня изнутри.       — Тогда… ты тоже всё ещё умеешь отвечать.       Симон тихо рассмеялся. Но не сказал ни да, ни нет. А Вильгельм не настаивал. Потому что знал: сейчас — это уже не воспоминание. Это — начало. Хрупкое. Ранимое. Но живое.       Он так думал. Он действительно верил — или хотел верить — что это было начало. Что этот поцелуй был не только воспоминанием, но и возможностью. Что чувства, хоть и запертые глубоко, все ещё могли вырасти вновь. Но всё рухнуло в одно короткое, тяжёлое мгновение. Симон отступил. Медленно, почти неуверенно, как будто сам не верил, что делает это. Он отвёл взгляд, облизнул губы — и Вильгельм заметил, как дрожат его пальцы.       — Я не должен был этого делать, — тихо сказал Симон, почти шепча.       — Что? — Вильгельм не сразу понял. Сердце билось слишком громко.       — Поцелуй. Всё это. — Симон глубоко вздохнул и снова посмотрел прямо в глаза. — Я в отношениях. Уже больше года. С Маркусом.       Он говорил это спокойно, но каждое слово отдавалось у Вильгельма внутри гулким звоном, как если бы кто-то разбивал стекло у него в груди. Осколки врезались в дыхание.       — Почему ты тогда… — он запнулся. — Почему ты мне ответил?       Симон отвернулся, провёл рукой по лицу.       — Потому что… — он выдохнул. — Потому что ты всё ещё часть меня, Вилле. Потому что я… — Он замолчал. Плечи его опустились. — Я скучал. Чёрт возьми, как же я скучал.       — Я тоже, — тихо сказал Вильгельм. — Я каждый день…       — Нет, — резко перебил Симон. — Не так. — Он посмотрел на него с болью, сдержанной, но остро ощутимой. — Я скучал так, что не мог дышать. Я каждый раз прокручивал твой голос в голове, когда просыпался. Я не мог включать музыку — вообще. Всё напоминало. Всё резало. Я закрывал глаза и видел нас. Помнишь, как мы пели в студии, как ты смотрел на меня после репетиций? Как гладил мою спину, когда я не мог уснуть? — Он судорожно втянул воздух. — А потом ты просто... выбрал корону. Без слов. Без шанса.       — Я не хотел… — начал Вильгельм, но Симон качнул головой.       — Я знаю. Я знаю, ты был между двух огней. Я понимаю это сейчас.       — Тогда почему…       — Потому что я устал ждать тебя, Вилле. — Симон прикусил губу, чтобы не дрогнуть. — Я почти год ненавидел себя за то, что всё ещё люблю тебя. Я уходил от людей, я избегал чувств. А потом… пришёл Маркус. Он не ты. Он не заставляет моё сердце биться в истерике. Но он держит меня. Он терпелив. Он уважает меня. Он был рядом, когда я больше всего в этом нуждался.       Вильгельм сжал губы. Голос не слушался.       — Ты его любишь?       Симон ответил не сразу. Он будто взвешивал: не ответ, а всю свою жизнь.       — Не так, как тебя. — Пауза. Ветер качнул сухую листву у ног. — Но... по-настоящему. Тихо. С благодарностью.       Вильгельм закрыл глаза. Тишина между ними была не выносима.       — Я не просил, чтобы ты ждал, — сказал он. — Но я всё ещё… — Он выдохнул. — Всё ещё люблю тебя. И это… не исчезло. Ничего не исчезло. Этот поцелуй…       Симон мягко, почти ласково, прервал:       — Это было про прошлое, Вилле. — Он опустил глаза. — Оно красивое. Честное. До сих пор болит. Но оно не может стать настоящим. Не сейчас.       — И никогда? — спросил Вильгельм почти шёпотом.       — Я не знаю, — ответил Симон честно. — Жизнь... она изменилась. Мы изменились. Я больше не тот парень, что ждал тебя дома, когда ты был на очередном мероприятии по обрезанию ленточки. За это время янаучился не ждать. Я... учусь быть счастливым. Пусть это счастье — не из песен. И не из тебя. — Он подсел ближе, медленно, и положил ладонь на руку Вильгельма. — Но ты был моим первым настоящим. И останешься частью меня, даже если мы никогда не будем вместе снова.       — А если…       — Не сейчас. Не так.       Они стояли молча. Два сердца. Две правды. Две дороги, что когда-то были одной, но теперь разошлись.       Симон мягко сжал его ладонь, а потом отпустил.       — Спасибо, что ты здесь.       И ушёл.       А Вильгельм остался. Один. Но уже не в пустоте. А с настоящей, живой болью. И с тем, что было настоящим разговором. Наконец.       Симон уходил медленно. Без драматизма, без обидного равнодушия. Просто шёл — ровной походкой, чуть опущенной головой, будто то, что они только что сказали друг другу, ещё гудело в груди. А Вильгельм стоял. Стоял, как будто его прибило к месту. Он должен был отпустить. Он сам сказал бы это кому-то другому: «Уважай его выбор, его отношения, его покой». Но сердце внутри кричало нечто совсем другое. Оно било в груди глухо, как в запертую дверь, в которой всё ещё была надежда.       Он не помнил, когда начал бежать. Тело сделало это за него. Ноги сами понесли.       Вильгельм добежал, как будто догонял самого себя — того, кого потерял в тот день, когда выбрал не любовь, а долг. И теперь, глядя на Симона, стоящего в отблесках уличного фонаря, он чувствовал, что дыхание у него сбивается не от бега, а от всего несказанного между ними. От боли. От надежды.       Он смог хоть немного выдохнуть только тогда, когда догнал Симона, схватив его за плечо.       — Симон, — выдохнул он. — Пожалуйста. Подожди.       Симон остановился. Обернулся. Его лицо было спокойным, уставшим — но под кожей таилась боль, ещё не успевшая стать шрамом. Они стояли в полуметре друг от друга, между ними — воздух, прошлое и тишина.       — Я не могу вот так… просто уйти, — начал Вильгельм. — Я думал, смогу. Но нет. Ты говоришь, что научился жить без меня, а я — только учусь жить с тем, что потерял тебя. Я не знаю, будет ли у нас шанс… но если ты хоть что-то…       Симон поднял руку. Не резко, мягко. Чтобы остановить. Его глаза были блестящими, но в голосе была сила — и невероятная, щемящая нежность.       — Вилле.       — Да?..       — Спасибо. За всё, что ты сказал. — Он замолчал, будто подбирая слова — точные, хрупкие. — Я не знаю, как всё будет. Я не могу обещать тебе, что всё изменится. Или что я всё брошу. — Он качнул головой. — Но я знаю другое. — Он сделал шаг ближе. Его голос стал тише, почти невесомым, и от этого ещё более настоящим: — Если это действительно судьба, и если мы действительно любим… то мы ещё встретимся. Обязательно. И будем вместе. Всю жизнь.       Сказав это, он слегка сжал его руку. Коротко. Осторожно. Как последний аккорд песни, которой когда-то принадлежали они оба. А потом — отпустил. И пошёл дальше. Уходя не от Вильгельма. А в будущее, в котором ещё мог быть он. Когда-нибудь.