II. Клинок опасен в умелых руках

      Вавилон давно не был таким шумным и погружённым в праздник. Размеренная жизнь остановилась на улицах и базарах, в питейных и храмах, когда стало известно о победе царевича Сана в Бактрии. Мятеж был подавлен, сатрап убит, а его войско разбито. Теперь у провинции новый правитель, преданный молодой советник царя, который будто щенок готов к любимым приказам своего господина, лишь бы его хвалили, как самую течную суку.              Именно это читает в письме Уён, когда сидит на балконе царских покоев. Заканчивает чтение, сворачивает свиток и подносит его к лицу, вдыхая аромат масел, которыми пользуется Сан. И вновь открывает письмо. Но шум с улиц не даёт ему успокоиться, погрузиться в чтение последнего письма из военного похода. Солнце ещё не высоко, а город уже сходит с ума. Первые воины начали прибывать, а значит скоро в город войдёт и сам царевич, в красном, расшитом золотом плаще, как и полагается победителю и сыну царя.              Долгий, почти девятимесячный поход завершился. Уён ждал этого момента больше, чем кто-либо во дворце. А потому сегодня всё должно быть идеально. Идеальный и чистый дворец, готовый встретить своего молодого господина. Идеальные покои с чистыми покрывалами и подушками, с любимыми винами и фруктами в шаговой доступности, наполненная купель, чтобы смыть дорожную пыль и расслабить мышцы. Идеальный сам Уён, намазанный маслами и готовый к тому, чтобы принять в себя член царевича. От этой мысли живот скручивает приятной тяжестью.              — Уён, — в балконных дверях появляется девушка, мягко склоняющая голову в приветственном жесте.              — Да, Статира? — Уён поднимается с мягкой тахты, заходя в прохладные покои, где вовсю трудятся варду, не поднимающие взгляда.              — Царь зовёт вас к себе. Говорит, что дело срочное.              — Тогда не будем заставлять его ждать.              Сердце слегка трепещет, пока Уён, накинув на голову платок, ступает босыми ногами по мраморному полу длинных коридоров. Каждая встреча с царём ощущается волнительно, но не опасливо. На него никогда не поднимали руку, никогда не обижали, не делали больно. Уён, которого оторвали от матери и привезли за тысячи стадиев от дома, всегда был залюблен и заласкан жителями дворца.              Но внутри всё обрывается, когда вместо царя его встречает высокая утончённая женщина на царском троне. Её чёрные глаза смотрят с надменностью, а её осанка горделива, хотя тяжёлые золотые украшения вот-вот переломят кости. Она поднимается, а Уён покорно опускается на колени перед своей царицей.              — Ты долго.              — Простите, моя царица, — Уён сгибается в поклоне сильнее, прикладываясь лбом к полу. Он слышит, как звенят десятки браслетов, подвесок, кольца. Женщина спускается к нему с небольшой возвышенности. — С утра я занят подготовкой покоев царевича.              — Не смей называть в моем присутствие это отродье царевичем, — голос холодеет и Уён чувствует, как собственная кровь застывает внутри. Он почти не дышит, когда видит чужие ноги и обувь рядом с собой. — То, что наш царь признал его своим сыном и одарил всеми полагающими к титулу привилегиями, не отменяет того, что его выносила в своём чреве рабыня.              — Д-да, моя царица…              — А потому прекращай заниматься ерундой. Сегодня ты будешь нужен в зале с гостями.              — Но…              — Смеешь перечить?! — носок туфли слегка нажимает на пальцы руки.              — Нет, госпожа.              — А потому делай, что велено. Трое моих людей слегли с отравлением. Вода в жару просто отвратительная… Найди на замену двух танцовщиц из гарема повелителя. И сам присоединись к ним.              — Царь приказал мне, чтобы эту ночь я провёл с ца… его сыном.              — А сейчас тебе приказывает царица! Не доводи меня. А то прикажу высечь и не посмотрю, что ты любимец. А к своему ненаглядному отправь кого-нибудь из гарема. Уверен, что одну ночь порознь вы переживёте.              Всего лишь один недолгий разговор портит настроение! Уён ведь так ждал встречи, крепких объятий, с ума сходил в течку без любимого альфы. А теперь ему говорят подождать ещё день. Это выше его сил… Но приказы царицы такие же беспрекословные, как и приказы самого царя. А потому Уён берёт себя в руки и отправляется в гарем, чтобы встретить его новых жителей и выбрать помощниц для вечера.       А в родных ярких стенах с самого утра переполох. Наложницы и наложники бегают туда-сюда, готовя себя и свои одеяния для пиршества, с надеждой в голосе говоря о мечтах, что царь вызовет их в покои. А кто-то, как Сонхва, занят совсем другим. Ему нужно уследить за всеми, всем поровну раздать поощрения в виде золота и украшений, подготовить покои для новых омег, которые уже прибыли во дворец.              — Как ты держишься? — вздыхает Уён, подбираясь к Сонхва со спины, чтобы обнять.              — С верой в то, что завтра будет легче.              — Ты уже видел их?              — Да… Они прекрасны, — улыбается кратко Сонхва и поворачивает голову, чтобы видеть лицо Уёна. Тот дует губы. — Но никто не будет прекраснее тебя в моих глазах.              И взгляд Уёна тут же светлеет, а губы расплываются в широкой улыбке. И Сонхва мягко треплет его по щеке. Может быть, они позволили бы себе поцелуй или что-то большее. Но их отвлекают подоспевшие из купальни незнакомые омеги. Дорожная пыль и пот смыты прохладной водой, кожа их сияет чистотой и маслами, но всё интимное и прекрасное прикрывают тонкие светлые ткани, в которые обернули молодых дев и юношей. Уён заинтересовано вытягивает шею, кусает губы от желания прикоснуться к ним.              — Откуда они? — спрашивает, подойдя к юным девам и юношам, разглядывая их исхудавшие лица и испуганные глаза.              — Из гарема сатрапа. Сан запретил их убивать, решив привезти сюда.              — Но их… немного, — удивляется Уён, поворачиваясь к Сонхва. — Я помню, как сатрап хвастался нашему господину, что его горем может посоперничать с царским.              И Сонхва застывает на месте и поворачивается в ответ. В его глазах тоска и боль. И Уён понимает всё без слов, чувствуя неприятное жжение в груди. Он совсем забыл о том, что миром правят альфы, которые временами могут быть настоящими животными.              — Часть царевич отдал своим солдатам, часть отдали на рынки. Часть погибла в пути. Это все, кто остался. А потому, — Сонхва поворачивается к другим обитателям гарема. Жизнь вокруг останавливается. — Относитесь к ним с уважением. И сделайте всё, чтобы они более не знали боли!              Слова Сонхва поддерживаются молитвами и хвалой. Уён только выдыхает шумно и подходит к следующей омеге. И удивлённо охает, когда тот оказывается выше и крупнее. Уён слегка поднимает голову, чтобы рассмотреть мягкие черты лица, пухлые губы, блестящие глаза и розовые щёки.              — Позволишь мне прикоснуться к тебе? — спрашивает Уён. И юноша перед ним робко кивает.              А омега оказывается приятно мягок. Изящная шея, крепкие плечи, длинные пальцы, на которых определённо любые кольца будут выглядеть шикарно. Грудь его приятно лежит в ладони, а пальцами так и хочется очерчивать тонкую талию, крупные бёдра и мягкий животик, который… Уён вдруг теряет всё зарождающееся возбуждение, когда понимает, что живот омеги не так мягок, как должен быть. А потому Уён сдёргивает тонкую накидку с тела, обнажая омегу. Он вновь касается живота и охает от ударившего по затылку осознания.              — Как твоё имя? — спрашивает полушёпотом Уён. И вдруг вздрагивает, когда чужая руку отталкивает его ладонь от живота.              — Его зовут Минги. И он плохо говорит на общем языке.              Уён поворачивается в сторону говорящего. Тот смотрит недовольно, почти сурово. Его влажные обрезанные волосы чуть вьются. Он сам крепко сложен, где-то даже проглядывают мелкие шрамы. В груди просыпается интерес к незнакомцу.              — А кто это такой бойкий? — усмехается Уён, пойдя ближе.              — Чонхо, — и смотрит с вызовом. Так гаремные наложники не смотрят. Открыто, без страха.              — И откуда ты, Чонхо? Не из гарема, ведь так?               — Из гарема. Поэтому я стою здесь, а не гнию в земле.              — А у тебя острый язык, — Уён чуть щурится, узнавая в парне себя. Знакомые искры, слова, за которые могут и высечь. Смелый. Уёну такие нравятся. А ещё такие нравятся Сану. — Вот ты сегодня отправишься к царевичу. Это великая честь и ты должен это понимать.              И Чонхо вдруг покорно опускает голову, удивляя Уёна сильнее. Но он не хочет думать о дурманящих мыслях, а потому отправляет Чонхо с евнухами для того, чтобы те подготовили его к вечеру.              — Ёсан, пойди ко мне, — подзывает Уён сидящего на подушках юношу. Тот будто сама грация поднимается с места, не идёт, а парит над полом.              — Да, Ву?              — Я вверяю этого юношу в твои руки, — и тянет к Ёсану Минги. Тот вздрагивает, краснеет обильно из-за чужого заинтересованного взгляда. И Уён вдруг ловит удивлённый взгляд Ёсана, когда тот пальцами нащупывает то, что нащупал он сам несколько минут назад. — Никто не должен узнать, пока я не решу, что делать. Храни его тайну как свою.              Ёсан кивает и поднимает мягкий взгляд на испуганного Минги, который мало понимает из чужих речей. И он охает, когда его плечо целуют и аккуратно ведут от открытого внутреннего дворика к личным комнатам.              — Ну, я же вижу, что ты хочешь к нему, — мурлычет Сонхва на ухо, когда все вопросы по новым наложникам решены.              — Она сказала…              — До пиршества ещё есть время. Сходи к нему. Я прикрою тебя. И пошлю за тобой Статиру или Ёсана, когда будет пора уйти.              Уён с довольным мычанием тянется к Сонхва, чтобы поцеловать его. Губы его мягкие и влажные. И слегка горькие. Кажется, он только вот-вот недавно сам вернулся из покоев Хонджуна. Слизывать его вкус, зная, что скоро поцелует Сана, невероятно горячо.              Когда Уён аккуратно и тихо проскальзывает за тяжёлые двери покоев Сана, то сердце начинает стучать сильнее. Потому что он видит, как по полу разбросаны одеяния, как подаренный венец небрежно оставлен на краю ложа, слышит, как за другими дверьми плещется вода. Уён поднимается на носочки, чтобы идти ещё тише. И оказавшись в купальне, он жестом просит всех прислужников выйти, забирает у них кувшины и подходит ближе к мраморной купели, опускаясь на колени. Он вливает горячую воду из кувшина в общую и наклоняется, чтобы поцеловать Сана за ухом. Тот сначала вздрагивает, но потом расслабляется, довольно подставляя шею для поцелуев. Тоже ждал и теперь хочет получить всего сполна.              — Мой господин, — шепчет довольно Уён, касаясь губами уха, мышц под кожей, линии челюсти и наконец губ. Мягких, немного солоноватых от пота, но таких желанных. — Я так ждал вас.              — Уён, — выдыхает шумно Сан и закидывает руку немного назад, чтобы сжать пальцами чужую шею. — Ты же знаешь, что в этих стенах ты можешь говорить со мной иначе.              — Котик, — тут же отзывается Уён. Губы с жадностью сжимают те, что напротив. — Я скучал по своему котику.              Сан вдруг перемещает руку с шеи на плечо и тянет на себя, вынуждая упасть в воду. Лёгкая, струящаяся ткань его костюма в момент становится мокрой и тяжёлой. Заплетённые волосы пушатся от воды, а макияж на лице слегка течёт. Но Уён выныривает и тут же усаживается на чужие обнажённые бёдра, чувствуя крепкий член ягодицами.              — Я думал, что ты будешь здесь, когда я приду. Я хотел бы взять тебя сразу же на подушках, в походном одеянии и с венцом на голове. Хотел бы грубо намотать твои волосы на кулак. Ты же так любишь это.              Уён стонет громко и голос его отражается от стен. Потому что вместе со словами крепкие руки очерчивают изгибы любимого тонкого тела, сильнее сжимая бёдра и талию. Хочется ответить, но с губ снова срываются лишь довольные всхлипы, потому что Сан лижет его шею, кусает, целует. Это невыносимо…              — Царица лишила меня радости встречи с тобой, — шепчет Уён, когда Сан поднимается с ним на руках и, развернувшись, укладывает омегу на мраморный пол купальни. Ладони грубо разводят коленки в стороны. Несколько движений пальцев внутри и Сан входит, удержав под бёдрами.              — Старая ведьма, — рычит в шею Сан, кусая сильнее. Его ступни всё ещё в воде и он прилагает все усилия, чтобы удержаться и не упасть на Уёна.              — Она ска-ах!-зала, что ты не царевич…              — Всё никак не смирится, что во мне течёт кровь богов.              И Уён верит в это, чувствует, когда спустя несколько толчков, Сан кончает в него. Внутри горячо и мокро, а в груди нет воздуха, будто он сейчас задохнётся от переизбытка ощущений. Сан дарует ему возможность дышать с поцелуями, будто он и есть настоящий бог.              — Надеюсь, что когда я вернусь с пиршества, ты будешь тут, — шепчет Сан на ухо Уёну, когда они вновь опускаются в воду.              — Не могу, прости, котик, — с разочарованием шепчет Уён. — Царица желает, чтобы я и ещё две наложницы твоего отца оставались сегодня с гостями дворца.              — Несправедливо…              — Я знаю, милый, — Уён тянется поцеловать Сана в щёку. — Но я пошлю к тебе юношу. Ты любишь таких.              — Каких?              — Дерзких.              И Сан чувствует, как внизу живота зарождается возбуждение вместе с интересом. Раз Уён уверен, то и он поверит.              А потому вечер проходит в томительном ожидании, которое скрашивают лишь вино и разговоры. Несколько раз приглашённые знатные господа и их чудесные спутники поднимают за Сана кубки, пьют за его победу и мощь. Несколько раз Сан восхваляет своего царя и царицу, как бы ему не было противно. От него ждут этого, а потому приходится играть.              Но самым приятным моментом вечера, конечно, является выступление Уёна и других омег гарема. Они используют в своём танце кинжалы, кружатся, завораживая всех вокруг себя. Никто не может оторвать взгляда от гибких тех, от их чарующих взглядов. И публика с удивлёнными и одобрительными возгласами сопровождает момент, когда Уён вдруг взбирается на колени к Сану и передаёт ему кинжал в зубы, держа его при этом собственными губами. Крепки ладони очерчивают бёдра, но не более. Сегодня не тот день, когда они могут позволить себе поддаться утехам прямо в залах дворца. А потому Уёна приходится отпустить, а кинжал оставить у себя.              Когда голова уже шумит от выпитого, разговоров и музыки, Сан покидает зал, желая уединиться в своих покоях. Было бы лучше, если с ним пошёл и Уён, но тот не имел права уйти, а Сан не желает, чтобы потом у его омеги были проблемы. Поэтому просит привести того юношу, которого для него выбрали. Не проходит и нескольких минут, как в дверь тихо стучат. Сан наливает себе вина, когда видит проскользнувшую по стене тень. А когда поворачивается, то обнаруживает перед собой очаровательного юношу.              В свете догорающих свечей видно, как его бронзовая кожа отливает золотым из-за того, что в масло для кожи добавили частички золота. Его отстриженные волосы блестят и убраны назад, открыв лоб и мягкие черты лица. Запястья украшены браслетами, а пальцы перстнями. На нём золота и камней больше, чем одежды. Потому что лишь бёдра прикрыты лёгкой полупрозрачной тканью.              Сан склоняет голову, рассматривая юношу и понимает, что тот хорошо сложен для обычной омеги. Крепкие плечи, грудь, талия и даже пресс. Нет мягкости, как у других омег. И может это действительно заинтересует. Не зря же Уён его выбрал.              — Я раньше не видел тебя, — тихо говорит Сан и укладывается на постель. — Но лицо твоё… Будто мы встречались. Во снах?              — Навряд ли, мой господин.              — Как твоё имя?              — Чонхо, — и кланяется в приветственном жесте. Но глаз так и не поднимает.              — Красиво имя… Любить ты умеешь также красиво? Покажешь?              Сан спрашивает скорее для приличия. Они оба понимают, что будет и чего хочет альфа. Он опускается с локтей на подушки, отставляя кубок. И чувствует телом, как перины проминаются под тяжестью чужого тела. Как Чонхо двигается на коленках ближе, как опускается на бёдра, двигаясь назад-вперёд, имитируя толчки. Своей позой зажимает руки к бёдрам и Сан, скованный, довольно стонет, чувствуя, как накатывает возбуждения. Пальцы у юноши сухие и ловкие. Они развязывают завязки на одеяниях, оголяя грудь. Губы касаются кожи на шее, где бьётся пульс, и ниже, обводя языком соски и тут же прикусывая.              — М-м, Уён оказался прав. Ты дерзок.              — Потому что имею на это право, убийца.              Всё происходит за мгновения. Сан чувствует, как чужая ладонь вытаскивает из-за пояса кинжал и как вдруг лезвие тут же оказывается у шеи, под самым подбородком. Приходится вдавить макушку в подушку, чтобы не лишить себя жизни. Взгляд мечется по лицу напротив и Сан впервые видит чужие глаза. В них столько боли и злобы, что во рту сохнет.              — Ты даже не узнал меня, — шипит Чонхо, сжимая пальцами другой руки мужское плечо. На коже точно останутся следы от ногтей. — А я тебя навсегда запомнил… Того, кто разрушил мою жизнь по собственной прихоти.              — Я не…              — Лежать! — Чонхо вдруг наотмашь бьёт по лицу, разбивая губы Сана. — Я и так знаю, что ты скажешь. Что ты лишь воин, что лишь выполнял приказ отца и тебе не приносит никакого удовольствия война. Но я видел твои глаза! В них плескалась сама Тиамат!              — Кто ты? — хрипит Сан. — Меня ты знаешь, а я тебя вспомнить не могу, за что прошу прощение.              — Я — Чонхо. Сын сатрапа, которого ты приказал обезглавить. Что, удивлён? — и наклоняется ниже. Носы практически соприкасаются. — Твои воины были так пьяны, что не смогли ничего объяснить извозчикам. И вместо того, чтобы посадить меня в отдельную клетку, они затолкали меня к наложникам.              И Чонхо отстраняется, чтобы вновь хлестануть по лицу Сана.              — Это за Минги. За испуганного Минги, который забился в угол и видел своими глазами, как вы убивали моего отца. За то, что твои генералы надругались над ним.              — Я не приказывал этого! Я сказал защищать его! Его и других обитателей гарема, — Сан дёргает головой и тут же падает обратно, потому что лезвие ранит кожу. Несколько капель крови стекают вниз.              — А ведь он так юн и знал только моего отца.              Сан рыкает, выдыхает шумно. Ситуация накаляется, становится неконтролируемой. А потому он пытается собраться с мыслями, подавить чужую волю своими феромонами. Но взгляд напротив не туманится, а только звереет. Чонхо усмехается и перемещает вторую руку под ладонь с кинжалом, чуть придушивая.              — Я — гамма. На меня феромон альфы действует слабо.              И тут Сан понимает, что ему вряд ли помогут даже боги. Он не уследил за действиями своих подчиненных, и кара настигла его. Но сдаваться ей просто так Сан не собирается. Двигается резче, пытаясь скинуть с себя Чонхо, но тот давит сильнее, вжимая шею в подушку. И перед глазами начинает плыть расписанный потолок, а руки слабеют.              — Это глупость, Чонхо, — слышится откуда-то со стороны знакомый голос. Сан перевод взгляд во тьму, но ничего не может разглядеть из-за собравшихся в глазах слёз. Чувствует лишь, как к ним подбираются ближе. — Убьёшь его, и завтра тебя повесят.              С губ Сана срывается облегчённый вздох. Это Уён. Его милый Уён.              Уён же, забравшись на ложе, подбирается к Чонхо со спины, обнимая. Его феромоны отдают сладостью. И они не давят, как делал это Сан со своими. Они нежно окутывают Чонхо, медленно погружая его в тепло. Уён касается мягко целует позвонки, гладит шею, трётся щекой о плечо. Делает всё, чтобы Чонхо расслабился.              — Он — царевич, пусть и глупый альфа, — нашёптывает Уён. Одна из его рук опускается с плеча на талию, а потом на живот. Чонхо — гамма, но и на него действуют омежьи хитрости. — Ты не должен опускаться до его уровня. Ты должен быть защитником.              — Он не заслужил жизни!              Однако, несмотря на резкость слов, хватка на кинжале ослабевает, как и на чужой шее. Чонхо постепенно расслабляется, теряя бдительность.              — Но будет лучше, если ты уберешь кинжал? Кажется тот юноша, Минги… Он дорог тебе, ведь так? И мы оба знаем его тайну. На нём отыграются, если ты не отпустишь царевича.              — Не приплетай его сюда, — Чонхо поворачивает голову в сторону Уёна. И тот вдруг чмокает губами нос.              — Я же сказал, что помогу ему. Но для этого нужно, чтобы и ты остался жив. Чтобы все остались живы.              Чонхо смотрит несколько мгновений в глаза напротив, а потом резко откидывает кинжал на пол. Уён ласково похлопывает Чонхо по бедру и, перекатившись, тянет за собой и укладывает голову себе на грудь. Сан резко поднимается, трёт шею, чувствуя, как рана начинает чесаться. Но он не трогает её, а только поднимается, выпивая вина сразу из кувшина. Ещё никогда он не был так близок к смерти, как сегодня.              — Ты хорошая гамма, — ласково убаюкивает Уён, поглаживая Чонхо по спине и плечам. Сан улавливает тихие всхлипы. В груди вдруг всё сжимается. — Просто многое на тебя навалилось. А он — плохой альфа. Не спросил, не помог. Ещё поди пытался феромонами тебя сбить.              В ласковых объятьях становится тепло и Чонхо сжимается сильнее, плачет громче. Он не оплакивал мёртвого отца, он не плакал, пока их везли по узким тропинкам, он не плакал, когда умирали знакомые ему омеги, не плакал, когда их измождённых притащили во дворец. А сейчас сдержаться не смог. Его трясёт и хочется спрятаться, чтобы кто-то другой решил за него все проблемы. Но больше некому их решать…              — Ну, ничего, — приговаривает Уён, целуя мягко Чонхо в лоб. — Он ещё приползёт к тебе извиняться. Он станет хорошим альфой. Ведь так?              Сан понимает, что Уён обращается к нему, а потому оборачивается к ним. Подходит ближе несмело и останавливается, когда видит всё ещё озлобленный взгляд. Только присаживается на край. И старается не давить феромонами, а аккуратно вплетает их в уёновы.              — Конечно. Я буду послушным и хорошим.              И ловит после одобрительную улыбку Уёна. Чонхо засыпает мгновенно, когда понимает, что ему больше ничего не угрожает. И Сан вдруг видит, как Уён смотрит на него спящего. Ещё ни на кого другого он так не смотрел. Если только на Сана.              — О каком Минги вы говорили? — интересуется Сан, когда они с Уёном выходят на балкон.              — Новенький омега в гареме, — тяжело вздыхает Сан. — Кажется, он ждёт ребёнка.              — Если это мои генералы… Я подвешу их за яйца.              — Это меньшее из зол, — Уён поворачивается к Сану лицом, хмурится заметно. — Потому что это может быть сын убитого сатрапа. Тогда ни юноше, ни ребёнку внутри него не жить.              — Как и Чонхо.              — Мы будем молчать. Для всех он останется лишь гаремным мальчиком. А насчёт Минги… Придётся сказать Сонхва. И мы что-нибудь придумаем.              Сан только кивает и обращает свой взор к городу. Тишина наконец-то накрыла Вавилон. И сон будет сегодня спокойным. И Сан уверен, что завтра он проснётся. Ведь с ним будет Уён, а значит бояться нечего.