Всё, что нас окружает

— Модди, это богохульство… — Богохульство, говоришь? Главный храм, как ему и положено, монументальный и завораживающий, сохраняющий столетние декоры, росписи и фрески. Диамкей каждый уголок и каждый сюжет демонстрировал с гордостью за свою принадлежность к величественной истории. Они и сами в свободные минуты норовили заглянуть в любую незакрытую дверь, за любой попавшийся на глаза угол. А однажды любопытный Пугод случайно нашёл неприметный тайный ход, и интерес возрос, заставляя рыжие перья сверкать игриво — что ещё может скрывать это огромное запутанное место? Например, небольшие коридоры за стенами главного церимониального зала, в которых можно прятаться, когда на вас пытаются сбагрить очередные похороны. — Дурная идея… — Твои крылья говорят обратное. Этот коридор тесный для двоих, что приходится впритирку стоять, и эйфория адреналиновая от побега заставляет их глупо хихикать, цепляясь друг за друга. Она же добавляет сияния ярко–рыжим крыльям, освещая пространство вокруг мягким, томным сиянием. Пугод щурится красиво, тихо звеня своими смешинками и церемониальным браслетами, и в целом выглядит настолько божественно в своей белоснежной тоге, что Модди теряет всякое здравомыслие, подхватывая его на руки. Целовать Пугода — каждый раз благословение. Сладкая кислота апельсина приятно покалывает, голову кружит. Его мягкие губы податливо размыкаются под напором Модди, движутся навстречу. Янтарные глаза топят в медовой патоке неизмеримой любви к этой шебутной птице. Оглушающе ярко. Хочется напомнить и ему, насколько. Как удачно, что Пугод утащил его за колонны до того, как Модди успел добраться до раздевалки и оставить там свои вещи. — Модди, за моей спиной сейчас начнутся похороны!.. — Удачи им, держись покрепче. Пугод ахает приглушённо и футболку на плечах Модди сминает, кусает губы в попытках сдержаться и не простонать блаженно в голос от проникающих внутрь пальцев. Покрытые вязкой смазкой, те мягко скользят внутрь, нежно оглаживая стенки, растягивая. Модди нетороплив — и в этом безмерно хорош, Пугод спорить не смеет. Лишь рассматривает из–под дрожащих ресниц жадный, тяжёлый взгляд глубоких карих глаз, заставляющий птичью душу клекотать от восторга — так этот мужчина смотрит только на него. И весь мир вокруг становится неважен. — Модди… — Что такое, чудо? Ответа не следует — вместо этого Пугод тянет Модди за ворот к себе, ближе, чтобы вновь покрыть его губы апельсиновым жжением. Модди принимает «наказание» покорно, им искренне наслаждаясь, как наслаждается всем Пугодом. Раскрасневшиеся лицо и шея, затянутые мутной поволокой глаза и ослепительно сияющие крылья, чей свет, кажется, дотягивается до каждого уголка этой потайной ниши, — его драгоценное чудо прекраснее любой античной статуи, любого живописного творения. Он сам — ярчайший медовый закат, что притягивает взгляды каждого, муза для величайших художников, что никогда не смогут передать его красоту и великолепие. — Моё божество… — Молись, чтобы никто не услышал это… — А не то что? — А не то Диамкей изобьёт тебя за богохульство. — И осквернение храма. Пугод сдавленно охает в его руках, позволяя белоснежной ткани стекать по телу, обнажая грудь для жадных поцелуев и укусов. Ноги скрещивает крепче за чужой спиной и в отместку за откровенное измывательство над своим терпением испытываемой эйфорией делится через связь, чтобы на Модди обрушить сигнал поторопиться. Ногтями ведёт по ещё свежему узору рун между шестым и седьмым шейными позвонками, напоминающими о недавнем венчании. И сердце сжимается от тягучей сладости. Модди её сквозь связь чувствует тоже, нежно его губы лаская. От первого — глубокого, чувственного — толчка Пугод взмахивает крыльями непроизвольно, насколько позволяет пространство, дрожа в сильных руках. Модди шепчет ему на ухо проникновенно, игриво: «Будь тише, чудо», — и остаётся только кивнуть в ответ, пытаясь не размыкать губ. Удобнее было бы за Модди покрепче ухватиться, сжать в зубах ткань его футболки, уложив голову на плечо, но отблеск от его крыльев в глазах его хранителя откровенно завораживает, что ни на секунду отрываться не желается. Модди его понимает на все сто, жадно ловя взглядом, как отчаянно Пугод вздохи глушит, как жалобно заламывает брови, и как восторгом вспыхивают янтарные глаза от каждого нового движения внутри него. Он в спине выгибается красиво, откидывая голову, и Модди надеется только, что достаточно крепко держит его бёдра, а руки Пугода за его шеей не расцепятся — уронить драгоценную птицу на пыльный пол совершенно не хочется. Особенно, когда тот доверяет ему себя без остатка, совершенно не боясь упасть. Под громогласный звон гонга Пугод распахивает крылья вновь в весь размах; те светятся ослепительно, дрожа отчаянно, как и весь Пугод, к Модди прижавшийся вплотную, за волосы затянувший его в поцелуй, чтобы заглушить рвущийся из груди стон чистого блаженства. Модди не может вынести накрывшие его отголоски чужого оргазма, судорожно сжавшегося Пугода и собственного восхищения. — Скажи мне, что у тебя есть салфетки. — просит Пугод хрипло, кривясь от стекающего по бёдрам свидетельства их грехопадения. — Даже влажные, — подтверждает Модди, придерживая его за талию, и в висок мягко целует, выжидая, пока Пугод сбалансирует свечение крыльев. — Никогда больше, Модди. — Не обещаю.