tragician

It's tragic, I'm static. I am my own worst enemy,

Most days I can't believe I'm still here.

      Когда однажды Гермиона спрашивает: «Как так вышло», Гарри в ответ лишь пожимает плечами. Он и сам этого до конца не понимает. Просто в какой-то момент жизнь делится на «до» и «после».       До первого поцелуя с Фредом и после него.       — Вы что, прям... ну... целуетесь? — интересуется Рон, когда Гарри, не утерпев, всё рассказывает. Его распирает от желания поделиться с лучшими друзьями частичкой своей эйфории. — Фу, какая гадость! Нет, ну ты слышала, Гермиона?       А Гарри не понимает, как поцелуй с Фредом может быть гадостью. Это — самое восхитительное, что он когда-либо испытывал.       — Не переживай, Рон, — сердито отвечает Гермиона. — Когда-нибудь тебе тоже повезёт и тебя кто-то поцелует. И, может быть, даже не назовёт это «гадостью».       Гарри немного уязвляет тон Рона, но поддержка Гермионы, а также ехидные шутки Фреда и вторящего ему Джорджа делают ситуацию не обидной, а комичной. Возникшее было напряжение тает без следа.       — Придурки, — бурчит Рон, оставшийся в одиночестве.       «Наверное, нужно это скрывать», — думает Гарри. Раз так отреагировал Рон, значит, отреагируют и остальные. И он даже пытается не слишком-то откровенно пожирать Фреда взглядом всякий раз, как тот оказывается рядом.       Ну а Фреду наплевать. Мнение окружающих волнует его меньше всего на свете, и Гарри беззаветно любит эту его черту. Для Гарри Фред — олицетворение необузданной свободы, которой сам он был лишён с раннего детства. У Гарри не получается быть таким же ярким и открытым, но это и не нужно. Фред горит за них обоих.       Однажды, уже на пятом курсе, внимание Гарри привлекает настойчивый интерес Анджелины Джонсон к Фреду. И почему-то это жутко раздражает. Он делится своей первой в жизни отчётливой вспышкой ревности с Гермионой, а та лишь иронично вздёргивает брови и спрашивает:       — Ты что, серьёзно только заметил? Ох, Гарри! Анджелина давно запала на Фреда. Наверное, ещё со Святочного бала. Не стоило Фреду приглашать именно её... Позвал бы любую другую девочку.       Фред хотел пойти на бал с Гарри, но Гермиона их обоих отговорила.       — Голову включайте, мальчики, — сказала она тогда. — Общественность зорко следит за Гарри. Представьте, что будет, если он придёт на бал не с девушкой?       — Ты отвратительно умна, Гермиона, — недовольно ответил Фред.       И — пригласил товарища по команде. Первую пришедшую на ум девушку, как он это потом объяснил.       Гарри мгновенно решает, что Анджелина совершенно точно лучше него. Она девушка. С мягкой кожей, с красивыми глазами... Он заявляет об этом напрямик, сам не зная, готов ли услышать ответ. Ведь Фред может заявить: «Чёрт, а ты прав!». Фред — натура увлекающаяся. Что, если Гарри для него — просто очередной эксперимент?       — Твои зелёные глаза мне нравятся больше, — шепчет Фред. — А глаза Анджелины я даже не помню.       Весь он — как раскалённый летний ветер. Вытягивает порывом кислород из лёгких, обжигает лицо поцелуями.       — И вообще, забудь про неё, — добавляет Фред. Почему-то он выглядит очень довольным, словно чувство собственничества Гарри ему в радость. — Я разберусь.       — Каким образом? — спрашивает Гарри, но тот лишь хитро подмигивает.       На следующий день Гарри видит Джорджа — под руку с Анджелиной, светящейся от счастья. Интересно, она хоть понимает, что Джордж не Фред? Они безумно разные. Даже внешне есть мелкие отличия, которые можно обнаружить, только если долго рассматривать хотя бы одного из них. О характерах и говорить нечего.       — Вы оба меня немного пугаете, — бормочет Гермиона за ужином.       — Это ещё почему? — спрашивает Гарри с набитым ртом.       Фред что-то обсуждает с Джорджем и Ли Джорданом, и к разговору не прислушивается. Гермиона говорит так тихо, что и сам Гарри с трудом разбирает её слова.       — Потому что можно хоть иногда отлипать друг от друга, — отвечает она. — Близнецы же в этом году заканчивают Хогвартс. И что ты будешь делать?       Он уже и сам об этом думал. Два года без Фреда… Школа, давным-давно ставшая для него домом, начнёт тяготить — это неизбежно. Но не может же Гарри привязать Фреда к себе — а заодно и Джорджа, потому что Джордж без брата никуда?       — Как-нибудь справлюсь, — буркает он недовольно. — Можно хоть немного веры в меня?       — Ох, Гарри… Просто дело в том, что ты мало к кому привязываешься. Но если уж привяжешься — то накрепко и навсегда. Поэтому я немного волнуюсь…       — Да что вы там шушукаетесь? — возмущается Рон. — Лучше подайте мне вон те куриные ноги! Стынут же!       Многие моменты с Фредом накрепко впечатаны в сознание Гарри. Объятия, поцелуи, разговоры. То, какие взгляды Фред бросал на Гарри поверх чужих голов. То, как резал его улыбками — искристо-острыми и нестерпимыми. То, как они жадно прикасались друг к другу, урвав полчаса наедине. Но после битвы в Хогвартсе Гарри почему-то вспоминает именно слова Гермионы о привязанности. Это — навсегда, вот только Фреда больше нет. И Гарри нет тоже. Он погас и не может возжечь себя снова.       Вообще-то, даже не пытается.       Однажды он ссорится из-за Фреда с Роном. Получается некрасивый скандал, в котором оба они меряются степенью своей скорби.       — Хватит строить из себя страдальца! — орёт Рон. — Это я потерял брата, Гарри! Я! Не ты!       — А для меня, значит, Фред был никем? Так, что ли?       — Ваша подростковая придурь не даёт тебе право прикидываться, будто ты потерял члена семьи!       Гермиона всё это время стоит в сторонке и плачет. Она пыталась их разнять, но Рон грубо на неё рявкнул, и теперь она молча глотает слёзы, обессиленно повесив голову. А Гарри в данный момент на неё плевать. Сама выбрала такого бесчувственного козла в мужья. Плевать на Рона, который натянул на себя маску балагура и пытается занять опустевшее место главного весельчака в семье Уизли. Даже напросился к Джорджу на работу! И на себя Гарри тоже плевать. Он не знает, куда деться от боли, которой, по словам Рона, быть не должно. Ничто другое его не волнует — только эта боль, безбрежная и нескончаемая.       — Гарри, постой! — восклицает Гермиона.       Но Гарри её не слушает. Вылетает из их дома с твёрдым намерением никогда больше не возвращаться.       Они друг другу уже не нужны. Рон получил что хотел: хорошую работу, славу и замечательную девушку. Чужие проблемы его тяготят. Ну а Гермиона... Ей бы со своим неудачным браком разобраться.       «Почему Фред, а не я?» — думает Гарри — уже в который раз. Он ведь был готов умереть. Правда, Фреда его жертва всё равно бы не вернула… Но тогда не стало бы их обоих. Разве так не было бы проще? Ведь другие способны оплакать свои потери и жить дальше.       Только Северус Снейп не смог. Но быть на него похожим Гарри совсем не хочется — несмотря на уважение, глубоко укоренившееся внутри. Снейп прожил не самую счастливую жизнь и умер, зная, что его все ненавидят. Он отталкивал от себя всех, лелея свою скорбь. Может, и Гарри ждёт то же самое?.. Унылое существование в одиночестве и изоляции?       Жаль, что маховики времени уничтожены. Гарри вломился бы в отдел тайн и забрал один — самый большой. У него есть допуск, как у аврора. И он бы не сомневался ни секунды.       Дома ждёт Джинни — самая грандиозная ложь Гарри. И себе самому, и окружающим. Счастливая пара, как же... Гарри встречается с ней, потому что она огненно-рыжая, как Фред. И потому что она сестра Фреда. Но Гарри на ней не женится, потому что ещё не спятил окончательно. Не пал настолько низко, чтобы ломать жизнь ни в чём не повинной девушке.       И самый большой его страх — однажды напиться и выболтать Джинни всю правду. О том, какие отношения его связывали с Фредом. И о том, что она просто замена. И неважно, что её бойкий характер совсем не похож на порой жёсткий и бескомпромиссный, но в то же время лёгкий характер Фреда. И её грубые шутки не похожи на его искромётный юмор. И улыбка больше по-женски лукавая, чем по-мальчишечьи озорная.       С Джорджем Гарри практически не видится. Нет сил смотреть ему в лицо и понимать, что это — другой человек. Отмечать родинки в других местах. Завитки волос, растущих чуть иначе. Но Джинни не понимает его желания игнорировать существование Джорджа до конца жизни. Обижается, когда Гарри отказывается идти в гости вместе с ней.       — Ты можешь пойти без меня, — упорствует Гарри.       — Нет, не могу. И на Рождество в этом году ты со мной всё-таки пойдёшь. Даже если сильно заболеешь. Даже если схлопочешь на работе смертельное проклятье. Маме очень неприятно оттого, что ты уже три года не приходишь.       — Джинни, я правда не могу…       — Либо объясняй мне причину, либо прекращай страдать ерундой. Мы идём, и точка.       В этот момент Гарри всерьёз подумывает о расставании. Но Джинни как клещ, когда ей что-нибудь нужно. И на Рождество к родителям она его всё-таки затаскивает.       Все они сидят за огромным длинным столом. Половина — рыжие. Другая половина представлена Гермионой, Гарри, Анджелиной, Флёр и Пенелопой. Чарли нет, ему почему-то дозволено пропускать семейные праздники.       Вот бы стать Чарли.       Весь вечер Гарри бестолково пялится на Джорджа и пытается придумать способ провалиться сквозь землю. Как перестать воскрешать в памяти мимику Фреда и сравнивать её с мимикой Джорджа? Как хотя бы просто отвести взгляд? Почему он не пришёл с завязанными глазами и не наплёл про проклятие, лишающее зрения?       — Вот видишь, — говорит Джинни, когда гости начинают расходиться. — Всё не так уж плохо.       — Нормально, — отвечает Гарри.       — Кажется, я поняла, почему ты так не хотел к маме с папой, — задумчиво говорит Джинни. — Из-за Рона, да? Он сверлил тебя злобным взглядом. Кажется, даже не мигал. Знаю, что вы с ним поссорились... Но ты не иди первый на контакт. Помучается, посомневается и помирится с тобой. Он дурак.       Гарри кивает. И как он сам не додумался свалить всё на Рона? Может, ещё соврать, что он и с Джорджем крупно поругался? Правда, вряд ли сам Джордж поддержит эту выдумку. Он ведь понятия не имеет, что творится у Гарри внутри. У него жена... и собственная скорбь по брату-близнецу.       После рождественского ужина Гарри целую неделю снятся кошмары. Он видит тело Фреда с посиневшими губами и остекленевшими глазами. Просыпается, засыпает, снова видит Фреда — и так по кругу до самого рассвета.       — Завтра идём на ужин к Джорджу с Анджелиной! — жизнерадостно заявляет Джинни спустя несколько недель, вернувшись с тренировки.       Для Гарри это звучит, как приговор.       — Не идём, — возражает он. — Я простыл.       — Я сварю тебе зелье от простуды, — невозмутимо парирует Джинни. — От всех её видов. Голова не болит? Или живот? Может, задница?       — Прекрати.       — Не прекращу. Ты ведёшь себя некрасиво. Моя семья ведь много для тебя значит, разве нет? Так, может, перестанешь строить из себя упёртого барана и начнёшь выполнять свои обязанности?       — Это какие? — с вызовом спрашивает Гарри.       — Обязанности моего парня! С добрым утром, мы встречаемся! И могли бы давно быть женаты, между прочим. Все наши ровесники уже переженились. Но заметь: я не давлю на тебя с этим. Не тороплю. Так что будь добр: выполни хотя бы эту чёртову малость!       Сама того не ведая, Джинни нажимает на правильные точки. По озеру вины Гарри проходит рябь.       «Просто молча посижу за столом, — решает он. — Может, расскажу о паре случаев с работы».       Но в реальности всё оказывается намного сложнее.       Гарри никак не может сосредоточиться на разговоре. Всё его внимание сконцентрировано на одном — на звучании голоса Джорджа, так похожем на голос Фреда... Только немного огрубел с возрастом. И сам Джордж стал спокойнее, степеннее, сдержаннее.       Джордж Уизли... Поворот его головы, усмешки, взгляды — всё это стремительно разрушает Гарри. Ещё каких-то полчаса, и от него совсем ничего не останется. Пустая оболочка, выжженная изнутри сопротивлением.       Когда Джордж встаёт из-за стола, чтобы сходить на кухню, Гарри моментально подрывается следом. Будто кто-то применил необратимое заклятье притяжения.       — Пришёл помочь? — спрашивает Джордж наигранно-бодрым голосом. — Утка почти готова, ещё минут десять…       Гарри легко считывает фальшь в его весёлости. Он достаточно хорошо изучил Фреда, чтобы теперь читать его брата как открытую книгу.       — Примерный семьянин, значит, — как бы невзначай роняет Гарри.       Анджелина не выглядит очень уж счастливой. Любила ли она Фреда все эти годы, тосковала ли по нему, жалела ли, что позволила себе увлечься другим? Гарри не хочет знать. Он готов разделить свою тоску только с Джорджем. Потому что только он один способен понять.       — Не сказал бы, — туманно отвечает Джордж. — А ты? Не планируешь жениться?       Гарри молчит. Он не ожидал этого вопроса и теперь не знает, что сказать. Правду? Джордж не оценит. Ложь? Джордж просечёт.       — Гарри, — говорит он мягко, так и не дождавшись ответа. — Она всё-таки моя сестра.       — Я понимаю, — отвечает Гарри глухо. — Понимаю…       Джордж возится с уткой, запихивает её обратно в маггловский духовой шкаф. Гарри, как приклеенный, стоит у прикрытой двери. Боится подойти ближе, но и уйти не может.       — И что же ты понимаешь?       — Что не могу так больше, — напрямик отвечает Гарри. — А ты? Как ты живёшь без него?       Джордж пожимает плечами. Стягивает с рук прихватки, откладывает.       — Как могу.       — То есть, плохо.       — С чего ты взял?       — Я же вижу.       — Гарри, мы практически не пересекаемся уже много лет. Ну что ты можешь знать обо мне?       — Время ничего не значит.       Джордж вздыхает: то ли из согласия, то ли оттого, что Гарри его утомил. И говорит, подходя к двери:       — Этот разговор ни к чему не приведёт. Давай вернёмся. Нас ждут.       Но Гарри не двигается с места.       Джордж так близко — стоит только руку протянуть... Гарри замирает — практически не дышит. Боится, что со вздохом в нём лопнет туго натянутая струна напряжения. И что тогда будет, он понятия не имеет. Скандал? Почему бы и нет. Можно рассориться с каждым Уизли по отдельности. Прослыть склочным зазнавшимся придурком. Может, хоть тогда от него отстанут и дадут ему спокойно гнить заживо.       Лица близнецов всегда были эмоциональными, живыми. Расстроены они, довольны, рассержены или собираются напакостить — это легко прочесть. Но сейчас Гарри не понимает, о чём думает Джордж, глядя на него. Открытая книга захлопнулась.       — Только не надо жалости, — говорит он.       — Мне жаль себя, — отвечает Джордж. — А тебя — не очень.       — Это ещё почему?       — Так тебе нужна или не нужна моя жалость?       На губах Джорджа мелькает бледная тень улыбки — радость от того, что смог подловить. Гарри смотрит на эту улыбку — на эти губы, сглатывает и отходит в сторону.       — Нас ждут, — эхом повторяет он слова Джорджа.       До самого конца ужина он молча ковыряет вилкой в тарелке. На обращённые к нему вопросы отвечает односложно. Джордж к нему не лезет, а вот Джинни и Анджелина упорно не понимают его нежелания открывать рот.       Вернувшись домой, он заваливается спать и вырубается, прежде чем Джинни успевает дойти до кровати.       Несколько дней спустя Гарри берёт на работе отгул и идёт в магазин Джорджа и Рона. Он не появлялся там с тех самых пор, как Фреда не стало. Не мог себя заставить. Всё в этом месте пропитано духом близнецов. Не кого-то одного, а ими двумя. И Рон там — лишний.       Завидев Гарри в дверях магазина, Рон отчего-то воодушевляется. Решает, что Гарри пришёл мириться. Расплывается в глуповатой улыбке. Чешет затылок. Начинает болтать: о погоде, продажах, Гермионе...       Гарри кивает и поддакивает, иногда — невпопад. На фоне всего творящегося внутри, болтовня Рона — последнее, что ему нужно.       Но Рона ему жалко. У того так и не появились другие друзья. Он одинок, а Гермиона, погрязшая в работе, совсем не скрашивает его жизнь. Лишь из остатков уважения к другу Гарри терпит этот словесный поток.       Рон облокачивается о прилавок. Что-то говорит про Полумну Лавгуд, которая на днях заходила в магазин. Но наконец со второго этажа спускается Джордж.       Гарри встречается с ним глазами. Одно мгновение, один удар сердца — и внутри взвиваются давно позабытые чувства. Панический страх, желание, тактильный голод, опустошённость, страсть, горечь, нежность — всё перепутано, сплетено в тугой многоцветный клубок, комом вставший в горле.       В памяти всплывает лицо Фреда. И — пустынная гостиная Гриффиндора, где они сидят вдвоём на полу у тлеющего камина, пользуясь тем, что по ночам здесь никто не шастает, кроме них самих.       — Это как-то странно, — сказал тогда Гарри. — Ну... То, что Джордж — с Анджелиной, а ты...       — Ты про то, что он с девочкой, а я — с мальчиком? — Фред прыснул от смеха, заметив замешательство Гарри. — Просто нам обоим всё равно, какого пола человек.       — Как это? — с непониманием спросил Гарри.       — Ну, как бы объяснить... Если бы ты был девочкой, я бы всё равно в тебя влюбился. Понимаешь?       Это были первые слова любви между ними. К себе в комнаты они тогда вернулись только на рассвете.       — О, Гарри! — приветливо говорит Джордж. — Ты к Рону?       — Да, — отвечает Гарри.       И они оба понимают, что это — бессовестная ложь.       Джордж хмурится, будто бы решая, что делать. В следующую секунду складка между бровей разглаживается. Он снова улыбается и говорит:       — Если не спешишь, поднимешься? Покажу тебе карликовых соплохвостов.       — Не ходи, Гарри, — говорит Рон, заговорщицки к нему склонившись. — Это полная хрень. Они такие же психи, как настоящие соплохвосты, только маленькие. Я думаю, Джордж их сам вывел, но он не признаётся. Кто бы ещё стал заниматься такой хренью? Разве что Хагрид...       — Я взгляну, — отвечает Гарри, пропуская тираду Рона мимо ушей.       Вдвоём они поднимаются на второй этаж. Гарри хочется слиться с этими выщербленными стенами и поскрипывающими ступенями, стать с ними единым целым. Когда-то «Нора» была для него воплощением дома. Но больше он не чувствует себя там уместным.       — Вот они, — сообщает Джордж, заводя Гарри в крохотную гостиную, заставленную коробками и клетками. — Это действительно я их вывел, только не говори Рону. Я хотел сделать из них уродливых, но безвредных домашних питомцев. Девочки любят умиляться всяким странным созданиям. Прибыль могла бы быть космическая... Но по-моему, они стали только злее.       Гарри подходит к клетке, заглядывает внутрь — просто чтобы оказаться рядом с Джорджем. У Рона нет и доли катастрофической авантюрности близнецов. Эксперименты, проделки — всё это не для него. Может, и хорошо, что он помогает Джорджу. Торчит за прилавком, болтает с покупателями, пока Джордж занят делом.       — Зачем ты на самом деле пришёл? — раздаётся вопрос.       — Хотел увидеть тебя, — отвечает Гарри.       Джордж с невесёлой усмешкой качает головой.       — Не меня.       Прав ли он? Гарри не понимает. Образ Фреда наслаивается на образ Джорджа, будто бы они — один человек.       — Меня беспокоит то, что с тобой происходит. — Джордж складывает руки на груди, прислоняется к клетке бедром. — Ты как будто... истончился.       — Разве ты не чувствуешь то же самое?       На Джорджа он не смотрит. Притворяется увлечённым кишащими соплохвостами.       — Нет, Гарри. Фред был мне братом. Это не то же самое. Не проще или сложнее, просто... иначе. И знаешь, Гарри... уверен, он бы хотел, чтобы ты жил дальше. Чтобы ты его отпустил.       — А я думаю, нет.       — Я с ним с самого рождения, знаешь ли, — с усмешкой говорит Джордж. — Мне виднее. Он тебя любил, а любовь — не про эгоизм. Честно говоря, со стороны это было похоже на какое-то помешательство... Никогда не думал, что он способен на такие чувства.       — А ты?       — Не знаю. Я никогда не любил так.       — Даже Анджелину?       Гарри бросает на Джорджа мимолётный взгляд. Губы Джорджа искажает кривая улыбка.       — Думаю, ты заметил, что мы не очень-то похожи на счастливую пару. Мы не любим друг друга. И не любили.       — Тогда зачем ты стал с ней встречаться?       — Фред попросил. Я же не мог ему отказать. У меня всё равно никого не было на тот момент, так какая разница? А Анджелина бывала очень настойчива. Она спортсменка и привыкла добиваться своего. Я не хотел, чтобы она вам мешала. Всё и так было слишком шатким. Одно неверное движение, одна маленькая оплошность — и всё бы вскрылось. Вы и так были очень неосторожны.       — И что ты будешь делать? С Анджелиной.       — Ничего. Мы приспособились друг к другу. Лучше уже не будет.       Гарри всматривается в его лицо, с жадностью изучая произошедшие перемены. На скуле появилась новая родинка. Рана на месте уха зарубцевалась, и из-под волос её почти не видно.       — Не надо, — тихо говорит Джордж.       — Что — не надо?       — Смотреть на меня так, как на него. Я догадываюсь, о чём ты думаешь, Гарри. Но я — не Фред. И я не хочу им быть. Никогда не хотел.       — Ты на него совсем не похож, — отвечает Гарри.       Рука как-то сама собой соприкасается с рукой Джорджа. Переплетает пальцы. Джордж вздрагивает от прикосновения, но руки не убирает. Смотрит на Гарри с такой затаённой болью, что внутри всё переворачивается. И когда их губы встречаются, Гарри запрещает себе закрывать глаза. Потому что знает: воображение уплывёт в далёкое прошлое, вытянет из памяти образ Фреда.       Поцелуй выходит горьким — до дрожи. Болезненно-едким и разрушительным. Сердце в груди панически трепещет, но не от любви или желания, а от понимания того, что Гарри сам загнал себя в ловушку. Его попытка поиграть с Джинни в семью была обречена с самого начала. Джинни ему не нужна, нужен Фред. Или кто-то, с кем можно будет разделить тоску по нему.       Джордж даже целуется по-другому — мягче, нежнее. И тогда Гарри напирает сам. Захлёбывается крепким поцелуем, давится им, будто единственным глотком воды в жару. Вцепляется в Джорджа, желая немедленно прорасти в него ветвями и корнями. Стать одним целым — каким они когда-то были с Фредом.       Но Джордж не позволяет ему зайти дальше. Порывисто отстраняет от себя, пресекает тактильный контакт. И — больше не смотрит в глаза.       — Этого не должно повториться, Гарри, — говорит он хрипло. Дыхание сбито, зрачки расширены, губы искусаны и влажно блестят. Гарри почти всё равно, что за слова вырываются из чужого рта. Его ведёт от одного лишь вида взъерошенного Джорджа. Лишь усилием воли он заставляет себя сосредоточиться. — Я не хочу.       — Разве? По-моему, хочешь.       Джордж качает головой.       — Ты не понимаешь. Я женат на женщине, которая когда-то была влюблена во Фреда. И теперь в мою жизнь врываешься ты. Я знаю, что у меня его лицо. Но я — не он. И ты можешь говорить сколько угодно, что понимаешь разницу, но на самом деле тебе ведь на неё плевать. Ты хоть подумал, каково мне будет, если однажды ночью ты назовёшь меня Фредом? Потому что забудешься или потому что тебе просто захочется?       — Джордж...       — Нет, дай мне сказать. — Он поднимает взгляд, и в его глазах Гарри видит переплетение боли и отчаяния. — Эти годы были для меня Адом, Гарри. Я не привык быть один — без него. Даже когда он был с тобой, я всё равно чувствовал: он жив, он счастлив, он где-то рядом. Мне было спокойно. А теперь его нет. Я не знаю, как мне жить дальше — до сих пор. Но — как-то живу. По крайней мере, пытаюсь. А что делаешь ты? Сходишь с ума от тоски и отталкиваешь от себя людей. Ты будто боишься его отпустить. Но это нужно сделать. Это не предательство.       — Самое настоящее предательство, Джордж. Так нельзя.       — Ну и чего ты тогда от меня ждёшь? Мы не будем счастливы друг с другом.       — Мы и друг без друга никогда не будем счастливы. Разве ты не видишь?       — Нет. Нельзя залечивать раны за счёт других. Уходи, Гарри. Пожалуйста. Тебя не было в моей жизни пять лет... Пусть и дальше так будет.       И Гарри сдаётся. Отступается от Джорджа, выходит из комнаты, спускается.       — Уже уходишь? — спрашивает Рон.       — Да, — отвечает Гарри. — Рад был повидаться.       На сей раз и лживые слова, и фальшивые улыбки даются ему легко. Что-то внутри надломилось, распалось на части. Кажется, будто он стоит на краю пропасти, готовый упасть, от высоты кружится голова, перехватывает дыхание, но сделать последний шаг никак не удаётся.       Он возвращается к Джинни. Руки и ноги тяжёлые, налитые свинцом. Но в голове — странная лёгкость, будто бы от алкоголя. Он чувствует себя одновременно и мёртвым, и живым. Поцелуй с Джорджем уничтожил его и собрал заново. Боль, тоска и скорбь никуда не ушли — никогда не уйдут, — но у Гарри хотя бы появились силы на то, чтобы стараться на работе. И ему почти не хочется однажды вернуться домой по частям.       — Представляешь, — говорит Джинни спустя несколько недель. Она сидит на краю постели и расчёсывает свои длинные рыжие волосы. Гарри бы хотел, чтобы она их подстригла, но Джинни очень их любит и ни за что с ними не расстанется. — Джордж подал на развод.       Гарри от удивления подрывается, садится в постели и смотрит на Джинни.       — Что?.. Это точно?       — Да. — Она хмыкает, вытаскивает из расчёски выпавшие волосы и продолжает своё занятие. — Так странно! Я думала, у них счастливая семья...       Дальше Гарри уже не слушает. Ложится обратно в постель и всю ночь без сна пялится в потолок. С трудом дожидается утра. И — первым делом мчится в магазин. Врывается внутрь и застаёт за прилавком сонного Рона.       — Ты чего в такую рань? — зевая, интересуется Рон.       Гарри даже не утруждается выдумыванием вменяемой лжи. Просто спрашивает напрямик:       — Где Джордж?       — Джордж? — Рон подпирает голову и едва не растекается по прилавку ленивой сонной массой. — Так он уехал.       — Куда? Надолго?       — В Европу, изучать и покупать новые ингредиенты для всяких штук. Буду высылать ему часть выручки. Сказал, что хочет отдохнуть после брака и побыть один.       Гарри опирается руками о прилавок. Опускает голову, зажмуривается до рези в глазах.       Из двух зол Джордж выбрал третье. Выбрал себя — и спасительное одиночество.       Гарри не может его винить — не имеет права. Это было единственно верным решением. Но в этот миг он Джорджа просто ненавидит — до боли в сжатых челюстях и жжения в груди. Ведь Джордж позволил к себе прикоснуться, позволил поймать мираж руками, приблизиться к нему... Гарри впервые за много лет почувствовал себя живым. Короткой вспышкой в момент иссушающего, яростного поцелуя. Это было так восхитительно больно, что Гарри хочет ещё. Ему не нужно счастье. Не нужна семейная идиллия. Он готов жить только ради этих вспышек, милостиво подаренных Джорджем.       — Гарри? — обеспокоенно спрашивает Рон. — С тобой всё хорошо?       Гарри встряхивает головой, пытаясь избавиться от оцепенения. К лицу приклеилась гнилостная улыбка и никак не желает сходить.       — Дай мне знать, если он объявится, ладно? Это по работе.       — Ладно... А что именно?..       Гарри выходит из магазина навстречу солнечному утру. Слоняется по Косому переулку несколько часов, ничего не покупая и тем самым выводя из себя продавцов. А потом, поддаваясь внезапному порыву, аппарирует на кладбище.       Могилу Фреда он может отыскать даже с закрытыми глазами — так часто он здесь бывал. Надгробие окружено другими такими же, на многих есть надпись «Уизли». Семейный участок захоронений. Но Гарри здесь не похоронят — он ведь Поттер. Его место — в Годриковой впадине, невероятно далеко от последнего пристанища Фреда.       Он садится на землю, в шуршащие палые листья. Прислоняется плечом к надгробию. Моргает, надеясь заплакать, но — ничего не выходит. Слёзы уходят глубоко внутрь. Разъедают душу кислотой.       Раз за разом Гарри прокручивает в голове разговор с Джорджем. Всё это выглядело так, словно его заставляют выбирать между верностью тени Фреда и возможностью снова кого-то полюбить. Может быть, даже столь же неистово. Но Гарри не хочет выбирать. Потому что впереди — страх и пустота. С Джорджем не будет просто. Он ведь тоже испуган. Его доверие придётся заслуживать. Доказывать раз за разом, что в нём видят его самого. Он не хочет себя хоронить, а Гарри себя уже похоронил.       Гарри хочет вместе с ним купаться в скорби. Говорить о Фреде, вспоминать о нём, видеть его в каждом человеке.       Начинается дождь. Кое-как Гарри поднимается на ноги — с трудом, будто столетний старик. Единственный, кто мог бы его понять, сам давным-давно лежит в земле. И навещают его только Гарри с Гермионой.       Гермиона... Гарри совсем о ней позабыл.       Он бродит по Лондону до самого вечера, а потом отправляется к Рону и Гермионе домой.       — Гарри, да ты же весь мокрый! — обеспокоенно говорит Гермиона. — Входи скорее! Я сделаю тебе горячий чай. Ещё у меня есть зелье, выпьешь, а то свалишься с воспалением лёгких...       — Рон дома? — спрашивает Гарри, переступая порог — впервые с той самой ссоры, когда он не утешил Гермиону, не защитил её, как должен был поступить друг.       — А... ты к нему, да?.. Он ещё на работе.       Гермиона как-то враз сникает, блёкнет. И Гарри торопливо поясняет:       — Нет, я к тебе.       Лицо Гермионы вновь просветляется. Она высушивает Гарри с помощью заклинания, усаживает в кресло у камина, приносит чай и зелье. Заботливая и домашняя — совсем непохожая на себя в детстве. Ершистая, нагловатая... но жутко проницательная.       Все они изменились — кроме Гарри, застывшего в своей статичности.       — На тебе лица нет, — обеспокоенно говорит Гермиона. — Что-то случилось? Поругались с Джинни?       — Мне плевать на Джинни, — отвечает Гарри. — Фред...       На лице Гермионы отражается такое искреннее сочувствие, что его прорывает. Он выкладывает всё, как на духу. Слишком яростно, потому что в какой-то момент на глазах Гермионы наворачиваются слёзы.       — Ты прости, что я не пыталась с тобой связаться, — говорит Гермиона. — Просто... Я понятия не имею, как тебе помочь. Много хороших людей умерло по вине... ну... того человека. Но никто из них не был мне так уж близок.       — Мне нужен взгляд со стороны, — говорит Гарри. — Что ты обо всём этом думаешь? Я и сам знаю, что идиот. Но...       — Гарри... — Гермиона вздыхает. Пересаживается с дивана на подлокотник его кресла, приобнимает за плечи, и Гарри с удовольствием приникает к её тёплому боку. Он и забыл, что это такое — дружеские объятия. Объятия давно стали для него способом утопить тоску. В последние годы он обнимал только Джинни в постели — и Джорджа. — Тебе не понравится то, что я скажу.       — Я готов тебя выслушать.       — Я думаю, что Джордж прав. Ничего хорошего из этого не выйдет. Если бы не избегал его столько лет... Если бы ты пришёл к нему и сказал, что любишь его — это одно. Но ты...       — Получается, я всё безвозвратно испортил?       — Боюсь, что да.       — И что же мне делать? Я не понимаю.       Гермиона шмыгает носом. Её слёзы капают на плечо Гарри. Жалости Джорджа он бы не вынес. Но искреннее сопереживание Гермионы немного успокаивает.       — Я не буду говорить «жить дальше». Ты слышал это уже много раз, и легче не стало, да? — Гарри кивает, и она продолжает. — Но я думаю, что всё-таки стоит выбраться из скорлупы, понимаешь? Джордж правильно сделал, что уехал хотя бы на время. Наверное, ему тоже нужно разобраться в себе и понять, что делать дальше. Может, и нам уехать?       — Нам? — переспрашивает Гарри.       — Нам. Ты и я. Мне тоже не помешало бы развеяться. С Роном нелегко...       — Разводись ты с ним уже.       — Не могу, Гарри. Я люблю его. Но вдали от дома я смогу непредвзято посмотреть на всё и принять решение. И ты тоже. Всё встанет на свои места, как только ты позволишь себе хоть немного расслабиться. И это будет честно по отношению к Джорджу. Да и к Джинни тоже.       Гарри прикрывает глаза, разморённый теплом после дождя. Может, и правда — уехать? Один он бы не смог себя заставить. Какая разница, где сходить с ума от отчаяния — в Лондоне или в Афинах?       — Поехали прямо сейчас, — говорит Гарри, хватаясь за эту мимолётную вспышку азарта. — Обменяю золото на магловские деньги, купим билеты на магловский самолёт и улетим в Грецию.       — Почему именно в Грецию? — со смехом спрашивает Гермиона, утирая слёзы.       — А почему нет? Там тепло.       — Ну... — Гермиона вздыхает. — Действительно: почему бы и нет? Еды я наготовила, Рону хватит... Если что — миссис Уизли покормит его. Или Джинни. Только записку ему напишу, что я с тобой, никто меня не выкрал...       — Можешь написать, что я убиваюсь по Джорджу, — фыркает Гарри. — Потому что, если Рон снова начнёт доставать меня с ревностью, как в тот раз, клянусь, я ему врежу.       Гермиона со смешком подскакивает на ноги. Разрумянившаяся, с блестящими от предвкушения глазами. Почему-то они оба забыли, что у взрослых есть одно неоспоримое преимущество — власть над своей жизнью.       Пока Гермиона бегает по дому и собирает вещи, Гарри смотрит в огонь камина. Во всполохах ярко-рыжего пламени ему мерещится лицо Фреда — или Джорджа, он уже не понимает. Но, по крайней мере, прямо сейчас он что-то чувствует. Азарт, воодушевление, жажду приключений. Фред горел ярко, как факел. Не поступает ли Гарри неуважительно по отношению к его памяти, вместо огня купаясь в болоте?       «Теперь моя очередь гореть за нас обоих».