Близкий враг

Больше всего Федор думал о Дазае. О том, как бы они играли в шахматы и покер днями напролет, как вместе смотрели бы на закат и встречали рассвет, какой бы горячей была их ночь. Но Осаму не разделял этой симпатии от слова совсем: Достоевский ему откровенно не нравился, и он это даже не скрывал. Он проводил с ним время лишь для собственной выгоды — для того, чтобы вычислить его тактику и знать, как нанести урон. Он знал, что и сам в некоторых местах раскрывает свои карты, ведь в общении с Федором играть в одни ворота не выйдет. Вот только деланная недотрогость демона так надоела. Тот делал вид, что не дастся так просто, а внутри уже был готов раздвинуть ноги перед объектом обожания. Как Дазай это понял? Да тут и понимать не надо, Федор буквально кричал об этом своими действиями, кидая вызовы, считать которые мог только Осаму. И это раздражало. Казалось, как такой холодный и расчетливый гений может на полном серьезе заигрывать, ожидая от оппонента настоящих взаимных чувств? Но Дазай уже давно понял, что Федор — просто недолюбленный, травмированный ребенок, который банально желает принятия. Однако выбрал он не того. Совсем не того. Под язвительными шутками скрывались совсем не детские намеки. Осаму отвечал на них, но не взаимностью, делая упор на принижение достоинства и соревнование без какого-либо подтекста, пока Федор все жирнее намекал на свои романтические и даже эротические чувства. Дазай продолжал показывать, что ему не интересны чувства Достоевского, но того это словно даже раззадоривало. Однако, что не сделаешь ради сближения со своим врагом в служебных целях. И вот, они уже оказываются у Федора дома. То, чего так долго желал Достоевский — и Дазай решил ему дать это, ведь где, как не в постели, можно узнать о всех слабостях своего врага? Холодная квартирка, более чем вероятно, что снятая на одну ночь, дабы не разоблачать истинное место проживания. Меньшего от русского гения и не ожидалось. Не ожидалось от него только распутного поведения в эту ночь — неужели, он решил снять маску перед своей любовью? Или он преследует какую-то цель? Осаму почти без интереса целовал горячие, сухие губы, пока Федор тяжело дышал в поцелуй. Слабое сердце брюнета колотилось как никогда быстро от волнения, словно хотело выпрыгнуть наружу, и казалось, его было слышно обоим, ведь Достоевский так долго представлял, как лишится невинности с тем, кто, как ему думалось, не ответит взаимностью никогда, — даже во сне. Желая поскорее с этим закончить, Осаму уронил Федора на кровать. Он дал еще раз себя поцеловать тонущему в страсти Достоевскому, пока снимал с него одежду, прежде чем начать растяжку. Сам он, разумеется, остался в одежде, ведь не хотелось оголять свою боль перед тем, к кому испытываешь отвращение. Член Федора был твердым и мокрым, словно киска школьницы при виде объекта воздыхания. Да и сам Достоевский был больше похож на юную деву, чем на юношу: узкая талия и плечи, широкие, мягкие бедра, гладкие ноги, кукольное лицо с большими фиалковыми глазами и длинными черными ресницами. Это единственное, что заставляло вялый член зашевелиться в штанах, ведь его фигура была действительно привлекательна, как и его почти невинное лицо, окрашенное похотью и желанием со смесью робкого, девственного смущения перед первым разом. Вымазав пальцы в лубриканте, Осаму ввел сразу два, чтобы поскорее закончить с подготовкой. Достоевский заскулил от боли, но она тут же прошла от осознания, что в него входят такие желанные пальцы, которые он так давно хотел почувствовать внутри себя. Его стоны все же были достаточно красивы, и Осаму начал массировать пальцами простату, чтобы возбудиться хотя бы так, ведь скрывать то, что Федор стонет очень горячо, еще и несдержанно в свой первый раз, было глупо. Бледные ноги Достоевского задрожали, а спина сильно выгнулась, пока он высоко и протяжно стонал из-за массажа простаты. Некогда безжизненные глаза заблестели от слез, скопившихся в уголках глаз. И все же, Дазай умел доставлять удовольствие, даже когда не особо хотел. Федор уже во всю хныкал, изнемогая от наслаждения и того, как ловкие длинные пальцы, которых внутри было уже три, уделяли внимание чувствительной точке. Осаму и сам не заметил, как увлекся, начав массировать еще и розовые соски. Он немного надавил на чужую грудь, играясь с дыханием. А почему бы и нет, раз ему выпала возможность поиздеваться над своим врагом? Чужое сердце приятно билось о подбородок, пока он вылизывал сосок, имея Федора пальцами в достаточно грубом темпе. Ноги сильно дрожали, а сам Достоевский едва не задыхался от экстаза, который опьянял и вязал во рту. Это было слишком хорошо — это было тем, о чем Федор не мог и мечтать. Дыхание останавливалось, когда Дазай нажимал на грудь с силой, и сердце оказывалось вжатым в ребра, беспомощно колотясь о них, словно птица, пойманная в ловушку тесной клетки. Но это было приятным ощущением. Все, что бы ни сделал с ним его объект обожания, было до безумия приятно, даже если причиняло боль. Несчастный орган выталкивал конечность что было сил, пока давление на грудь мерно расло. Достоевский чувствовал, что вот-вот кончит от всех этих манипуляций, которые возлюбленный делал с его телом. Но у Осаму не было в планах доводить того до кульминации. Однако он бы соврал, если бы сказал, что не вошел во вкус: все-таки, иметь такое прекрасное тело было возбуждающим, даже зная, кому оно принадлежит. Почувствовав, как мокрые стенки внутри начали сокращаться вокруг пальцев, Дазай резко прекратил все действия, вытащив пальцы из разгоряченного нутра. Федор слегка разочарованно посмотрел на Осаму: ему безумно хотелось излиться от пальцев своей любви, хотелось, чтобы Дазай почувствовал каждым сантиметром своих нервных окончаний, как из-за его действий внутри все пульсирует, становится горячее, и как его девственные стенки начинают судорожно сокращаться от оглушающего оргазма. Но, впрочем, так было даже интереснее, не терпелось узнать, что же Осаму задумает дальше: тот, кто понимает Федора больше всего — тот, чьи мысли он обоюдоостро может почти что читать. Дазай поднял Достоевского, поставив на колени. Наконец, он мог вызволить из плена штанов налитый кровью орган. Достоевский улыбнулся от осознания, что тот так возбудился, трахая его пальцами. — Дазай-кун, я тебе настолько сильно нравлюсь? — позволил себе съязвить Федор. В ответ он услышал лишь гневный рык, после чего был грубо схвачен за волосы и насажен на немаленьких размеров член почти во всю глотку. Послышались звуки сокращающейся гортани. Дыхание перекрыло, но Достоевский не сдался, подавляя рвотный рефлекс. Хватка на волосах ослабла и Федор начал покорно двигаться сам, заглатывая член как можно аккуратнее, желая доставить партнеру больше удовольствия. Его наградой стали прикрытые глаза возлюбленного и тяжелое дыхание. Высунув орган изо рта, Достоевский стал ласкать языком головку. Хоть и девственник, но не зря ведь его называют гением: он очень быстро учится, схватывая буквально на лету. Сделав «вакуум», он вновь заглотил член, насаживаясь на него достаточно медленно, смакуя момент. Но Дазаю не понравился такой темп, поэтому он снова схватился за чужие волосы, вогнав член до упора, начав иметь голову Федора, будто игрушку, пока последний едва не задыхался. Однако сопротивляться тот не стал, позволяя этому происходить. С точеного подбородка закапала слюна. Почувствовав, что вот-вот кончит, Осаму вытащил член. Наконец-то Достоевский мог перевести дыхание. Его снова грубо уронили на кровать, будто тряпичную куклу. Дазай немного потерся членом о влажный вход, после чего вошел сразу же до упора. Тело Федора содрогнулось, выгнувшись в спине. Даже после растяжки было все еще больно, особенно от таких размеров. Достоевский жалко заскулил, изогнув брови. Он даже мечтать не мог, что в него войдет тот, о ком он так давно воздыхал. Слабое тельце дрожало от каждой фрикции. Большой член попадал аккурат по чувствительной точке внутри, что заставляло извиваться, стонать, почти кричать от удовольствия, которое он не мог описать словами. Обычно расчетливый ум угас, сознание затуманилось, уступив эйфории. Он не думал, что когда-то потеряет контроль над собственным телом. А от осознания того, что в него входит его любовь, сладко тянуло внизу живота, усиливая ощущения. Он был готов растаять в этих сильных руках, расплавиться, словно снежинка на горячем языке. Бледное тело сильно содрагалось, конечности метались по поверхности кровати, пока голос срывался на крик и жалобный скулеж. Слезы текли по порозовевшим щекам. Он бормотал про себя что-то неразберимое, всхлипывая и рыдая, словно от горя, а не от удовольствия. Такая реакция доставляла Осаму внутреннее наслаждение. Войдя во вкус в моменте, он обрел интерес к этому крысенышу: к его телу, поведению. Он отмечал каждую реакцию его хрупкого тела, каждое изменение в эмоциях в зависимости от толчков, экспериментируя с силой и наклоном, будто записывая во внутренний блокнот свои наблюдения. Он даже сам не заметил, как в этот момент начал испытывать симпатию к телу под ним, пусть он и воспринимал его не больше, чем плоть для пользования. На выходе у него появятся куча стратегий по борьбе с Достоевским. Да, на самом деле, реакции при сексе могут рассказать намного больше о человеке, чем можно было бы подумать, ведь это очень уязвимое положение — а Достоевский редко позволит себе оказаться в таком. Последний, казалось, вовсе потерял контроль над собой, впав в забвение от мощного экстаза. Дазай смеялся над ним про себя: как такой расчетливый демон мог поддаться слабости и довериться своему врагу? Неужели он не рассчитал, что Осаму будет собирать его реакции и эмоции, чтобы воспользоваться ими в будущем? А, может, он наоборот нарочно позволил ему увидеть себя в уязвимом положении? Тогда остается только гадать, какую цель может преследовать Федор. Руки Достоевского затряслись, лаская собственные соски, и одна потянулась к члену, который болезненно жаждал внимания, но Осаму ее перехватил, скрутив обе над головой Федора, сжимая тонкие запястья до посинения, и последний отчаянно промычал в знак протеста, будучи разочарованным тем, что ему снова не дают кончить. Глаза Достоевского сильно закатились от наслаждения, а его конечности задергались. Он был так близок к разрядке, но Осаму намеренно не давал его члену стимуляцию, чтобы помучить, чтобы заставить рыдать и кричать от той кульминации, которая будет достигнута более сложным путем. Не то чтобы Дазай желал сделать партнеру приятно — скорее даже наоборот — просто более сильная реакция могла бы обещать развеять его скуку. Сердце билось настолько быстро, что Федору было больно, — он задыхался и от возбуждения, и от тахикардии, слыша пульс в ушах и горле, а в груди, казалось, что-то давило. Он извивался, будто змея, каждый толчок выбивал остатки воздуха, пока он не начал хныкать, точно ребенок, беспомощно открывая рот, словно рыба, лишенная воды, сжимая пальцы на ногах и руках, трясясь всем телом под другим сильным над ним. Его так возбуждала мысль о том, насколько силен и статен Дазай по сравнению с ним — таким хрупким и тощим. Насколько сильны его руки, что так просто сжимают его запястья до посинения, и сколько боли он может ему причинить. Он хотел больше этой жестокости, хотел увидеть больше эмоций Осаму, больше безумия в его глазах, больше страсти и садизма по отношению к себе. Хотел услышать властные приказы, замечания, или грубые слова, но Дазай лишь продолжал молчать, причиняя Федору моральную боль: не ту, которую он хотел. Почувствовав, что совсем близок к кульминации, Достоевский собрался с силами и взмолился: — Дазай-кун… Поцелуй меня… — жалко проскулил Федор, потянувшись к чужим губам. Но Дазай не собирался потакать прихотям врага, уклонившись от губ Достоевского, после чего выпрямился и вошел так грубо и сильно, под правильным углом, что Федор вскрикнул. Его член был настолько мокрым, что с него капало и текло к самому анусу. — Ты жалок, — наклонившись к уху Достоевского, прошептал Осаму, опаляя раковину горячим дыханием. Рука, которая была на груди Достоевского, тут же почувствовала, как от этого действия сердце того сильно затрепетало об ладонь, что было крайне приятно и почти олицетворяло победу. — Тебя так смущают эти слова? Не можешь принять то, что ты так громко стонешь и извиваешься подо мной? Лишь пара ничего не значащих слов для Осаму, но как же они задели Федора, заставив пульс застучать так сильно и громко, что в ушах стоял гул. Щеки Достоевского вспыхнули от осознания, что Дазай считает его сердцебиение, следя за каждым ударом. И это совмещалось с интенсивными фрикциями, заставляющими кричать и плакать от удовольствия. — Всего один поцелуй, прошу… — продолжал умолять Федор У Осаму появилась идея получше. Отпустив худые запястья, он схватился за тонкую шею, сжимая ее так сильно, чтобы полностью перекрыть дыхание. Паника охватила Достоевского. Руки рефлекторно схватились за чужие на шее, стараясь ослабить хватку, но все тщетно. Он не мог сделать ни единого вдоха. Однако паника охватила его разум всего на мгновение, прежде чем уступила невыносимо яркой истоме, которая усиливалась из-за нехватки кислорода. Он чувствовал, как от этого действия у него сладостно тянет внизу живота, что приятно сочиталось с интенсивными толчками. Тело напряглось, бросилось в дрожь, после чего, из закатившихся глаз потекли горячие слезы, и Достоевский с криком на последнем воздухе излился на себя, его член с огромнейшей яростью разбрызгивал мутную жидкость по впалому животу, пока он, высунув язык, продолжал плакать от неминуемого наслаждения, которого не испытывал никогда прежде. — Мазохист, — отпустив шею Федора, фыркнул Дазай. Достоевский тут же взялся за покрасневшую шею, жадно вбирая носом воздух, пытаясь отойти от произошедшего и оглушительного оргазма, который застлал сознание массивной пеленой ощущений. Глубоко вздохнув, Осаму перевернул полуживого врага на живот, поставив в коленно-локтевую. Ведь это было еще не все. Член с громким хлюпом легко вошел до упора, и от этого Достоевский тут же пришел в себя, вздрогнув всем телом. Звуки шлепков плоти об плоть и громкие стоны Федора разносились по комнате, смешиваясь с витающим в воздухе запахом похоти и горячего секса. Дазай получал какое-то странное, извращенное наслаждение от того, что, кладя руку на живот Достоевского, он мог чувствовать, как его член ходит внутри. Стоны снова превратились в жалкий плачь, будто Федор корчился в агонии, а не изнемогал от сильнейшего удовольствия. Дыхание то и дело прерывалось, становясь то сильным и громким, то хриплым и поверхностным. Осаму не мог скрывать, что Достоевский выглядит довольно мило, не смотря на собственную неприязнь к нему: эти дрожащие, мокрые от слез длинные ресницы, отбрасывающие тень на пунцовые щеки, блестящая от пота кожа, которая была такой мягкой и бледно-прозрачной, что на ней виднелись сосуды; мягкие черты лица, окрашенные похотью, слезы, обильно бегущие по щекам. Это впечатляло, и Дазай даже невольно пожалел, что они враги. Не то чтобы его мнение о Федоре изменилось, просто под воздействием жара похоти он взглянул на него под другим углом — и понял, что тот, на самом деле, очень даже в его вкусе, и его тело невероятно горячее. Голос Достоевского был таким нежным и жалобным, что на мгновение можно было даже действительно забыть, какому чудовищу он принадлежал: высокий, звонкий тенор, даже подростковый, а в агонии экстаза почти женский, срываюшийся на рыдания. Невероятно. Восхитительно. Рука со свистом опустилась на влажную ягодицу, и по комнате разнесся громкий шлепок. Достоевский вздрогнул, заскулив от боли. И тогда Осаму нанес еще один удар, после чего сжал мягкую округлость в руке. — Мне нравится, как ты сжимаешься вокруг меня, когда я шлепаю тебя, — томно, с насмешкой сказал Дазай. Но едва ли Федор слушал его, не в силах справиться с ощущениями, сделавшими из него беспомощное, дрожащее и скулящее нечто. Он чувствовал, будто его внутренности плавятся, но это было так приятно, что ноги подкашивались и он чудом удерживался в позе, в которую его поставил Осаму, закрыв лицо руками и крупно дрожа всем телом. Дазай продолжал наносить удары, постепенно увеличивая силу, сочетая это с грубыми толчками, пока ягодицы Достоевского не стали ярко-пунцовыми, больно садня. Но даже это было приятно — приятно от осознания того, кто именно делает это с ним. Он снова почувствовал то самое приближающееся, сладостно-болезненно чувство. Неужели, он собрался кончить от шлепков по ягодицам? Однако ведь на то они и были одноуровневыми гениями, что могли читать друг друга даже без слов, — и Дазай с хирургической точностью манипулировал чужими ощущениями. Он резко прервал все действия, опрокинув Достоевского на себя так, будто тот ничего не весил, перевернувшись на кровать. Все произошло так быстро, что у Федора даже закружилась голова от резкой смены положения. Но растерянность длилась недолго, ведь тот почти сразу оказался насажен на член до упора. Дазай обнял его, прижав к себе, держа за бедра. Такая поза была приятнее Достоевскому, ведь давала чувство близости, которой он так желал именно от Осаму. Этот приятный запах терпкого одеколона с нотками сигарет, исходящий от шеи его объекта обожания, дурманил голову еще сильнее, добавляя к ощущениям больше эйфории; горячее дыхание опаляло мокрую шею Федора, а обкусанные пальцы крепко вцепились в статные плечи, сжимая и слегка царапая тем, что осталось от ногтей. Член намного лучше входил в этой позе, до дрожи в конечностях сильно проходясь по изнывающейся простате. Темп постепенно увеличивался, а удовольствие стало граничить с болью — настолько оно было сильным. Стоны стали громкими, почти надрывными, хнычущими, а слезы капали на чужие плечи, которые он обнимал своими тонкими ручками. Если бы только его члену дали немного внимания — он бы уже кончил от пары прикосновений. Но Дазай был неумолим, ведь дать врагу то, чего он хочет — означает проиграть. Или все же нет? — Дазай-кун, — тихая мольба вновь сорвалась с пылающих уст, — прошу, поцелуй меня.! — надрывно, почти отчаянно взмолился Достоевский, с надеждой глядя в кофейные глаза напротив своими красными от слез. Он даже не знал, что вообще когда-либо в своей жизни произнесет что-то настолько унизительное всерьез, не знал, что опустится до такого, и ему обязательно стало бы стыдно, будь он в адекватном состоянии. Но не сейчас, когда он пьян и оглушен сладкой истомой. — А если я не хочу, — Дазай откровенно издевался над ним, — что будешь делать? — его губы растянулись в надменной улыбке, бросая вызов. Федор все понял — даже в таком состоянии. Он почти бездумно, словно изголодавшийся пес, кинулся к чужим губам, жадно прильнув к ним, заключая в неумелый поцелуй. И Осаму понравилась эта смелость. Он вознаградил Федора ответом, сминая горячие, влажные губы своими. Язык Дазая проник внутрь, изучая полость, ровняя ряд зубов, оглаживая нёбо, сплетаясь с чужим языком в страстным танце. Все это, в совокупности с интенсивными фрикциями, давало настоящий фейерверк ощущений в гениальной голове Достоевского. Осаму крепко держал бледные бедра на весу, быстро входя в разгоряченное нутро. Стенки податливо раздвигались, впуская большой член все глубже внутрь. Феерия ощущений достигла своего апогея, когда Дазай подобрал правильный угол, начав долбиться аккурат в простату с такой силой, что худое тело словно прошибло током и Федор чуть не разорвал поцелуй. Но Осаму не дал этого сделать, прикусив чужую губу до крови, не давая брюнету отстраниться. Мычания превратились в настоящие громкие рыдания, когда оргазм подкрадывался все ближе, заставляя глаза до боли закатиться, а тело забиться в конвульсивной дрожи. Дазай жадно ловил каждый стон, каждый вздох Достоевского, поглощая их, словно вампир, смакуя на языке жалобные звуки. Федор был так близок к невероятно сокрушительной разрядке, он был готов ползать на коленях, лишь бы ему позволили ее получить, часто дыша и плача в поцелуй — так, чтобы Дазай понял, что он хочет сказать. И Дазай, наконец, сжалился. Одна рука медленно, почти невесомо легла на член Федора. Он лишь слегка потер уретру — и этого хватило, чтобы Достоевский с надрывным криком в поцелуй, который был с аппетитом поглощен Дазаем, излился, брызнув прозрачной жидкостью на чужой живот. Поцелуй не разрывался до самого последнего момента, пока и сам Осаму не кончил, обильно залив спермой все внутри. — Доволен? — разорвав поцелуй, устало спросил Дазай. Но Федор уже не слышал. Хрупкое тело обмякло в сильных руках, будучи полностью истощенным. Достоевский почти потерял сознание: это было слишком для его тощего организма. Положив бессознательную тушку на кровать, Дазай еще некоторое время любовался картиной перед ним: разгоряченная молочная кожа, которая теперь стала олицетворением выражения «кровь с молоком», вытекающая из раздолбленной дырочки на белоснежную простынь сперма, плотно закрытые веки со слегка дрожащими ресницами, и сильно вздымающаяся грудная клетка, обнажающая ребра. Осаму просто не мог упустить момент: достав телефон, он сфотографировал полуживого Федора. Это была маленькая, но большая победа над врагом — и теперь у него будет на него еще больше компромата. Дазай быстро собрался, и, кинув взгляд на уснувшего в своей спальне Достоевского, беззвучно вышел из квартиры. Они — всего лишь враги. Но, если враги, почему же такие близкие? Они продолжат плести свои интриги, но эта ночь навечно останется тайной, о которой будут знать лишь они, и при каждой встрече один взгляд в глаза будет говорить о многом.