Verde.

Жаркая Испания. В ней всё плохо и всё душно. Сигарет не купить. Воды не купить. Загорелые мужики плюются на улице. — Идти домой и обожраться фетаксы до инфаркта. — добавить "если бы я мог" в начало выдоха с предложением не нужно. Мейсон сделает это. Прохладная бело-синяя коробка в грязной потной ладони. Ангел в пекле, дует на него, и всё остывает в январскую пустошь. Так это ощущается. Сыр — белый, чистый, не такой, как его кости, хочет быть съеденным Мейсоном. Чтобы человеческие желтые зубы расщепили солено-горькое и пусть на них останется липкие крошки фетаксы. Пусть. Это жизнь такая. Тут не нужно чистить зубы каждый раз после пищи приема. При ема. Приема пищи. Пиши. Пищи. Всё болеет в этой Испании. — 3,70 euros, ¿en efectivo? — дорого. Не будет он платить наличными. — Lo siento, no tengo...tanto? — Мейсон не умеет. — dinero... No money, I'll put it back... Кассирша хмурится своим зрелым смуглым лицом и ругается на своем от стыда за очередь позади мальчишки. Поправляет зеленый блестящий тюрбан на голове. Машет рукой в золотом кольце. Диппер накидывает на себя капюшон от жилетки. В оранжевой футболке потно. Испания оранжевого цвета. Испания оранжевого цвета. Он идет меж ларьков, за холодильник, из которого взял сыр, что мог бы стать его сегодняшним завтраком в девятнадцать вечера, но не стал. Мальчику кажется, что за ним смотрят все. Тележки перестают скрипеть и изнывать колесами по разбитой плитке и смотрят своими общарпанными ручками. Глаза покупателей — незнакомцев, будто NPC, которых он никогда больше не увидит, не встретит, не запомнит, — обращены на худенького и такого страшно-нелепого хулигана, несносного, совсем идиотского, голодного и бесстыжего. А почему? Почему такое. Положить на полочку коробочку было непосильно. Слезы текут и капают; кап-кап на коробочку. Стоя у открытой прозрачной дверцы холодильника, замерев таким молчаливым монолитом, Диппер совсем хотел, утробно голодно желал, чтобы это все закончилось. Чтобы кто-то ворвался прямо сюда, почувствовал нужность убить подростка прямо у этого блядского холодильника с сырами и майонезом, прямо с несчастной коробкой фетаксы в потных загорелых грязных ладонях, чтобы стало наконец холодно и больше не изнывающе липко. Голодно. Не было чтобы голодно. Но никто не ворвался. Музыка играла, ненавязчивый флер какой-то ебучей балалайки и мужского "ла-ла-пара-ра-пара-ра" бил по ушам, но уже без принципа, и больше без влияния. Дипперу конец. И он умрет. Очень скоро умрет. Но он так хочет кушать. Он так устал. Он так хочет кушать. Он так хочет домой. И мальчик плачет, роняя битую тишину, молчание, молчание бьётся тоже, как крошатся старые зубы у скота, ему совсем некуда утыкаться красным носом, потным горячим прыщавым лбом, его никто не пожалеет здесь, здесь, здесь нет людей. Только незнакомцы. А дом больше далеко. И он туда не попадет. Потому что мальчик умрет. Жилетка шуршит, карман расстегивается. Фетакса мнет пространство внутри кармашка, подросток пытается закрыть молнию, психует, делает вид, что лезет на полку, чтобы положить коробку сыра, а затем закрывает стеклянную дверцу и идет через весь огромный безрачковый глаз незнакомцев к выходу на душную улицу, в которой не предусмотрен кондиционер. Хватит стоять и плакать. Надо обожраться фетаксы до инфаркта. *** Машины горячие и музыка в них горячая. На перекрестке изнывающе стоять. Говорят по телефону, ребенку тыкают мороженое. Коляски. Дети. Пахнет. Гудит, голдит, смеется, курит, рыдает, пот, смоль, комары, жарко, пот, жарко, потно, пиликает светофор. Идти быстрее. Ветер так дует. Ссанье кошачье. Возле дома уже. Балкон белье. Развешанно. Повеситься. Мух в квартире куча. Лестничная клетка — пепел. Птицы не слушаются ушами, их нет. Фетакса. Фетакса. — Я хочу домой. — набитый рот, пережует зубы, зубы жуют. Диван драными пружинами щипит. Плачет. Интернет испанский, в телефон — разбитую коробку с грязным прозрачным чехлом — не хочет смотреть. Пластиковая вилка из доширака ломается. Психует. — Домой хочу. Хочу домой. Пальцы уминаются в фетаксе.