Серебряный грифель

Руки сами потянулись к карандашу и бумаге. Сами набросали несколько точных линий. Шурх-шурх-шурх. Ровно, без единой ошибки. Острые и тонкие линии простого карандаша. Изящные руки в бинтах в разных ракурсах расцветали на бумаге, как розы с шипами. Потом аккуратная штриховка, чтобы добавить объема. Шурх-шурх-шурх. Рука размазала карандаш и потемнела, приобретя серебристый оттенок. Чуя не мог контролировать себя. Он просто рисовал. Даже нет, рисовать — слишком обычный глагол. Чуя выливал душу, избавлялся от боли, что была внутри и разъедала всё, как кислота. «Предатель! Как он мог! Два года… Два года партнерства, чтобы он вот так исчез, ничего не сказав!» Обида разрасталась всё больше, как ураган разрушая душу. Хотелось кричать. Карандаш упал на стол с тупым звуком. Откатился на пару сантиметров. Чуя выдохнул, закрыв глаза. Он ссутулился, плечи чуть задрожали. Боль и какая-то одновременная пустота заполняли сердце, грозясь вот-вот разрезать маленькими кинжалами. Чуя и так знал, что чувства не взаимны. Он знал, но отказывался верить. А теперь, когда Дазай просто испарился… Просто взял и ушел, громко хлопнув дверью, в Чуе что-то сломалось. Любовь пропала, осталось только… тихое безразличие, которое росло ежесекундно. С каждой мыслей о Дазае. Накахара поднялся, оперевшись о стол. Стоять было тяжело, все тело было словно из свинца. В душе — отчаяние. Чуя поплелся к шкафу, где хранил алкоголь. Сейчас он был чертовски необходим. Все происходило как в тумане. Бутылка сама открылась с громким хлопком. Чуя даже не стал наливать в бокал — просто пил. Он сидел так минут тридцать. Сидел и пил. Потом смотрел в стену тупым взглядом. Щеки давно запылали. В горле остался легкое, почти обжигающее чувство. «Как жарко…» — прошептал Чуя, встал и, небрежно снимая жилетку, кинул ее куда подальше. Голова закружилась, и Чуя, пошатнувшись, прижался к холодной столешнице. Легкая дурнота подкатила к горлу, а стены комнаты закачались в такт пульсирующему в висках сердцу. Заплетаясь и чуть не падая, он пошел обратно к столу с набросками. Взял новый лист. Зашуршала бумага. Карандаш норовил выпасть из рук. Чуя отстранено пропел первые линии — овал ненавистного и в то же время любимого лица. Наметил два глаза, повязку. Прядь волос, которая была ровно по центру. Остальную шевелюру. С каждой секундой кривой, но узнаваемый портрет оживал. Темный глаз смотрел куда-то в душу. Но Чуя не замечал этого. Он просто рисовал. А потом упал на свой рисунок, так как голова стала слишком тяжелой. Шершавый лист служил подушкой. Карандаш покатился и упал на пол. Но Чуя этого уже не слышал: он заснул.

На следующий день все рисунки отправились в дальный ящик шкафа. Чуя захлопнул его со всей силой и ненавистью, которая никуда не испарилась за ночь, и снова покачнулся. Голова болела и гудела. «Чертов Дазай. Ушел — а все еще сводит меня с ума», — промелькнуло где-то вдалеке.

***

Полгода. Прошло полгода. Тот шкаф Чуя никогда не открывал и не доставал оттуда ничего. Только добавлял в первый месяц ещё портреты. Потом — ничего. Он боялся подходить, прикасаться, а тем более открывать и смотреть. Смотреть на знакомые и отзывающиеся тоской и болью руки в бинтах, ухмылку или легкую, еле заметную улыбку, которую видел только Чуя. Даже одна мысль о Дазае заставляла остановиться, задуматься, а сердце пропускало удар. А увидеть Осаму — пусть даже нарисованного, наброшенного на бумагу в пьяном состоянии — означало вспомнить и пробудить прошлое. Покопаться в яме, которую Чуя эти полгода пытался закопать (а не закопаться самому ещё глубже). И вот теперь он стоял, достав всё. Абсолютно всё. Наброски лежали по всему полу, на столе. В голове стоял ясный и точный образ. Перед Чуей стоял мольберт. На нем — холст. Белый, чистый, сокровенный. Карандаш — тот самый карандаш, которым он рисовал в ту ночь, — лежал на подставке рядом. Чуя пытался взять его уже который раз и просто не понимал как. Как он держал его в ту ночь? Пальцы, привыкшие держать либо пистолет, либо нож, либо бутылку, не слушались. Карандаш не мог лечь в руку так же, как в ту ночь. Он выскальзывал. Снова ударялся о пол, ломая грифель. Чуя снова наклонялся, снова брал. Снова не получалось. Холст пугал своей пустотой. «Как? Как я тогда это сделал?» Чуя не умел рисовать. Но тогда же он нарисовал! А в тот момент он даже лица не мог представить. Было только размытое пятно. А теперь… Образ стоял слишком четкий. Везде были все ракурсы Дазая. А Чуя не мог нарисовать. Он подносил карандаш, притрагивался к холсту, но тут же отдергивал руку. А если наконец решался, линии получались кривые. Но кривые не как в тот раз, а как просто ужасные и уродливые ломаные из уроков геометрии. Отчаяние заполнило всё. «Почему?!» — билось пойманной птицей в клетке. Чуя со всей силой оттолкнул мольберт. Все попадало. Загремело. Но звон в ушах был сильнее. Десять минут он просто сидел на полу, положив руки на колени, смотря в пустоту. В тот раз он был в ужасном отчаянии, пьяный и не думал. Сейчас всё, кроме первого пункта, было наоборот. Он был в отчаянии, трезвый и накручивал себя. Смотрел на бардак вокруг. На пустую бутылку из-под алкоголя на столе в кухне. Воспоминание, точно молния, пронзило его. Дазай ушел. Чуя не поверил. Ночь. Пустота. Боль. Чуя осознал. Дошло. Алкоголь. Лицо этого предателя. Чуя сжал кулаки, и ногти оставили на коже белые полумесяцы. Накахара тяжело вздохнул и поднялся. «Жаль, что я совсем не рисую, мне бы хотелось… Рисовать твои руки, читать твои мысли, не думать о звуках, не помнить о числах! Как тогда». Чуя спрятал мольберт за шкаф. Убрал полетевшие на пол материалы. Медленно, будто боясь испортить, разрушить, он собрал скетчи и спрятал их в папку, а потом — в тот самый дальний ящик, «до лучших времен». Но Чуя знал, что эти «лучшие времена» никогда не настанут. «Буду помнить тебя вечно. Дазай…» — дверь ящика закрылась, будто отрезая нити, связывающие его с прошлым.