Глава 22. Шаг за шагом
21 января 2026 г., 00:55
Пыль, поднятая колёсами чёрного седана, ещё висела в воздухе, стелясь у ног, когда Алессандро почувствовал, как Эмилия напряглась в его объятиях. Не резко, а скорее настороженно. Её плечи подались назад, спина выпрямилась, и та теплота, что недавно была общей, рассыпалась на тысячи невидимых кусочков. Он нехотя разжал руки, позволив девушке отстраниться, и холодный воздух мгновенно занял освободившееся пространство. Эмилия съёжилась, машинально потирая ладонью локоть, её взгляд метнулся к огням, а вскоре к земле, избегая встречи с его глазами.
Из машины вышел Лука. Он прикрыл дверь, потом потянулся, разминая шею, будто только что проснулся. Тёмный костюм выглядел немного нелепо на фоне пыльной грунтовки.
— Ну, — начал мужчина, обходя капот и останавливаясь в двух шагах.
Взгляд скользнул с Алессандро на Эмилию, задержался на её спутанных ветром волосах, на тонкой кофте, явно не подходящей для ночного холода. Лука, ухмыльнувшись, продолжил:
— Машина в поле, брат наедине с… пленницей. Я, может и не знаток, но такой вариант «переговоров» вижу впервые.
Его тон был ровным, почти деловым, однако в уголках глаз играли знакомые Алессандро искорки — смесь любопытства и едва сдерживаемого сарказма.
Следом вышел механик — низкорослый, плотный, в синей робе, на локтях которой проступали выцветшие пятна машинного масла. Он почтительно кивнул Алессандро, затем, не тратя времени на лишние взгляды, направился к багажнику. Щёлкнув замком, вытащил оттуда большую, набитую сумку с инструментами. Нечто внутри неприятно звякнуло, когда мужчина вскинул её на плечо.
Алессандро лёгким, почти незаметным движением коснулся локтя Эмилии и отвёл её в сторону, к самому краю светового круга от фар. Они встали в нескольких шагах, создав механику необходимый рабочий периметр. Лука остался у своего автомобиля, прислонившись к крылу; его пристальный взгляд, казалось, сканировал брата с головы до ног, выискивая трещины в привычном спокойствии.
Механик — Орфео, как представил его позже Лука — подошёл к капоту. Он поставил сумку на землю, расстегнул её и на мгновение в лунном свете блеснули аккуратно разложенные инструменты: пассатижи с потёртыми до гладкости деревянными ручками, набор головок в пронумерованных гнёздах, рулоны изоленты и мотки провода разного сечения. Мужчина вытащил фонарь — старенький, с облупившейся краской на ободке, — натянул ремешок на лоб, поправил и щёлкнул выключателем. Жёлтый, немного рассеянный луч вырвался во тьму, скользнул по его собственным рукам, покрытым паутиной мелких царапин и въевшейся в кожу грязью, а затем нырнул вглубь подкапотного пространства, освещая тайную жизнь двигателя.
Изредка доносилось сдержанное кряхтение, шелест пальцев, ощупывающих изоляцию, лёгкий металлический скрежет. Время от времени мужчина отстранялся и доставал из сумки очередной инструмент. Работал молча, погружёно, будто в мире кроме него и неисправности больше ничего не существовало.
Алессандро следил за ним, не отрываясь. В этом была какая-то гипнотическая, чужая виртуозность. Он знал, как управлять людьми, финансами, как строить стратегии, но эта тихая, тактильная диагностика механической неполадки казалась почти магией. Эмилия, стоя рядом, тоже смотрела, но её взгляд казался рассеянным, устремлённым в никуда, будто девушка видела не механика за работой, а лишь собственное отражение в тёмном стекле — беспомощное и зависящее от капризов чужого автомобиля.
Наконец, Орфео выпрямился во весь свой невысокий рост и снял фонарь. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, встретились со взглядом Алессандро. Он коротко, почти незаметно кивнул, ища позволения проникнуть в салон автомобиля для дальнейшего осмотра, и, получив одобрение, механик бесшумно скрылся за водительской дверью.
Алессандро положил руку Эмилии между лопаток, подтолкнув.
— Садись в машину к Луке, там теплее, — сказал он, не оставляя возможности отказаться.
Девушка на мгновение замялась, но вскоре кивнула, не глядя на Алессандро, и быстро, почти крадучись, прошла к чёрному седану. Дверь закрылась за ней едва слышно. Лука наблюдал за этим, закуривая. Зажигалка щёлкнула один, затем второй раз, прежде чем дала огонь.
— Переживаешь, что замёрзнет? — спросил он, выпуская струйку дыма. — Не похоже на тебя. Обычно ты больше о работоспособности оружия беспокоишься, чем о чьём-то комфорте.
— У неё тонкая кофта, — огрызнулся Алессандро, не удостаивая сарказм ответом. Мужчина тоже достал сигарету, но не закурил, просто покрутив её в пальцах. — Больная заложница на переговорах – лишняя проблема. Не хочу выслушивать потом от Николы очередные жалобы.
— Ага, конечно, — Лука усмехнулся, делая глубокую затяжку и выпуская дым вместе со словами. — Напомни мне тогда про Винченцо. Того лихого водителя Морелли, что прошлой зимой решил устроить переполох в нашем доке. Помнишь, как он на первом же допросе нам с тобой улыбался во весь рот? Говорил, что просто не туда свернул.
Лука сделал паузу, словно ожидая, что брат сам расскажет, но Алессандро молчал, не переставая вертеть сигарету.
— Так вот, — продолжил Лука с лёгкой, почти ностальгической улыбкой, — тогда ты, если мне не изменяет память, велел снять с него всё, кроме семейных трусов в мелкий горошек – да и те, кажется, были больше для приличия. Потом облил его ледяной водой из шланга для тушения пожаров и приковал к железному стулу посреди склада на окраине города. Того, где всегда сквозняк и крыша протекает. А на прощание, кажется, даже окно разбил – для вентиляции, сказал.
Лука задумался, вскоре приобретая в голосе оттенок делового восхищения:
— К утру он действительно всё рассказал и даже не забыл зачем-то упомянуть, какие цветы любит его любовница. Правда, синим был, как слива, и зубы стучали так, что еле разобрать можно было. Но тебя ведь тогда его комфорт и ворчания Николы не особо волновали, верно? Так что давай без этих благородных сказок про «тонкую кофту».
Алессандро ничего не ответил, а вскоре и вовсе развернулся, отойдя к краю песчаного выступа.
Прошло несколько секунд тишины, нарушаемой только ночными звуками — стрёкотом цикад где-то вдали, шелестом листьев старой оливы над их головами.
— Орфео! — позвал Лука, подойдя ближе к машине брата.
Механик открыл дверь, вытирая руки о тряпку. Вылез, сняв налобный фонарь.
— Ну что? — спросил Лука.
— Провода, синьор, — сказал Орфео хриплым, натруженным голосом, указывая куда-то в пространство под рулём. — Порвались, видимо.
Лука кивнул, мельком заглянув внутрь. Однако вскоре, приподняв бровь, он посмотрел внимательнее.
— Слышишь? Провода надо будет заменять, — едва ли сдерживая улыбку, обратился Лука к Алессандро.
— Сможешь починить сейчас? — спросил Алессандро, обернувшись к Орфео.
— Соединю временно, синьор. Доедете, конечно, но машину потом придётся везти в ремонт. Нужно менять участок.
— Хорошо.
Орфео кивнул и вернулся к сумке, чтобы подобрать подходящую ленту. Лука подошёл ближе к брату, почти соприкасаясь с ним плечом.
— Знаешь, — Лука ткнул сигаретой в сторону двери, где копошился Орфео. — Надрез – первоклассный. Прямо таки эстет работал, я впечатлён. Чем-то напомнило мне тут случай, когда ты автомобиль отца вскрывал, помнишь? Ни царапинки лишней.
Алессандро медленно перевёл на него взгляд. На лице мужчины не было удивления, но проступила усталая скука, будто брат надоел ему ещё до того, как открыл рот.
— Ты начинаешь заговариваться, Лука. У тебя с воображением всегда проблемы были – либо его нет, либо через край бьёт. В машине проводка, и она иногда перетирается. Это называется жизнь, а не вселенский заговор.
— О, жизнь! — Лука фыркнул, выпуская дым струйкой прямо перед собой. — Жизнь, которая удивительным образом обрывает провода именно там, где их сложнее всего починить в поле, и именно в тот вечер, когда тебе вдруг вздумалось покатать пленницу. Какое совпадение, а? Прямо как совпадение, что я вчера наступил на грабли, и они мне по лбу прилетели. Тоже, наверное, жизнь такая.
Алессандро скучающе спрятал сигарету обратно.
— Ну и зачем же? — спросил он отрывисто, уже не скрывая раздражения. — Если я такой коварный гений, как ты это себе представил, то какова моя гениальная цель?
Лука прищурился, сделав притворно-задумчивое лицо.
— Цель? Ну, например, продлить прекрасный вечер. Насладиться спокойствием, видом… компанией. Или, — он понизил голос до ядовитого шёпота, — создать ситуацию, где ты сможешь сыграть в доброго спасителя. «О, какая незадача, придётся вместе ждать». Классика, брат. Дёшево, но работает на определённый тип женщин. Хотя, глядя на нашу гостью, она вряд ли ведётся на такое, уж слишком колючая.
— Ты проецируешь, — холодно отрезал Алессандро. — У самого вчера был полный провал с Марселлой, и теперь тебе хочется, чтобы у всех всё было так же паршиво. Детский сад.
С лица Луки слетела вся наигранная весёлость. Он не рассмеялся, не огрызнулся, но посмотрел на брата с не свойственной ему усталостью.
— Провал? — переспросил он уже тише, грубее. — Провал – это когда ты проигрываешь в покер, а вчера был мастер-класс по анатомии, где препарировали не лягушку, а меня. И знаешь, что самое неприятное? Все эти чудовищные вещи она говорила так, будто зачитывала диагноз из медицинской карты. «У вас, синьор Бернарди, профессиональная деформация личности. Вы путаете власть с близостью, контроль – с интересом, а приступ спонтанной щедрости – с проявлением чувств. Рекомендую терапию в психушке». — Лука передразнил Марселлу, слегка надменно скривив губы. — А я стоял как идиот и не мог ничего нормального сказать, потому что Марселла попала в точку. Мы с тобой… как те консервы, что десятилетиями пылятся в бункере отца. С виду – ценный запас, а вскроешь – внутри чёрт знает что, и срок годности истёк ещё при Франческо Коссига.
Алессандро слушал молча, слегка усмехнувшись сравнению брата.
— Нас ценят не за срок годности, Лука, а за прочность банки и за то, что мы ещё никого не отравили. Пока. В нашем мире это и есть высшая похвала.
— Боже, какой бред, — Лука с отвращением покачал головой. — Это похвала для консервной банки, а не для человека! Сила, контроль, расчёт… Всё это превращается в бесконечный день сурка. Утром угрозы, днём сделки, а вечером разборки и так по кругу. Ты перестаёшь замечать, что на улице сменился сезон, что люди вокруг вообще-то живые, умеют любить и ссориться из-за ерунды. И вся реальность сужается до очерченных территорий и следующего шага противника.
Он замолчал, глядя на красный огонёк своей сигареты.
— И самое дерьмовое, что когда появляется человек, который спрашивает не о деле, а о тебе самом, – ты просто зависаешь, ведь ответа то и нет. Зато есть следующий пункт в расписании.
Алессандро долго смотрел на брата, и в его обычно пустых глазах что-то шевельнулось — не сочувствие, а скорее тяжёлое, безрадостное понимание.
— Если ты знаешь только один пункт, — ответил он наконец, — то делай его лучше всех, чтобы у соперника не оставалось других вариантов, кроме как сдаться. В этом весь смысл.
Лука посмотрел на него, расплываясь в горькой, кривой ухмылке.
— Вот видишь, — сказал он тихо. — Ты подтвердил наш диагноз. Мы оба – консервные банки с просрочкой, только ты этим ещё и гордишься.
Лука сделал паузу, затянулся последний раз и швырнул окурок, чтобы тот, описав дугу, исчез в темноте за кустом.
— Она тебя меняет, — констатировал Лука, вздохнув.
Алессандро резко нахмурился. В глазах мелькнуло что-то опасное, едва ли не яростное, но почти сразу погасло, сменившись напускной отрешённостью.
— Она не может ничего изменить во мне и находится здесь временно, — не согласился Алессандро, оглянувшись на тёмные стёкла седана. — Пока Морелли не выполнит условия, Эмилия остаётся под нашей крышей. Как только вопрос будет решён – исчезнет, и всё вернётся на свои места.
Лука хрипло усмехнулся.
— На свои места… — он медленно покачал головой. — Тогда объясни, зачем таскать её на обрывы смотреть закаты и разводить философию? Зачем тратить время, которого у тебя и так в обрез? Научить драться – ещё куда ни шло и как минимум весело, а вот личные экскурсии… Ты сам себе противоречишь, Алесс, и делаешь это с таким упорством, будто пытаешься кого-то убедить. В первую очередь, конечно, себя.
Лука махнул рукой, словно отмахиваясь от собственных слов.
— Ладно, не отвечай. Врёшь ты как-то без вдохновения, так что хватит. — Он ткнул большим пальцем в сторону своей машины. — Я отправляю нашу «временную гостью» назад, в её уютные апартаменты, а ты тихонько, как пенсионер, потащишься на своей развалюхе. Главное – не дёргай руль резко, а то твой временный проводок возьмёт да и скончается. И звонить потом бесполезно – я сегодня уже исчерпал лимит на спасение родственников. Договорились? — С нескрываемой насмешкой Лука хлопнул брата по плечу.
— Договорились.
Лука уже взялся за ручку двери, но замер и обернулся. Его профиль в свете фар казался резким и уставшим. Он молчал пару секунд, будто что-то взвешивая, а потом просто пожал плечами.
— Интересная картина вырисовывается, — произнёс он без прежней язвительности, глядя куда-то мимо брата. — Двое наследников империи Бернарди. Один не может справиться с управляющей, которая отказывается играть по его правилам, а другой – не может оставить свою заложницу дрожать от холода в машине. Отец, увидев это, либо перевернулся в гробу, либо скоро вылезет и потребует срочно пристрелить нас.
Он потёр ладонью подбородок, устало зажмурившись.
— Главное — не начинай думать, что в этом всём есть хоть что-то настоящее. А то потом будет ещё паршивее.
Лука фыркнул, уже скорее над самим собой, и уселся за водительское сиденье. Через мгновение двигатель взревел, чёрный седан резко развернулся, выхватив фарами из темноты одинокую фигуру Алессандро рядом с его покалеченной машиной, и исчез в ночи, оставив за собой лишь медленно оседающее облако пыли.
«Не начинать думать…».
Простое, почти примитивное предупреждение, от которого стало почему-то ещё холоднее, чем от ночного ветра.
Вскоре, когда работа над проводами была завершена, Алессандро тронулся, и машина медленно, с опаской поползла по грунтовке, будто боясь спугнуть хрупкое безмолвие, наступившее после слов Луки. В салоне пахло остывшим металлом, пылью и — да, ею. Лёгкий, едва уловимый шлейф, вплетённый в ткань сиденья, словно призрак присутствия, которое теперь ощущалось куда острее, чем физическое.
Алессандро вёл машину, но дорога исчезла для него. Перед глазами стояла картина: плечи под тонкой тканью, и медленные, неохотные движения в тишине. Он помнил её руки на своей спине — не доверчиво, а с окончательной, истощённой уступкой холоду.
Алессандро пытался найти логику в этом вечере, но реальность, казалось, была куда проще и бессмысленнее. Ему стало скучно. От самого себя, предсказуемости решений и привкуса ежедневных побед. Он хотел трещину в этой идеальности, чтобы почувствовать сквозняк. Увидеть, как её лицо искренне морщится от его чая, услышать, как она говорит о побеге, задыхаясь, с той же металлической горечью, которую он давно не замечал.
Лука понял суть, даже не стараясь. Но Эмилия в то же время была соучастником. Молчаливым свидетелем того, что происходит, когда отпускаешь вожжи. Она оказалась рядом, когда одиночество стало невыносимым, как холодный ветер на обрыве. Её ненависть, страх, дыхание — всё это было настоящим. Рядом с этой грубой жизнью его собственная на мгновение переставала ощущаться так пресно.
Ничего не поменялось — завтра будут те же переговоры, угрозы и война, но внутри, в том месте, где раньше был лишь ровный гул, теперь стояла тишина, в которой отчётливо слышался простой, неприглядный факт: сегодня, вопреки всему, он сделал несколько движений, которые не вели к победе. Которые не имели смысла и были сделаны просто потому, что ему так захотелось. И этот крошечный, абсурдный акт своеволия против самого себя оказался единственным, что за весь вечер стал по-настоящему его.
***
Выйдя из машины, Никола почувствовал, как тонкие кожаные подошвы его туфель с неприятным чавкающим звуком увязли во влажном песке. Резкий порыв ветра взъерошил тёмные волосы, заставив его нервным жестом зачесать их с лица. Никола окинул взглядом унылый пейзаж пустынного пляжа — серое небо, сливающееся с такой же серой водой, крики чаек, — и его взгляд сразу нашёл точку, ради которой он, собственно, и приехал сюда в такую рань. В двадцати метрах от кромки прибоя, полузабытая волнами, стояла чёрная громадина. Минивен выглядел как выброшенный на берег труп кита. На колёсных арках, боковых стёклах и зеркалах висели лохмотья тины и речной грязи, высыхая причудливыми, грязно-зелёными наплывами. Вся его поверхность, от крыши до бамперов, была покрыта сплошной коркой песка и ила, отчего металл казался матовым. Следы недавнего извлечения из воды очевидны: из приоткрытой двери водителя всё ещё сочилась мутная жижа, растекаясь по песку чёрной лужей. В ней, беспомощно шевеля жабрами, лежала мелкая рыбёшка, а рядом валялся крошечный, уже неживой краб — невольные пассажиры, проникшие внутрь через полуоткрытое заднее стекло. Звонок поступил почти утром. На северной окраине города, в одном из рукавов медленной, заболоченной реки, местные рыбаки, проверяющие сети, наткнулись на то, что приняли сперва за торчащий камень. При ближайшем рассмотрении «камень» оказался крышей автомобиля. Никола распорядился вытащить его на пустынный участок побережья, который, к счастью, контролировала семья, и он не ошибся. Перед ним стоял чёрный «Мерседес» без опознавательных знаков. Слишком уж похожий на тот минивен, который был мельком упомянут единственным найденным свидетелем. Улика, материализовавшаяся из речного ила как нельзя кстати накануне встречи с Алессандро. Теперь всё зависело от того, что удастся найти внутри. Даниэле, стоявший рядом, с отвращением стряхнул комок влажного песка с носка лакированного ботинка и резким жестом подозвал к себе одного из людей, дежуривших у машины. Тот, подтянутый мужчина в непромокаемой куртке, быстро подошёл, вытянувшись в почтительную, но не рабскую позу. — Докладывай, — приказал Даниэле, не тратя время. — Рыбаков опросили, — начал мужчина чётким, отрывистым тоном. — Местные, в базе чистые, к Бернарди отношения не имеют. По их словам, нашли случайно и решили сообщить «тем, кто разберётся». Больше звонков никуда не делали. Сейчас сидят в фургоне на дороге и ждут ваших дальнейших указаний. Автомобиль извлекли четыре часа назад и, судя по отсутствию свежих следов на берегу, слою ила на кузове и полному затоплению салона, в воду его опустили давно. Вероятно, в ту же ночь, после инцидента. Сейчас группа проводит полный обыск. Он кивнул в сторону минивена, где несколько человек в таких же непромокаемых комбинезонах выгружали содержимое: вытаскивали пропитанные тиной коврики, снимали задние сиденья, проверяли обшивку дверей и потолка длинными щупами. Каждый извлечённый предмет — пустая пластиковая бутылка, смятая газета — аккуратно складывался в прозрачные полиэтиленовые мешки. Никола, слушая, кивнул, его внимание уже приковала небольшая груда предметов, выложенная на расстеленный рядом кусок брезента. Он подошёл ближе. — Даниэле, — не отрывая взгляда от находок, сказал он брату. — Допроси рыбаков ещё раз, подробно – где именно, в какое время, что видели вокруг. Затем отпусти, лишних свидетелей нам не нужно. А ты, — он повернулся к мужчине в куртке. — Номера на машине были? — Срезаны, синьор. Бардачок пуст, документов под солнцезащитными козырьками тоже нет. Проверяли в первую очередь. — Не удивлён, — пробормотал Никола. — Запиши VIN-номер. Свяжись с нашим человеком в дорожной полиции и в отделе регистрации. Пусть пробивает историю. Если машину брали в аренду в городе, круг сузится. Подобных учреждений у нас не так много. Отдав распоряжение, он отвернулся, завершив разговор. Даниэле молча направился к дороге, а помощник поспешил к рации. Никола же присел на корточки перед брезентом. Запах стоячей воды, гнили и бензина ударил в нос. Он стал перебирать находки, откладывая в сторону очевидный мусор: размокшую до состояния каши упаковку от жвачки, несколько монет, покрытых зеленоватым налётом, обрывок газеты с нечитаемыми буквами, пустой пакетик от сахара. Но две вещи заставили его задержаться. Первая — разбухшая, полурастворившаяся картонная упаковка из-под патронов. Буквы на ней расплылись в абстрактные коричневые разводы, но общие очертания калибра и логотипа производителя угадывались. Если сравнить с гильзой, которую ему передал Лиам… Мысль была ещё сырой, но интуиция, тот самый охотничий нюх, шептала: не совпадение. Вторая находка поначалу показалась ничем не примечательной. Грязный, треснувший пластиковый контейнер для еды, один из миллиона таких же, что ежедневно отправляются в мусор. Никола уже было собрался отшвырнуть его в кучу отбросов, но взгляд зацепился за едва заметную, полустёртую наклейку на боковой стенке. Грязь и вода сделали своё дело, но под определённым углом, в тусклом утреннем свете, проступили знакомые очертания — стилизованное изображение кофейной чашки и дуговой надписи. Вывеска. Он видел её сотни раз, проезжая по трассе на юг. «Bianco Caffè». Забегаловка для дальнобойщиков и последняя точка цивилизации перед долгой дорогой через холмы. Тень, внезапно упавшая на брезент и перекрывшая скудный свет, вырвала Николу из размышлений. Даниэле, вернувшись, склонился над ним. — Нашёл что-нибудь стоящее? Никола медленно поднял голову, в его глазах мелькнула довольная уверенность. Он протянул брату сначала упаковку от патронов, а затем, зажав между пальцами грязный контейнер, показал на едва видную наклейку. — Кажется, — сказал он, усмехнувшись, — наши гости не были такими уж призраками, какими хотели казаться.***
Дверь отворилась с тихим скрипом, впуская Карлу в другое измерение. Пространство оранжереи — Tramonto — обняло её тёплым, влажным дыханием, густо замешанным на ароматах земли, цветущих жасмина и гортензии. Воздух здесь был густой, почти осязаемый, а свет, просачивавшийся сквозь запотевшие стёкла старинного купола, окрашивал всё в золотисто-зелёные, мягкие тона. Повсюду буйствовала жизнь: алые и белые камелии свисали с керамических кашпо, нежные орхидеи цеплялись за коряги, а плети плюща и глицинии создавали живые, дышащие стены. В центре этого маленького рая, на круглой мозаичной площадке, журчал крошечный фонтанчик в виде каменной чаши, из которой в задумчивости смотрела нимфа. Две чугунные скамейки, покрытые бархатистым мхом и поблёкшей краской, стояли напротив, будто приглашая разделить эту тишину. Никола, обычно неумолимый в вопросах её безопасности, на сей раз уступил с неожиданной лёгкостью. Возможно, его поглощали дела или редкая минута душевного спокойствия, но когда Карла утром робко попросилась сюда, он лишь кивнул, коротко бросив: «Будь осторожна и вернись к обеду». Отказать он бы вряд ли смог — слишком хорошо знал, что для девушки значит «Tramonto». Этот островок не был ни роскошным ботаническим садом, ни модной оранжереей. Затерянный в одном из тихих, не самых престижных кварталов, его содержала дряхлеющая синьора Элли, знакомая ещё с бабушкой Карлы по материнской линии. А мама… Как рассказывал отец в те редкие, сокровенные минуты, это место было для неё отдушиной, живой нитью, связывающей с беззаботным детством и юностью. Именно здесь мама тайком встречалась с молодым Альфонсо. Смеялась, поправляла ему галстук, слушала напыщенные речи мужчины о будущем и молчала, вдыхая запах роз, которые он для неё по дурости срезал, уколов пальцы о шипы и в последствии получив выговор от старушки. Карла ступила на узкую, выложенную речной галькой дорожку, чувствуя, как под тонкой подошвой туфель проступает неровность каждого камня. Она дошла до дальней скамьи и опустилась на прохладное сиденье, аккуратно расправляя складки лёгкого платья, едва ли прикрывающее колени. Тихое журчание воды, жужжание пчелы в чашечке цветка, покой — всё это было благословенной передышкой от тяжёлого, насыщенного скрытыми напряжениями воздуха родового поместья. Хотела ли она такого же счастья, какое было у родителей? Мечтала ли когда-нибудь испытать то, что в романах называют любовью? Да. Неистово, до боли в груди. Это желание не было рождено слащавыми мелодрамами, хотя Карла и смотрела их украдкой. Оно зрело внутри, питаясь тёплыми воспоминаниями отца о матери, его редкими, но такими влюблёнными рассказами, где она оживала — не как портрет в траурной рамке, а как яркая женщина с огнём в глазах и лёгким, как у Карлы, смехом. Любовь в представлении девушки не была оглушительной страстью или бурным потоком. Нет. Карла видела её иначе: как тихое, но незыблемое знание. Как точку опоры в шатком мире или взгляд, который видит тебя не «дочерью Морелли», а просто Карлой — со всеми её страхами, глупыми мыслями и навязчивыми мечтами о море. Настолько полное доверие, что в нём можно было раствориться, не потеряв себя. Интимность душевная, дающая возможность молчать вместе, и в этой тишине быть услышанной. Карла жаждала этого трепета, этой свободы быть собой, отдаваясь чувству всей душой. Но разве всё так просто? Конечно, нет. У Николы, к её искренней радости, вышел прочный союз с Валерией, и Карла не сомневалась в глубине его чувств. Однако порой ей казалось, что мужчинам в их семье будто бы позволено больше. Увидел, захотел, проявил настойчивость — и всё решено. Женщина же оказывалась в роли крепости, которую можно брать осадой или миром, но чья воля, её собственные тихие «да» или «нет», словно тонули в громе мужских решений. И существует ли вообще на свете человек, который захочет пойти навстречу не по приказу, не из выгоды или страха, а именно ради неё самой? Который разглядит её хрупкий внутренний мир за стенами особняка и кольцом охраны? Она не знала, да и откуда ей было знать. Материнской любви, того терпеливого, мудрого наставничества в вопросах сердца, Карле катастрофически не хватало. Росшая в окружении мужчин — любящих, но живущих по своим жёстким, чёрно-белым законам, — она впитывала их представления о долге и чести. Но никто не говорил с ней о том, как отличить истинное чувство от увлечения, как защитить собственное сердце, не ожесточив его и как отдаваться, не теряя себя. Валерия, при всей её доброте, всё же оставалась относительно новым человеком в этой замкнутой системе, и доверительные беседы на столь сокровенные темы между ними пока не сложились. В итоге Карла оставалась наедине со своим вопросом, будто стояла перед запертой дверью, к которой у неё не было ключа, не зная, стоит ли стучаться, ждать или просто уйти, смирившись с тишиной по ту сторону. Её размышления разрезал нежный звон колокольчика над дверью, а через мгновение — лёгкая, почти неслышная поступь по каменной дорожке. Едва Карла успела открыть глаза, как тут же наткнулась на слегка удивлённого Маттео. Он стоял, заслонив собой выход из зелёной ниши, где росли белые гортензии, и свет, падающий сквозь запотевшее стекло, лежал на его плечах золотистой пылью. Без пиджака, в простой тёмно-серой рубашке с расстёгнутым воротником и закатанными по локоть рукавами, открывавшими предплечья. Его руки — сильные, с широкими костяшками — были расслаблены, но в их положении, в лёгком повороте кистей, угадывалась привычная готовность к действию. Лицо выдавало лёгкую, но явную усталость: глубже обычного пролегли морщинки у внешних уголков глаз, под нижними веками залегли синеватые тени, а между бровей наметилась тонкая складка, будто он только что о чём-то напряжённо размышлял. Однако от этого Маттео не выглядел менее… притягательным. Скорее, наоборот — эта откровенность утомления делала его более реальным, человечным, чем тот безупречный и отстранённый образ с картинок. Карла снова отметила то, что замечала и раньше: его тёмные волосы, как всегда, были слегка растрёпаны, будто он только что провёл по ним пальцами в нетерпении. Одна прядь упрямо падала ему на лоб, и её кончик, влажный от воздуха оранжереи, слегка завивался. Ей вдруг, совершенно нелепо и пугающе, захотелось поднять руку и пригладить эти непослушные волосы — не из нежности, а чтобы, конечно же, ничто не мешало ей разглядеть выражение его глаз, прочесть те оттенки мыслей, которые могут сейчас в них мелькнуть. Однако, несмотря на этот намеренный или случайный неряшливый вид, в его позе, в широко расставленных ногах и чуть отведённых назад, но не напряжённых плечах, читалась уверенность. И, как всегда было присуще Бернарди, в самой атмосфере вокруг витало что-то пугающее — тихое, но неумолимое. — Опять вы? — слегка приподняв бровь, откликнулся Маттео. Спустя секунду замешательства, Карла вскочила так резко, что краем платья задела горшок с папоротником, и он, качнувшись, с тихим шелестом рассыпал на каменную дорожку несколько тёмно-зелёных листьев. Она едва ли не надула губы от внезапной, колючей обиды. Что это за «опять вы»? Будто она подстерегала его здесь, будто это она нарушила чьё-то уединение! — Неужели теперь дам принято приветствовать таким тоном? — нахмурившись, парировала девушка. Маттео в ответ лишь фыркнул. Хоть он и отдавал себе отчёт, что фраза прозвучала грубовато и не по-джентльменски, его реакция была скорее неосознанной — щитом, поднятым на автомате. Столько лет не знать толком, как она даже выглядит, знать её лишь как абстрактное «дитя врага» в сводках охраны, и теперь сталкиваться случайно вот уже в третий раз подряд… Это было сродни изощрённой насмешке судьбы. Особенно если учитывать то твёрдое решение: держаться от этой девушки подальше, как минимум для её же безопасности. А Карла, как назло, появлялась на его пути с упрямой настойчивостью. — Вы правы, начал совершенно не с того, — откашлявшись, Маттео огляделся, как бы проверяя, нет ли ещё чьих-то глаз среди листвы. — Но в любом случае не смею задерживаться. Не хотел вас беспокоить. Развернувшись на пятках, он намеревался покинуть оранжерею тем же призрачным шагом, каким и вошёл. Однако, едва оказался в узком, заставленным деревянными этажерками с рассадой коридорчике, ведущем в крохотный магазинчик синьоры, его нагнала Карла. Она ловко обогнала мужчину, скользнув между горшками с молодыми томатами, и, резко развернувшись, встала поперёк узкого прохода, скрестив руки на груди. Дыхание её было чуть учащённым, отчего лёгкая ткань платья трепетала у ключиц. — Некрасиво убегать, не позволив мне договорить, — выпалила она звонко. Реакцию девушки он действительно не понимал. Несмотря на всю браваду в позе, щёки её слегка заалели — то ли от бега, то ли от нахлынувших эмоций, а аккуратная до этого причёска растрепалась, выпустив несколько шелковистых прядей, которые прилипли к чуть влажным от волнения вискам и шее. Карла, казалось, стала напоминать нахохлившуюся пташку, чью укромную территорию нагло нарушили. Маттео невольно усмехнулся про себя этой мысли, за что тут же получил укоризненный, горящий взгляд, полный немого вопроса: «Что тут смешного?» — Я не совсем понимаю, что именно ты хочешь мне сказать, Карла, — сказал он, сам того не замечая, перейдя на «ты». — Я хотела сказать тебе спасибо, — выпалила она, глядя куда-то в район его второй расстёгнутой пуговицы. — За тот разговор на карнавале. И… и за помощь с застёжкой. — Ты уже благодарила меня. Повторной нужды в этом нет, — отозвался он, невольно сощурив глаза от едва сдерживаемой усмешки, увидев, как девушка от этих слов залилась краской ещё пуще, а алый румянец пополз от щёк к ушам и шее. Чтобы не смущать Карлу дальше, Маттео отвёл взгляд, принявшись машинально изучать коридор: потрескавшуюся штукатурку стен, выцветшие зелёные ставни на окнах, за которыми мелькали редкие прохожие. Одно окно, второе… их было удивительно много для такого пространства, по шесть с каждой стороны, и все они, казалось, заросли изнутри буйным плющом, который цеплялся за рамы, создавая зелёный, неровный фильтр. Забывшись на секунду, он вновь посмотрел на неё. Признаться честно, у Карлы будто на лице было написано, что девушка и сама не знает, зачем вообще бросилась вдогонку. В её широко раскрытых глазах читалось смятение, смешанное с упрямством и какой-то трогательной, детской решимостью. — Так зачем же ты меня остановила? — спросил он мягче, с искренним любопытством. Карла закусила нижнюю губу, собираясь с мыслями. — Я… отдыхала там, — начала она, указывая подбородком в сторону оранжереи. — В тишине и спокойствии. Всё было прекрасно, а тут явился ты и как ураган смёл всё это чудное настроение одной лишь своей фразой. — Она выдохнула с растерянной досадой и смущением от собственной откровенности. — И вообще… зачем ты пришёл туда? — Если бы я знал, что потревожу столь хрупкий покой Карлы Морелли, — слегка язвительно, но уже без прежней колкости отозвался Маттео, — то остался бы ждать в магазине с Лукой и не заходил в оранжерею. — И, тем не менее, ты вошёл, — не унималась девушка, подняв на него глаза. В них теперь горел неподдельный, живой интерес, смешанный с вызовом, будто она пыталась разгадать сложный ребус, и он был его неотъемлемой частью. — Послушай, Карла, — устало вздохнув, Маттео отошёл вбок и облокотился о широкий, покрытый сколами и пятнами краски деревянный подоконник. Девушка, словно отражая его движение, неосознанно повторила жест, прислонившись спиной к прохладной поверхности противоположной стены того же оконного проёма. — Я не знаю, о чём ты подумала из-за наших двух… случайных столкновений до этого. Но я всё ещё Бернарди. А ты — всё ещё Морелли. И между нашими семьями по-прежнему война. — Не пытайся убедить меня в том, в чём сам до конца не уверен, — тихо возразила она. — Что тебе не хотелось хотя бы раз поговорить с кем-то… без всех этих ярлыков. Просто как человек с человеком. Ведь в тот вечер на карнавале мы так и говорили, помнишь? На удивление уверенный и точный выпад девушки не обрадовал Маттео, а скорее сжал что-то у него под рёбрами. Он не хотел грубить ей, и сама мысль причинить девушке боль острым словом или действием не доставляла никакого, даже извращённого, удовольствия. В то же время Маттео с мучительной ясностью понимал, что Карла права. Он действительно измотан этой вечной игрой и необходимостью видеть угрозу в каждом шаге и потенциального предателя в каждом взгляде. И их разговор на карнавале, несмотря на всю его нелепость, был… глотком чистого, не отравленного воздуха. Островком странной, хрупкой, почти невозможной искренности посреди моря лжи и притворства. Но именно это и было смертельно опасно. Для них обоих. Он оттолкнулся, сделав шаг, чтобы обойти её, вырваться из этого замкнутого пространства и навязчивой близости. Карла инстинктивно отступила, упираясь бёдрами в край подоконника, и запрокинула голову, чтобы не отрывать от него взгляда. Её зрачки расширились, вбирая тусклый свет коридора. — Не забывайся, Карла, — уже без прежней теплоты отозвался мужчина. — Кем бы я тебе ни казался в моменты… этих странных перемирий, я всё ещё враг твоей семьи. Тот, кого твои братья с радостью пристрелят при первой возможности. И тебе просто жизненно необходимо держаться от меня подальше. Не обманывай себя иллюзиями и не строй воздушных замков по поводу того, что можешь вот так увязаться за мной, и всё обойдётся парой колкостей. — Ты не такой… — отчасти даже неуверенно выдохнула Карла. В глазах мелькнула почти отчаянная попытка ухватиться за ту призрачную тень человека, которого она мельком увидела и который так разительно отличался от монстра из братских рассказов. — Какой «не такой»? — он резко, почти порывисто повернулся к Карле лицом, и теперь оказался совсем близко. — Безжалостный? Способный на жестокость? Или, может, просто циник, который просчитает всё, включая твои выходки, и сделает так, как выгодно ему? — Он замолчал, позволяя девушке осознать сказанное. — И уверена ли ты в своей правоте настолько, чтобы рисковать всем, что у тебя есть, ради минутного любопытства или… чего бы то ни было ещё? Чтобы поставить под удар не только себя, но и хрупкий мир твоих братьев? Уверена ли ты в этом на все сто, Карла Морелли? Она не ответила, словно его вопросы физически сдавили ей горло. Взгляд упал, опустился куда-то вниз, на её собственные руки, беспомощно сжатые в замок перед собой. Изящные, бледные пальцы начали едва заметно, но навязчиво заламывать друг друга, переплетаться и снова расцепляться — немой, красноречивый жест полнейшей растерянности, внутренней бури и беззащитности. Обернувшись на выход к магазину, Маттео уловил движение за дверью и знакомый доносящийся голос. Это был Лука. Низкий, слегка насмешливый тембр не спутать ни с чем. Время на раздумья испарилось мгновенно. Мысль оставить всё как есть и просто представиться Луке «в компании» Карлы была отброшена с первой же секунды. Перед его внутренним взором всплыла картина скорого будущего: язвительная ухмылка Луки, его безжалостные шутки, которые обрушатся сначала на него, а затем — и это было неизбежно — на саму Карлу. Лука не был злым, но оставался беспощаден к чужим слабостям и обожал раздувать из искры скандал. К вечеру эта история в искажённом, похабном виде уже гуляла бы по всему кругу Бернарди, а к утру — с высокой вероятностью — достигла бы ушей её братьев. За себя Маттео тревожился мало — насмешки Алессандро и Луки он научился переносить с годами, но Карла… Она была хрустальной вазой в мире, где все только и ждали повода что-нибудь разбить. Её репутация, её и без того шаткое душевное равновесие — всё это могло рухнуть из-за одной нелепой встречи в цветочном магазине. Выскочить в окно? Нелепая идея. Окна здесь были узкими, заросшими плющом, а объяснить паническое бегство упрямой девушке за считанные секунды казалось невозможно. Скорее всего, Карла бы намеренно осталась из вредности или принципа, только усугубив ситуацию. Спрятать её за ближайшей дверью? Эта мысль казалась логичной, но тут же наткнулась на препятствие: дверь в оранжерею была из матового, но всё же просвечивающего стекла. Смехотворная преграда превратится в витрину или аквариум, где силуэт Карлы был бы виден как на ладони. Лука наверняка заглянет туда из любопытства. И тут его выручила старая, въевшаяся в подкорку привычка — сканировать пространство на предмет укрытий, углов, точек входа и выхода. Окна. Их было до смешного много, и каждое утоплено в глубокую, полукруглую арку в стене, почти нишу. Если посадить девушку на подоконник и встать перед ней, закрыв собой, со стороны Луки можно было бы разглядеть лишь неясный силуэт и пару женских туфель. Главное — не дать брату подойти ближе. План был рискованным, грубым, но единственно возможным. Решено. Порывисто, не позволяя себе передумать, Маттео шагнул к Карле. Она ещё не успела ничего понять, когда крепкие руки обхватили женскую талию, и в следующее мгновение он поднял её, взгромоздив на широкий, пыльный подоконник в самой ближайшей из арок. Несколько сухих листьев под ней шумно хрустнули. Естественно, первой реакцией Карлы был вскрик, зарождающийся где-то в глубине горла. Маттео успел прижать ладонь к её губам, ощутив под пальцами тепло и мягкость, прежде чем звук успел вырваться наружу. — Тссс! Молчи, — прошипел он, наклоняясь так близко, что его дыхание смешалось с её испуганным, горячим выдохом. Маттео частично скрылся в тени арки, становясь живым щитом между девушкой и коридором. Только сейчас до него дошла вся пикантность и ужас положения. Карла, оправившись от первого шока, начала отчаянно брыкаться. Её голени били по его коленям, оставляя пыль на брюках, а кулаки — слабые, но отчаянные — глухо стучали по груди и плечу. Второй рукой девушка панически пыталась отдёрнуть подол юбки, который задрался, обнажив бледную кожу и тонкие полоски чулок. А он, по воле этого идиотского плана, оказался стоящим между её расставленных в борьбе ног. Если учитывать, что всего минуту назад Маттео читал Карле суровую лекцию об опасности и вражде, нетрудно было догадаться, какие чудовищные выводы она сейчас делает. В широко раскрытых глазах, в которые он смотрел в упор, читался чистый ужас, смешанный с предательством. «От слов сразу к делу» — вероятно, крутилось у неё в голове, и эта мысль кольнула острее всего. Послышался отчётливый щелчок открывающейся двери и шаги по каменному полу. — Успокойся, ради всего святого, — успел он выдохнуть ей на ухо, отчаянная мольба сквозь стиснутые зубы. Он быстро и грубовато растрепал собственную, уже и так непослушную шевелюру, пытаясь придать картине хоть какую-то правдоподобность разгорячённого порыва. — И где этот мелкий придурок скрылся? — послышался слегка раздражённый, но привычно ленивый голос Луки, приближающийся по коридору. — Мать ждёт, а он в кустах, видимо, медитирует… Услышав голос второго Бернарди, Карла замерла. Её тело мгновенно обмякло, будто из него вытащили стержень. Дыхание, которое секунду назад было прерывистым и громким, застряло в горле. Глаза, и без того большие, расширились до предела. Маттео почти с интересом отметил, что испуганное лицо может быть ещё более испуганным. Он отстранился от Карлы ровно настолько, чтобы его было видно из коридора, но не сошёл с места, оставаясь в рамке окна. Затем натянул на лицо самую бесстыдную, блаженно-рассеянную улыбку, какую только мог изобразить, и кашлянул, привлекая внимание. — Лука. Тот, кому выпала «честь» нести в руках огромное, неповоротливое кашпо с каким-то тропическим монстром — то ли фикусом-душителем, то ли особенно агрессивной драценой, — остановился, загородив собой пол коридора. Луке пришлось наклонить тяжёлую ношу и высунуться из-за зелёной чащи, чтобы разглядеть брата. Растение явно мешало обзору. — А, вот ты где, — буркнул Лука, и его взгляд скользнул по Маттео, затем вниз, к полу, где из-за его ног виднелись изящные женские туфли и несколько сантиметров оголённых бёдер. Лица девушки он действительно не увидел — её закрывала и стена углубления, и то, что она, казалось, вжалась в само стекло, стараясь стать его частью. Маттео растянул улыбку ещё шире, сделав её немного пьяной и самодовольной. — Я, можно сказать, немного занят, брат. Ты не против подождать в машине пять минут? Лука, наконец соединив в голове картину — брат, глубокая ниша, женские ноги, растрёпанные волосы — понимающе и даже одобрительно закивал. Сам не раз находил «повод задержаться» в куда более экзотических местах для мимолётных утех. — Думаю, тебе с головой хватит и трёх, — отшутился он устало. Но тут же, вспомнив, что статус старшего обязывает хоть к какому-то подобию суровости, добавил, понизив голос до шёпота, который, однако, было отлично слышно в тишине: — Только, ради Бога, не заведи тут ребёнка среди кактусов. У матери и так с этим… — он мотнул головой в сторону кашпо, — …новым увлечением крыша поехала. Не затягивай, Маттео. С этими словами, вздохнув, он развернул своё зелёное сокровище и зашагал обратно в магазин. Дверь снова щёлкнула. В коридоре воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Карлы. Маттео медленно, очень осторожно отнял руку ото рта девушки, но не отошёл, всё ещё оставаясь в опасной близости и прислушиваясь к удаляющимся шагам. Он посмотрел на неё, на её дрожащие губы и понял, что теперь объяснять что-либо будет в сотни раз сложнее. Маттео хотел было помочь ей спуститься, подставить руку, сделать хоть что-то, чтобы сгладить этот внезапный, грубый миг. Ведь это он, своими действиями, посадил её на этот подоконник, как вещь, как узел с поклажей, который нужно спрятать. Но девушка опередила его. Ещё до того, как рука успела подняться в мирном жесте, Карла резко оттолкнулась от стены и спрыгнула на пол. И тут же налетела на него. Сделав два коротких, стремительных шага вперёд, вскинула изящные, но отнюдь не слабые ладони и со всей силы ударили его в грудь. Хлопок был неожиданным и резким; Маттео, не готовый к такому напору, неуверенно подался назад. Боль была едва ощутимой, скорее физическим шоком от нападения. Пальцы Карлы, сжатые в кулаки, взметнулись вверх, но замерли в воздухе у его лица. Он увидел в её глазах блестящую рябь обиды, унижения и дикого испуга, который теперь трансформировался в гнев. Она была совсем не прочь дать ему пощёчину, чтобы стереть с его лица ту самодовольную маску, которую он натянул для Луки и чтобы отомстить за прикосновения, страх и всю эту нелепую и опасную ситуацию. Но удар так и не случился. Её руки задрожали и медленно опустились. Карла запричитала что-то себе под нос — обрывок фразы, где сквозь прерывистое дыхание прозвучали слова «…осмелился… никогда… ненавижу…». Звук был похож на шипение разъярённого котёнка, который слишком мал, чтобы драться по-настоящему, но переполнен ядом. Затем, не глядя ему в глаза, Карла резко развернулась и вновь скрылась в оранжерее. Маттео остался стоять в пустом коридоре. В ушах ещё гудело от хлопка двери. Медленно выпрямился, отряхнув рукав рубашки, на котором, он только сейчас заметил, осталось пыльное пятно от её испачкавшейся ладони. На груди, где она его ударила, проступило глухое жжение — будто на кожу поставили клеймо. «Хорошо», — жёстко приказал он себе. «Именно так и должно было быть». Маттео начал выстраивать логическую цепь, как стену, чтобы отгородиться от щемящего чувства, подступавшего к горлу. «Она испугалась. Ужаснулась. Увидела во мне именно то, что и должна видеть — грубую силу, угрозу и врага. Больше не полезет со своими разговорами «без ярлыков» и не будет искать встреч. Не будет смотреть на меня этими своими глазами, в которых читается невыносимая надежда на что-то иное. План работает. Всё правильно. Всё к лучшему». Но почему тогда в груди была эта пустота? Почему воспоминание о её лице — искажённом не просто страхом, а ещё и предательством, как будто он лично пообещал ей безопасность, а затем сам же её нарушил — резало острее любого откровенного обвинения? Маттео хотел её уберечь, а закончилось всё тем, что он стал для неё ещё одним источником страха, очередным грубым мужчиной, который силой решает, где ей сидеть и когда молчать. Те слова, что Маттео говорил Карле про опасность и врагов… Теперь они звучали в голове насмешкой. Самый большой вред ей нанёс в этот момент именно он. С улицы донёсся нетерпеливый, повторный гудок Луки. Звук вернул его к действительности. Маттео глубоко вдохнул, пытаясь привести мысли в порядок. Поправил рубашку, сгладил волосы — уже по-настоящему, без притворства. На груди, под тканью, всё ещё ныло. Бросив последний, бесстрастный взгляд на плотно закрытую дверь в оранжерею, он подумал, что тишина сейчас, наверное, гудит в её ушах так же, как и в его. Тишина, которая теперь будет вечным барьером между ними. Именно этого он и добивался. «Пять минут, — с горькой иронией повторил Маттео про себя слова Луки. — С головой хватит и трёх». А чтобы растоптать нечто нежное не нужно и секунды. Мгновения хватило. Развернувшись, направился к выходу, оставляя за спиной пустой коридор, запах влажной земли и приторный аромат герани. Маттео нёс с собой невидимый груз: удовлетворение от выполненной, безжалостной необходимости и неприятный осадок на душе, который не желал растворяться, сколько бы он ни убеждал себя, что всё сделал правильно.
Примечания:
Нежно напоминаю про свой ТГК (анонсы, обсуждения, визуализация) - https://t.me/Flame_in_the_night
