Прошу, не читай мои мысли

Озвучивать то, что думаешь — верх бескультурья. Джисон об этом знал с самого раннего детства, ведь в полном беспокойств и звуков мире, где даже мысли не являются чем-то сокровенным и собственным, а слышны абсолютно каждому, самое ценное сокровище — тишина. Об этом говорили все: самая красивая на свете джисонова мама, серьезный отец, старый господин Ким — его учитель, и даже нянечка Соен. В десять лет это казалось не таким уж сложным правилом. В одиночестве думай себе сколько влезет, хоть весь мир передумай! Если задумался, не подходи ни к кому ближе двух метров (это примерно восемь джисоновых шагов), ведь врываться своими мыслями в чужой эфир — бестактно, вдруг человек тоже о чем-то думал или слушал внутренний покой, и тут вдруг ты со своими мыслями, совсем не к месту! Два метра — расстояние безопасное. Словно большой мыльный пузырь вокруг человека — если не пересекать эту границу, то и чужие мысли не будут жужжать в голове, как старое радио. Поэтому взрослые всех детей старались сразу научить искать внутренний покой, умение не думать так, чтобы слышали остальные, для этого даже выделяли специальные уроки, которые Джисон не очень любит, потому что искренне их не понимает. Старый учитель Ким, которого родители Джисона к нему приставили, все без конца талдычил, чтобы Джисон контролировал свое сознание, что мысли должны оставаться тончайшими образами где-то на краю этого сознания, такими тихими, чтобы никто не услышал, и что рассыпают свои мысли по чужим головам только невежды. А Джисону как прикажете проверять, получилось это у него или нет? Детские мысли беззвучны для остальных. Человек обретает голос сознания только в течение двух недель после девятнадцатого дня рождения. Так определяется совершеннолетие. Когда Минхо обрел голос сознания, Джисону едва исполнилось семнадцать. У Джисона от Минхо никогда не было секретов. Ближе Минхо у него никого нет. Он самый близкий. Джисон рассказывал ему обо всех своих победах и неудачах, увлечениях, обидах, первых своих отношениях с миленькой девочкой в их школе, первом украденном у отца из кабинета стакане виски. В целом — все. И он правда считал, что у Минхо от Джисона тоже никогда не должно быть секретов. У истинной дружбы все секреты общие. Да и что за слово такое детское — "секрет"? У них с Минхо все Тайны должны быть на двоих. Ему было до жути любопытно узнать, как будут звучать мысли Минхо в его голове. Так же, как его голос или как голос Джисона? Будут ли ощущения отличаться? Ведь одно дело, когда ты слышишь человека собственными ушами, и совсем другое, когда его слова просто рождаются где-то внутри тебя. Все это казалось сказкой. О том, что мысли звучат, Джисон знал, но никогда чужие не слышал, а было очень любопытно. Минхо должен был это понять! Вот только Минхо не посчитал идею такой же восхитительной, какой ее видел Джисон. Он удивленно рассмеялся пылкой просьбе перестать контролировать сознание и дать себя послушать и отказался. — Это ведь личное, Джисон. Все, что ты хочешь знать, я тебе и так расскажу, ты только спроси. А мысли... Мысли мы не можем полностью контролировать, Хани, их можно только заглушить. — ворковал Минхо, глядя ему в глаза с какой-то подозрительной нежностью, пока они лежали рядом под тенью старого дуба в саду у родителей Джисона. — Какие-то вещи, бывает, ты не хочешь, чтобы кто-то кроме тебя знал. А что-то, предположим, ты сам никогда не хотел бы услышать. — А у тебя есть что-то, что ты хочешь, чтобы я никогда не узнал? — Конечно! Как ты переживешь, если в мои мысли случайно просочится правда о том, что ты приемный? В целом, Джисон тогда обиделся на несерьезность Минхо, и на тот факт, что он не захотел ему открыться. А через год вдруг понял его великие слова о том, что иногда не хочется, чтобы кто-то услышал что-то определенное. В середине своего восемнадцатого года жизни Джисон совершил огромную, невероятную ошибку. Родители тогда отправились на какую-то важную деловую встречу, взяв молодого наследника корпорации Хан с собой. Сам вечер был привычно скучным, наполненным церемониями, навязанными знакомствами, крохотными канапе и негромкой, неторопливой живой музыкой. Джисон стоял, наблюдая течение воды искусственного водопада, находившегося недалеко от выхода к балконам. Родители были заняты переговорами с японскими партнерами уже около сорока минут, и сначала Джисон старательно находился рядом, кротко улыбаясь и впитывая важную информацию, но потом так устал от нескончаемых цифр и стратегий, что вежливо откланялся подышать. Крохотные водяные искры отскакивали от поверхности воды, приземляясь на его щеки и прикрытые веки, освежая и возвращая к жизни, когда он почувствовал, как ему на талию опустилась чья-то ладонь. Джисон вдыхает удивленно, автоматически оборачиваясь и отступая на шаг, но недостаточно далеко, чтобы выпутаться из мягкой хватки. — Добрый вечер, Джисон. — глаза Минхо сияют, отражая блики заходящего солнца, а на щеках играет нежный румянец, оправданный бокалом шампанского в его руке. — О Господи, Минхо! — голос Джисона в ответ звучит взволнованным полушепотом. Он скучал по нему. Скучал безумно. Восемь месяцев назад Минхо уехал во Францию для обучения и одновременной работы над открытием там филиала компании его родителей. С тех пор они не виделись, и даже переписки стали редким явлением, из-за загруженности друга. Да Джисон и сегодня не ждал его увидеть. — Сюрприз. Пойдем на балкон? Поговорим немного. — спокойный голос Минхо обжигает скулу, когда он наклоняется ближе, чтобы не перекрикивать музыку. Так обычно для них, и так непривычно после долгого перерыва. На балконе они стоят рядом, почти плечом к плечу. Джисон соскучился. Он много спрашивает и много слушает, слушает истории Минхо о Париже, о Сене, о прованских винах, крысах, масонах, обо всем, с чем он там успел столкнуться. Слушает и смотрит на Минхо. Теплые закатные лучи золотят его кожу, играют в волосах, красиво уложенных набок, путаются в переплетениях белоснежной рубашки, обтянувшей широкие плечи, и явившей себя миру, когда Минхо, сняв пиджак, перекинул его через стеклянную ограду балкона, оставляя там висеть. Джисон смотрит на него, и впервые видит не друга детства, с которым они когда-то давно пачкали об траву колени, катаясь по ней в очередной драке, вызванной тупейшей, по мнению Джисона, шуткой Минхо, а молодого, красивого дельца, взрослого и осмысленного, статного, успешного. Это странно неожиданно. Минхо спрашивает о нем, и Джисон говорит, что приходит в голову, вываливая на него все, что вспоминается, важное или нет, просто делится, наверстывает упущенное. Минхо смеется своим высоким теплым смехом и говорит совершенно невинное: — Я так по этому скучал... И глупое, глупое джисоново сердце пропускает удар. Он вдруг смущается совсем нелепо, замолкает, глядя на парня напротив и пытается осознать случившееся. Кажется, у него только что екнуло сердце. Кажется, он смущен! Кажется, он немного краснеет, и это, вообще-то, позорно. Кажется, он только что... Нашел Минхо привлекательным. Джисон считает, что это наваждение. Вечером, лежа в кровати, он тщательно себя анализирует. Друг ли ему Минхо? Да, это не изменилось. Красивый ли он? Ну, объективно, да, но вообще-то, разве Джисон не считал Хван Йеджи красивой? Вроде тоже да. Хотелось бы ему поцеловать Йеджи? Да. А Минхо? Кажется, нет. Неделю спустя, когда Минхо приходит к ним на ужин, Джисон понимает, что, кажется, да. И это очень, очень нехорошо. Поскольку Джисон себя никогда не приписывал к числу людей, которые хотят скоропостижно умереть от стыда или горя, этот замечательный факт он решил оставить своей личной тайной. Поначалу ему казалось, что она станет тяжелым грузом на его шее, а их дружба прекратится из-за постоянных самобичеваний Джисона на тему влюбленности в лучшего друга, но время шло, с Минхо было так же комфортно как и все годы до этого, в целом, кроме навязчивых романтических мыслей, периодически появляющихся в его голове, жизнь не изменилась. И ему стало спокойнее, он смирился. Одно дело иметь в голове непозволительные, пусть и самые невинные мысли, и совсем другое — воплощать их в жизнь. Минхо говорил, что мысли нельзя полностью контролировать, только заглушать. А раз он не позволяет себе ничего, то получается, что все в порядке, ведь в реальности от его крохотных желаний никто не страдает. Возможно, однажды его сердце успокоится, и перестанет метаться в грудной клетке от зрительного контакта с Минхо, а пока он просто притворится, что этого не происходит. На девятнадцатый день рождения Джисона родители собирают дома большой банкет. Множество гостей, еда, алкоголь, бальная зона для элиты, предпочитающей не стоять на месте под музыку. Джисон может слышать ее из своей комнаты. Родители как всегда выбрали лучшее, музыканты играют замечательно, но спускаться вниз все равно не хочется, слишком шумно и многолюдно. Совсем не так, как Джисон любит. Он последний раз заглядывает в зеркало, одергивая рукав смокинга, и поправляя тонкую булавку из белого золота с аккуратным голубым топазом на уголке воротника рубашки. Подарок безумно дорогой, но Джисону льстит не это. Ему льстит внимание, льстит, что булавка была подарена Минхо, и делалась под него на заказ. Они друзья, они коллеги, будущие партнеры по бизнесу, если Джисон все же наследует корпорацию, но в этом подарке ему мерещится нечто большее, чем перечисленный ряд причин. И Джисону хочется, очень хочется, ему нужно, чтобы Минхо увидел булавку на нем сегодня. Джисон спускается неспешно по ступеням, окидывая взглядом полный зал людей, и не сразу, но выхватывает из толпы силуэт друга, сразу направляясь к нему. К сожалению, ему совсем не удается миновать толпу так быстро, как хотелось бы, приходится постоянно останавливаться, принимая поздравления от друзей и коллег его родителей, имен половины из которых Джисон не знает. У одной из таких компаний он застревает надолго, вынужденный поддерживать светскую беседу, принимать пожелания, и выслушивать, непонятно зачем сюда приплетенные стратегии развития компании. За спиной раздается спасительный голос. — Господин Хан... — спокойно произносит Минхо, идеально вписываясь в образ бизнес-богемы, коей он на самом деле и являлся. Джисон старается не выглядеть так, словно к нему спустился спасательный вертолет после трех лет жизни на необитаемом острове. — Господа, прошу меня простить. — вежливо откланивается Джисон, разворачиваясь и встречаясь взглядом с Минхо. — Господин Ли... — Поздравляю Вас с совершеннолетием. Пусть сегодняшний день ознаменует начало Вашего процветания. — продолжает Минхо на грани искренности и легкого издевательства. Они вместе идут в конец зала за столик к Йеджи. — Пока это всего лишь формальное совершеннолетие, господин Ли, и Вам это хорошо известно. — Джисон усмехается, игнорируя дразнящие нотки. — Но Ваши поздравления приняты. — Джисон, с днем рождения! — Йеджи, замечая их, вскакивает олененком из-за стола, заключая его в объятия. — Мы с Минхо уже начали думать, что ты никогда до нас не дойдешь. — Я был близок к таким же умозаключениям, Джи. — Джисон смеется, на долю секунды смыкая руки на ее талии в ответном объятии, и отстраняясь. — Спасибо, что пришли. — Не могли же мы тебя бросить одного здесь. — улыбается Йеджи. — Да, да. Особенно, если сами являемся наследниками, которым нужно светить лицом перед большими рыбами. — тянет Минхо, присаживаясь на кресло у стола. — О, перестань, не будь здесь вообще никого из них, ты бы все равно был первым, кто приехал бы на день рождения лучшего друга. Минхо вскидывает брови на секунду, оценивая фразу, брошенную Йеджи, затем смеется и кивает, поднимая со стола бокал с шампанским. — Я не намерен сегодня это оспаривать. За вечную дружбу? — За дружбу! — соглашается девушка. — За дружбу. — выдыхает Джисон, и выпивает залпом половину бокала. Мягкий вкус. Хорошее шампанское. В компании друзей вечер кажется не до конца потерянным, за столиком их почти никто не беспокоит, лишь изредка приближаясь, чтобы выразить Джисону свои поздравления и пожелания. И один раз приходится выйти из-за стола и стать центром внимания, когда отец Джисона говорит со сцены поздравительную речь. Джисон поднимается на сцену, кланяется, в идеальном поклоне девяноста градусов, принимая от родителя подарок — строгие и изысканные часы от Филиппа Дюфур. — Благодарю, отец. Джисон возвращается за стол, цепляя часы на руку, когда его отец приглашает гостей продолжить веселье и объявляет начало бала. Через какое-то время к их столику подходит Чон Юнхо — наследник небольшой, но успешной компани Чон, недавно вступивший в права ее руководителя. Он улыбается мягкой дружелюбной улыбкой, останавливаясь перед ними. — Господа, госпожа Хван, добрый вечер. Могу я пригласить Вас на танец? — Чон галантно протягивает руку Йеджи, и девушка, ярко, но сдержанно улыбнувшись, принимает чужую руку. Джисон не удивлен. У этих двоих недавно состоялась помолвка. По большей части это бизнес сделка их родителей, но, к счастью, основанная на взаимной симпатии детей. Они красивая пара. Интересная. Хван Йеджи обладает холодной, почти опасной красотой, и дерзким, игривым характером. Джисон смотрит вслед уходящей паре задумчиво. Чон Юнхо на первый взгляд кажется самым невинным и милым человеком на планете. Красивый, высокий, широкоплечий, улыбчивый, какой-то ласковый, что ли... Как большой пес. Но в то же время цепкий, умный и серьезный, когда дело касается работы и семьи. Минхо рядом отрывается от телефона, тоже скользя взглядом по уходящей паре, и кивает каким-то своим мыслям. Красивый. Вот интересно, родись Джисон девушкой, был бы у него хоть шанс, что Минхо вот так же пригласил бы его на танец? Минхо поворачивает голову к нему, встречаясь удивленным взглядом и слегка хмурясь. Красивый... Кажется, Джисон слегка пьян, иначе почему глупое сердце так бьется? О чем Минхо тревожится? Его бы заласкать, разгладить пальцами хмурую морщинку между бровей. — Джисон... Джисон слегка улыбается, он любит его глаза. Глубокие, хитрые и заботливые... Красивый. Джисон вопросительно склоняет голову, не разрывая зрительного контакта, но и не говоря ничего. — Я тебя слышу. Внутри простреливает смутная тревога, опасное, противное предчувствие чего-то очень плохого, но Джисон только вскидывает брови. — Что? — Я слышу твои мысли. Пару секунд Джисон просто непонимающе смотрит в ответ, а потом его накрывает осознанием и внутренней паникой. — Нет. Не может быть. Это твоя тупая шутка? Это должно быть шуткой. Так не может быть. Это невозможно! Уже несколько десятилетий не было людей, которые к совершеннолетию не научились бы контролю мыслей. Он не может быть настолько неудачником! Это позор на имя семьи. У него должно было быть еще несколько дней в запасе, почему прямо в день рождения? Сегодня их дом набит известными людьми до отказа. Если его услышат? Слухи не остановить. Об этом будут знать все, и это может очень плохо отразиться на их репутации. Что скажут родители, когда узнают? — Они не узнают. — сдержанно утверждает Минхо, поднимаясь со своего места и протягивая ему руку. — Не сегодня точно. Джисон скулит вслух, понимая, что Минхо отвечает на его мысли. Значит, не шутит. Значит, это и правда происходит. Боже, что теперь делать? Минхо, не дождавшись реакции на свое предложение, осторожно перехватывает его кисть, вытягивая из-за стола. — Джисон, пойдем. Нам нужно убраться отсюда сейчас, пока никто не пришел еще раз тебя поздравить. Минхо ведет его прочь из дома, прямо к своей машине, пока голова Джисона кипит от переполняющих тревог за статус и репутацию семьи, которые он вот-вот да и может разрушить. Ли открывает для него дверь пассажирского места, и Джисон заваливается в машину безвольной тушей. Минхо садится за руль, пристегиваясь, и практически сразу трогаясь с места в неизвестном направлении, заставляя Джисона хаотично перебирать в голове возможные пункты назначения. — Мы едем ко мне. — коротко бросает Минхо, успокаивая и выруливая на дорогу. — Переждем там несколько дней, попробуем разобраться с твоей проблемой. Напиши родителям, что я купил нам билеты во Францию или куда захочешь, в качестве подарка на твой день рождения и мы уехали, вернемся через какое-то время. Я напишу Хосоку, он поможет. Хосока Джисон видел несколько раз в своей жизни. Он был учителем Минхо по контролю сознания, еще когда они оба были совсем детьми. Он был строгим, но все равно нравился Джисону больше, чем его собственный занудный учитель Ким. Намджун может и был одним из самых именитых учителей страны, но его медитативные полусонные методы совершенно не подходили Джисону. Он еще тогда не понимал его учений, а теперь, получается, вообще свел все его старания на нет, так и не научившись заглушать голос сознания. Джисон молча кивает, вынимая телефон, и строча короткое сообщение. Дурные мысли клокочут, подкидывая все новые и новые сценарии его разваливающегося будущего. — Пожалуйста, Джисон, не паникуй. —устало выдает Минхо. — Слишком громко, мне тяжело сосредоточиться на дороге. Пока все в порядке, никто не знает. Мы придумаем, как все исправить. Ох, точно... Черт... Он совсем забыл, что вся его паника передается Минхо напрямую. Чужие мысли нельзя заглушить, в этом-то и причина того, что нужно было научиться самоконтролю. Боже, нужно постараться не думать. Не думай, Джисон! Не думай! Разве это не работает всегда с точностью да и наоборот? Скажи себе не думать о чем-то, и оно тут же появляется в голове. Джисон бы не хотел, чтобы в его голову пробились мысли, которые Минхо не следует знать. Сколько раз за год, он думал о том, как безумно хочется его поцеловать. Минхо вздрагивает за рулем, и у Джисона приливает кровь к щекам, словно на него кипятком плеснули. Он шепчет задушенно смущенно, давясь своим стыдом. — Прости, прости, пожалуйста. Позор. Боже. Чем дольше тянется неловкая тишина, тем страшнее становится. За годы свободного потакания своим мыслям, Джисон успел забыть, что его мысли могут испортить между ними все. Почему так больно? Словно кто-то по живому режет острым лезвием. Какой ужас... И это ведь только поцелуй, тупой ты Джисон. С лучшим другом. Представь, что было бы, узнай он обо всем другом, что твои грязные мысли творили, пока он находился в неведении. Его руки, бедра, его плечи, грудь... Заткнись, заткнись, умоляю. Закройся просто. — Прости. Мне так жаль. — шепчет Джисон, чувствуя, как подкатывают к глазам горючие слезы стыда и рвущегося сердца, когда контролировать поток мыслей становится совсем невозможно. Минхо резко съезжает с дороги на обочину, останавливаясь и роясь в бардачке. Его голос звучит очень странно и это полосует сердце Джисона новыми кровавыми ранами. — Ничего. Ты не можешь этого сейчас контролировать, я понимаю. Молчи, молчи, молчи, молчи... Он не должен был узнать никогда. Не думай, ради всего святого. Ради Минхо. Почему так больно? За что? Ради себя... Прошу, не думай. Минхо, наконец найдя то, что искал, передает Джисону в руки маленький винтажный mp3-плеер с проводными наушниками. — Все знают, что музыка забивает мысли, правда? — говорит он, вкладывая проигрыватель в руки Джисона. — Моментально не поможет, но если постараешься успокоиться, то музыка сделает свое дело. Посмотри на меня, Джисон. Джисон качает головой, не отрывая глаз от маленькой вещицы в своих руках. — Все нормально, слышишь? — пальцы Минхо мягко, но уверенно цепляют подбородок Джисона, разворачивая его голову к себе. — Хани, все нормально. Больно. Джисону жалко себя. Ему так обидно, что Минхо приходится с ним няньчиться. Он хотел, чтобы рука Минхо держала его подбородок совсем не при таких обстоятельствах. Он столько мечтал об этом жесте, надеялся, что однажды за ним последует поце... Черт. Прости... Слезы стекают потоками по щекам. Джисон отстраняется, вдевая наушники, включая музыку так громко, что становится больно ушам, и вновь отворачивается. Болючие, горькие мысли скребут сознание, перекрикивая музыку. Джисон замечает, что Минхо покинул машину только когда видит его огибающим ее, и идущим куда-то дальше на обочину, где он садится прямо в траву, не жалея своего белого костюма. Расстояние между ними метра четыре, не меньше. Минхо вышел из круга досягаемости Джисоновых мыслей. Это хорошо. Слезы продолжают беспрерывно течь, Джисон чувствует, как тяжело становится дышать из-за забитого носа. Это хорошо, что Минхо ушел. Больше его не слышит. Не хочет слышать. Он дает волю слезам, впадая в истерику, тихую почти беззвучную, только скулит, когда становится совсем тяжело. Мысли копошатся, ползают червями в голове, ему стыдно, больно, страшно, и чрезвычайно жаль самого себя. Так хочется, чтобы это все было просто страшным сном. Он плачет по ощущениям около десяти минут, а потом слезы заканчиваются. Истерика настолько выжимает из него силы, что в голове остается одна тишина. Ему хочется спать и еще побыть одному. Обидеться на всех и спрятаться подальше. А еще очень хочется, чтобы кто-то сказал, что все наладится. Он выползает из машины, практически не чувствуя ног, и плетется к Минхо, падая рядом с ним на колени. Сознание все так же утомленно пустует, лишь изредка вспыхивая короткими мыслями. Все тело подрагивает от постепенно уходящего нервного напряжения. — Мне очень жаль, что ты все это слышал. Я надеялся, что ты никогда не узнаешь. — язык вяло ворочается во рту, а голос звучит сорвано. Минхо, вздохнув, тянет его ближе к себе, как когда-то в детстве, укладывая его голову себе на колени. — Мне тоже очень жаль, что я это услышал. — Джисон вздрагивает от его слов как от пощечины. — Ты имел право на приватность, на что-то личное, что не станет достоянием других, пока ты сам не решишься рассказать. — Ты злишься на меня? Пальцы Минхо аккуратно впутываются в его волосы. Джисон тает от нежности, и ощущает как сильно его тянет в сон, пусть его все еще мутит. Минхо молчит долго, словно обдумывая свой следующий шаг, но Джисону уже не хватает сил, чтобы начать переживать об этом. — Нет. — Минхо отвечает коротко, и за этим тянется бесконечная пауза. — Я не злюсь. Это просто было неожиданно. Я представить себе не мог, что ты можешь хотеть... чего-то такого от меня. Джисон морщится и сжимается на его коленях. Ну конечно он бы такого не допустил... Чего-то такого... Чего-то... Разве даже просто идея поцелуя с Джисоном настолько ужасна? Он ведь не полез бы. Он контролирует действия лучше чем мысли. Джисон выдыхает и невнятно шепчет. — Не говори так прямо, пожалуйста. Я не хочу вспоминать, все то, что ты слышал. — Прости, я плохо подобрал слова. Идея поцелуя с тобой не кажется мне ужасной, не думай так. Я просто не ожидал. — Поверь мне, я тоже. — Знаю, Хани, и поэтому мне очень жаль, что так вышло. Я понимаю, что ты был не готов. Ты имел право сказать мне сам, или не говорить никогда...Все наладится, это все более чем решаемо. Мы позвоним Хосоку, ты возьмешь несколько уроков контроля сознания. Он отличный учитель. Пара дней и ты сможешь спокойно думать все, что хочешь, где хочешь и не переживать о том, кто тебя услышит... А о том, что уже услышал я... Хочешь открою свой секрет взамен? Тебе станет легче? — пальцы Минхо убаюкивающе массируют кожу головы, и Джисону от этого так хорошо и грустно одновременно. — Ты не обязан. Минхо смеется ласково и мягко. —Да уж знаю. Я себе так еще в пятнадцать сказал. И я бы, наверное, никогда не сказал тебе об этом, струсил бы. Но судьба повернулась так, что не сказать тебе будет не честно. Грудь Джисона сжимается от предчувствия и неверия. Он зажмуривается, краснея щеками. — Нет. Перестань говорить на такой манер. Ты спровоцируешь у меня не те мысли. — Или те. — мягко смеется Минхо, но его губы остаются неподвижны. Его голос раздается прямо внутри Джисона, он слышит его, но словно не слышит, а чувствует в своем сознании. — Я впервые подумал, что тебя хочется целовать в пятнадцать лет. Джисон шокировано глядит в его глаза, пытаясь понять, шутит ли Минхо, и неужели в самом деле, наконец позволил ему услышать свои мысли. — Не шучу, честно. — Шесть лет назад?... — Джисон замолкает, набираясь смелости. — А сейчас? — Ммм? — Зачем переспрашиваешь, если все равно слышишь, о чем я думаю? — Дай подумать... сейчас ты выглядишь как рыба-капля. Распухший, сопливый и зареванный... — Минхо улыбается дразняще, растрепав пальцами чужие волосы. — Я понял. — пристыженно и слегка оскорбленно шепчет Джисон, поднимаясь с чужих колен, и намереваясь вернуться к машине, но Минхо успевает перехватить его поперек талии, притягивая обратно, на этот раз себе в объятия. — Прости, прости. Да, сейчас тоже поцеловал бы. Всегда бы целовал. — Вот уж спасибо не надо. Отпусти меня, Минхо, собака. — возмущенно отбрыкивается всеми конечностями Джисон, пытаясь выпутаться из внезапных объятий. — Твой верный пес? Гав? — Нет, фу. Отстань. Ты не умеешь шутить. Ужасный юмор.