Теплее снега

      Было холодно. Пар вырывался из приоткрытого рта, зубы стучали друг об друга, но Сакамото старался расслабиться: дрожь получалась вязкой, навязчивой, страдающей от отсутствия концентрации. Откровенно говоря, было паршивое утро, а отвратительное желание выбиться в люди стало последней каплей. Отчаянные попытки не сорваться оказались провальными: он лежал на голой земле перед каким-то жилым домом в очередном дворе, проваливался в зыбкий снег, раздражавший кожу до неприятных покраснений. Бормоча о смертельной опасности и жажде крови, что и не думала угасать, он едва ли обратил внимание на того, кто часто портит ему жизнь, — неглубокий сон. — Ты опять на земле валяешься? Не ожидал, что ты снова будешь такой фигнёй страдать! — Нагумо присаживается рядом, поправляя очередное новомодное и непрактичное пальто, которое быстро меняет оттенок на более тёмный — впитывает в себя влагу, теряет в качестве, но ему, как всегда, всё равно. Ещё купит. Йоичи достаёт из кармана пачку не таких уж и дорогих сигарет, устало поднося фильтр к губам. — Нравится смотреть на темень? Здесь звёзд не видно, глупый. Мало того, что мозги себе последние отморозишь, так ещё и зрения уже лишаешься! — А мне не они нужны. Я просто… немного захотел отдохнуть. — Спасибо, хоть лёг не на проезжей части, Таро!       Йоичи мурлычет себе под нос, уставившись на вычищенные до блеска носки ботинок. Он пару раз хрустит плечевым суставом, роется в карманах пальто, чтобы достать промокшие спички и выкинуть их, заставив затеряться в снегу. Сакамото протягивает ему приготовленную заранее зажигалку с наполненным газом и слегка касается чужих пальцев. Тёплые. Нагумо хмыкает, трёт покрасневший кончик носа и откидывается на снег тоже, безразлично поднося огниво к фильтру. Закуривает. Затягивает дым. Выпускает через нос. Не так изящно, как это делает Акао, но всё же есть в этом и изящество, и своё очарование. Незримое, надоевшее за несколько лет, проведённых вместе. — Рион нас убьёт… Эх… Будет ворчать, что опять без неё ушли прогуляться, оставили разбираться с отчётами… Хочешь, я дам тебе сигаретку, дорогуша? Пассивное курение убивает быстрее, ты знал?       Нагумо ухмыляется, трёт растрёпанную чёлку, сравнивая длину неровно постриженных тёмных прядей. Самостоятельно, у зеркала. Таро знает, потому что видел лично — и дрожащие пальцы Йоичи, и его уставший взгляд, и полную неспособность идти к парикмахеру за очередным обновлением. Тоже устаёт, но маскируется безупречно. — … Нашёл, у кого спрашивать. Вы сами устраиваете вокруг меня эти хороводы. — А я и не спрашивал! Просто так, из вежливости. Надо же учиться, как у заказчиков выходные клянчить.       Сакамото дышит белым пеплом, спускающимся с небес. В рай для убийц он не верил, как и в божье провидение — всё равно смерть наступит рано или поздно. Зачем ему пытаться отсрочить неизбежное, будучи убийцей по заказу? Он отрывает взгляд от неба и переводит его на Нагумо: его волосы небрежно тяжелеют от влаги, от снега, излучая приятный глазу контраст. Йоичи и впрямь забавен. Сакамото может поставить не один миллион йен, чтобы подтвердить — через десяток лет он останется таким же распиздяем, как и сейчас. — Мы уже давно знаем друг друга, и ты действительно хочешь, чтобы я поверил в твои россказни о вежливости? Я всё замечаю, Йоичи, я не настолько дерево, о котором вы с Акао шушукаетесь по вечерам, — он бессильно вздыхает и отдаётся всего себя прохладной среде, далёкому гулу машин, идущему со стороны дороги, находящейся в десятках метров от них. Таро не нужно думать прямо сейчас. Он хочет раствориться во всём этом. Убийства совсем вымотали, забрав с собой маленькое желание пожить ради себя чуточку подольше. — Э? А первое время ты верил… — Йоичи тоже поворачивается к Сакамото и плавно убирает у него прядь с глаз. Его извечная идеальная ухмылка — сейчас лишь дрожь на губах и отвратительная нежность, которой никогда и не было возможности заметить. До скрипа зубов неряшлив и прекрасен.       Смесь интереса и глухого напряжения наполняет тело Таро, и он позволяет себе глубже уткнуться щекой в снег, не отводя взгляда от чужих, тёмных, по-зимнему глубоких и одиноких глаз. — Ждёшь воспаления лицевого нерва? Могу устроить и просто так, — Нагумо недовольно щёлкает Сакамото по лбу и заботливо отряхивает с лица ледяную крошку, которая не успела раствориться после контакта с горячей кожей. — Ты мог попросить. — Думаю, это у тебя уже воспаление хитрости началось, — Таро зевает, но от прикосновений не уходит. — Я просто любуюсь. Ты должен мне четыре тысячи йен, помнишь? Я тебе сказал, что сегодня будет снег, а ты не верил. — Ох уж эта сделка, Таро! Она была глупой, блин! Может, тебе в ассоциацию податься? Будешь погоду угадывать — вместо той странной гадалки, а? — Надо прогнозы смотреть, Йоичи. И не переводи тему.       Они смотрят друг другу в глаза, без привычных усмешек, без улыбок. Просто чёрная темнота вглядывается в пустынную бездну. —… Тебе было бы легче, если бы Ассоциации не существовало? Если бы киллеров не существовало?.. — Нагумо хочет спросить что-то ещё, но замирает, с приоткрытым ртом. Пар выходит и из его рта тоже — оба живые, оба задумчивые. Сакамото чувствует тёплую щекотку дыхания на носу. — Не знаю. Я не могу думать об этом… Просто, наверное… Я бы не смог с тобой познакомиться, если бы профессиональных киллеров не было. И с Рион тоже. Мы были бы в максимально разных сферах жизни — Акао проверяла бы табак на себе, а ты был бы актёром. — Ох, так ты переживаешь только из-за этого? Если бы великий Сакамото Таро не встретил такого милашку как-… А в прочем, почему ты не сказал, кем был бы ты? — Йоичи, я просто не знаю другой жизни — без убийств, без киллеров, без миссий и крови. Но я знаю одно — ради дорогого мне человека, который попросил бы уйти — я бы ушёл, не задумываясь. — А если бы это был я? Тот, кто попросит тебя уйти? — Избавиться от меня хочешь, Йоичи? — Ответь. Это важно, — голос Нагумо незнакомо серьёзен, покрыт корочкой хрипотцы, как будто он уже заболел. Позже нужно выпить горячее саке, чтобы согреться и не заболеть… — Я бы ушёл. — Если бы попросил остаться? — … Я бы остался.       Нагумо отвернулся и слегка приподнял уголки губ в полуулыбке. Он выдохнул большое облако дыма, вглядываясь в крошечные снежинки, неспешно опускавшиеся на чужие длинные ресницы. — Не обмани только… — прошептал Йоичи, вынимая недокуренную сигарету изо рта. Та пылала крошечным огоньком, отражаясь в глубоких глазах, уставших от стресса и бессонницы.       Снег впивался в уши и затекал за ворот, и это казалось справедливым. Живым. Возможно, самым честным наказанием за всё то, что они творили — лечь на остывающую землю, зарыться спиной в ледяное дыхание улицы, а лбом почти коснуться виска другого. Пальцы не двигались, язык немел, но рядом было оно — живое, горячее, с дерзким голосом и угольными ресницами.       Сакамото смотрит в небо чаще, чем на землю, но чувствует напряжение, сквозящее в каждом движении — слишком близко и зримо, от которого можно только утонуть, погрязнув в снеге, чем выплыть на берег надежд. Пахнет сигаретами, влажной землёй, очередной новой брендовой вещью. Таро всегда казалось, что у Нагумо проблемы с тратой денег — он тратит, не задумываясь, а потом берёт в долг у Рион «под проценты» и с клятвенным обещанием «вернуть после следующей миссии». И возвращает — любимыми сигаретами, но не помятыми купюрами.       Небо в этот раз кажется Таро пустым, ненастоящим — звёздная пыль не сверкает на тёмной глади, и только уличные фонари немного касаются их тел. Не более. — Ты дрожишь, Йоичи, — он говорит тихо, даже не шевеля губами. Холод ли или волнение пронзает их так сильно, что на другое просто не хватает сил. — Или это я? — Это ты, конечно. А я просто греюсь, — Нагумо отвечает так же тихо, боясь нарушить то хрупкое, стеклянное нечто, что есть между ними. — … Хотя, ты уже замёрз. Пойдём? Скоро последний поезд должен уйти — я не хочу бегать по крышам как угорелый! Мы не спринтеры, знаешь ли.       Йоичи поворачивается слегка и отбрасывает недокуренный огонёк сигареты в сторону. Жмётся ближе, пока подбородок не касается чужого плеча. И тогда Сакамото прижимается первым — лбом к уху, несмело, но с привычной настороженностью. Как будто человек, заменивший ему семью, может держать под пальто ствол. О, он у него есть, но патроны кончились. Нагумо чувствует дыхание, согревающее и ласково обдувающее ушную раковину, лишь дышит ровнее и медленнее, обволакивая воздухом их общую линию жизни, скреплённую кровью и потом виновных и убитых ими людей. — Успеем… Ещё есть где-то полчаса… — Сакамото криво усмехается, прикрывая глаза. — Или ты хочешь сбежать от меня побыстрее? Не ожидал такой честности, Нагумо.       Поцелуй случается скомканно, внезапно, не как событие. Он просто случается, как снежинка на щёку — так должно было случиться ещё раньше, но почему-то избегалось всеми способами. Йоичи наклоняется, держа уголок губ сомкнутым — в нём нет пошлости, нет жадности, даже нет отчаяния. Только детская нерешительность, будто он целует впервые, хотя оба знают, что это никогда не будет правдой. А Таро отвечает — напряжённо, выученно, словно по учебникам со скучным жанром «романтика», будто вспоминая, как это вообще делают люди, когда они не в бронежилетах и не покрыты с ног до головы кровью. Его губы мягкие, но чужие даже себе — и он боится их предать. По лбу стекает капля пота. Между ними уже неконтролируемый жар, тепло, от которого почти больно.       Второй поцелуй не нежнее, но ближе настолько, что оба задыхаются от ощущения крови на неловко прокусанных губах. Йоичи отпускает себя сильнее, уголки губ изломанно тянутся в жадной потребности влиться в кожу, а ладонь ложится на грудь Сакамото, проверяя, бьётся ли сердце. У таких, как Таро, сердца не водилось вовсе, либо оно было столь крошечным и бесчувственным, что было легче спрятать его под мышцами и забыть, что оно может биться даже у таких, как он.       И тогда Нагумо отстраняется, ненадолго. Просто чтобы сказать: — Знал бы ты, как ты целуешься, Таро-чан. — Странно? — Будто я умираю при жизни и снова оживаю при смерти.       Они не смеются. Они просто лежат дальше, высчитывая в головах минуты до отправки поезда, пока снег впитывает их дыхание, образуя из снега силуэты двух поломанных ангелов, пока сквозь одежду пробирается холод. Но теперь им не холодно и не одиноко.       Они не чувствовали тогда даже того, что лежали слишком близко, согретые друг от друга теплом холода. Чувства морозились вместе с телом, дыхание смешивалось в новых поцелуях, которые заставляли кожу губ опухать в болезненной ласке, оголяя нечто более глубокое, нежели обыденный разговор двух убийц, собирающихся в общежитие. — Жаль, что ты не любишь сдерживать обещания, Сакамото-чан, — не повзрослевший ни на грамм Нагумо улыбается широко, неправильно счастливо, направляя пистолет прямо в голову потолстевшего Таро. — Если бы ты нашёл кого-то близкого душе, то тоже бы ушёл. — Нет! Я хотел, чтобы это был ты! — рука дрожит, когда Нагумо рявкает, но Сакамото продолжает читать газету. Словно семейная жизнь высосала у него все чувства к Йоичи. Как и смерть Рион сжала руки на трахее у самого Нагумо. — Мы не знаем, что произойдёт завтра или послезавтра. Я никогда не был пророком. — Та плевать мне… Уже да, — Йоичи разводит пустыми руками в стороны, пока пистолет лежит в кобуре, словно и был там последние несколько минут. — На тебя объявили охоту. Будь осторожен. Один миллиард за твою головушку — и все бедные малыши в округе, да и не только, полезут на тебя. — Беспокойся лучше за себя, Нагумо. У тебя это отлично выходило.       Нагумо ничего не ответит, лишь выйдет из крошечного магазинчика в центре улицы, осторожно прикрыв за собой дверь. Улыбки на его губах не будет в этот момент. Только глубокая печать морских вод, потопивших не одну корабельную трюму, останется печалью после бури, оставшаяся одна.