Pretty Fool

Ю Джунхёк столкнулся с проблемой. Ничего срочного или угрожающего жизни, в сущности. Это не стоит жизни его компаньонов, не погрузит его в отчаяние, но он чувствует, что его сердце вот-вот упадёт в обморок — уставшее от кругов, которые оно наматывает с тех пор, как Ким Докча очнулся. Сам виновник лежит перед ним — на больничной койке. К его рукам подключены аппараты, помогающие телу восстановиться после долгого голодания и неподвижности, которая кажется вечностью. Этот вид всё ещё вызывает у Ю Джунхёка тошноту. Несколько мгновений назад медсестра зашла и открыла шторы. Теперь, когда свет наполняет комнату, Ю Джунхёк просто сидит и смотрит, рассеянно поглаживая руку Ким Докчи своей. На улице раннее утро; никто, кроме него, ещё не проснулся. Тишину нарушает только мерное пиканье кардиомонитора — новое утешение, которое Ю Джунхёк нашёл среди белых простыней и запаха антисептика. Монитор на фоне обычно его успокаивает, но сейчас он заглушён — его вытеснил громкий стук собственного пульса Ю Джунхёка. Ким Докча, окутанный солнечным светом, словно тёплым одеялом, выглядит... по меньшей мере неземным. Это заставляет сердце Ю Джунхёка делать непроизвольные сальто. Когда конец света всё ещё надвигался, а сценарии неустанно увлекали их вдвоём, словно волны в бурном море, лицо лежащего перед ним человека было скрыто — замазано, превращено в мозаику, не давая Ю Джунхёку, да и кому угодно, разглядеть его черты. Ю Джунхёк помнит, как его взгляд блуждал по смутным, рваным линиям, которые должны были очерчивать подбородок другого между сценариями, помнит затуманенные глаза, прояснявшиеся только тогда, когда Ким Докча жертвовал собой ради компании, помнит мимолётную дрожь губ, когда тот терял самообладание — всё это, как и остальное, было размытым. Теперь же, в белой тишине, всё это сменилось на обострённое до боли осознание того, насколько красив Ким Докча. Вместо дрожащих губ — розовые, слегка обветренные, настолько, что Ю Джунхёку хочется поцеловать их, будто его собственные губы могли бы заменить бальзам. На скулах его спутника лежат тонкие, четко очерченные тени — от ресниц, достаточно длинных, чтобы у Ю Джунхёка перехватывало дыхание. Ким Докча красив. Это был неопровержимый, фактический и окончательный вердикт, к которому Ю Джунхёк пришёл после нескольких дней, проведённых в молчаливом созерцании другого. Одной только мысли о нём и его лице достаточно, чтобы вызвать в Ю Джунхёке чувства, которых он не испытывал даже с прежней возлюбленной. Это не такое уж большое дело. Ничего смертельного, ничего опасного — если не считать его идиотского сердца, которое продолжает пропускать удар каждые две секунды. Ю Джунхёк хмурится. Он чувствует себя как подросток, впервые столкнувшийся с любовью и прочим, хотя это вовсе не так. — Джунхёк-а? Рядом с ним Ким Докча шевелится, просыпаясь. Мягкая улыбка расцветает на лице Ю Джунхёка почти мгновенно, сметая нахмуренное выражение, которое ещё секунду назад украшало его лицо. — Мм, — тихо отвечает он, подтверждая. — Доброе утро, Ким Докча. Все виды, что он видел за почти две тысячи жизней, не идут ни в какое сравнение с тем, что перед ним сейчас. Бледные щёки словно светятся от сонливости, глаза сияют, когда встречаются с его взглядом. У Ю Джунхёка перехватывает дыхание, и слова застывают в горле. Взъерошенные волосы Ким Докчи выглядят очаровательно — пышные, мягкие, цвета шоколада под утренним солнцем. Ю Джунхёк в который уже раз осознаёт: он бы не променял этот момент ни на что в мире. — Доброе утро, — отвечает Ким Докча, сжимая в приветствии его шершавую руку. Это ещё одна вещь, что изменилась после окончания сценариев. И, как и первая, она удивительно легко тянет за сердечные струны Ю Джунхёка. Поднимаясь с места, Ю Джунхёк наклоняется ближе к Ким Докче, прижимаясь к его губам в лёгком поцелуе. — Снилось что-нибудь? — спрашивает Ю Джунхёк, снова садясь. Ким Докча поджимает губы в раздумье, а затем ухмыляется. У Ю Джунхёка снова сбивается ритм сердца. — Ты мне снился. Слащавый ублюдок — первая мысль, что приходит Ю Джунхёку в голову. Я могу и лучше — вторая. — Странно, — замечает он. — Ты мне тоже снился. Пальцы Ким Докчи в это время играют с его рукой. Младший мужчина переплетает их, проводя взад-вперёд по изрезанным шрамами пальцам с явным интересом. — Кажется, я до сих пор сплю, — бормочет Ю Джунхёк. Ким Докча ловит его слова и улыбается той своей улыбкой, которая всегда значит, что он что-то задумал. — Потому что я слишком сногсшибательный? — шутливо дразнит он. — Слишком нереальный? — Ага, — просто отвечает Ю Джунхёк. — Ты потрясающий. Ким Докча заливается румянцем и замирает. Когда он не отвечает, Ю Джунхёк окончательно переплетает их пальцы и подносит тыльную сторону ладони Ким Докчи к своим губам. — Теперь, когда я могу ясно видеть твоё лицо... — Ю Джунхёк отодвигает чёлку Ким Докчи в сторону, — ...я разочарован, что ты не годишься на звание "Самого Уродливого Короля". Ким Докча словно приходит в себя после этой шутки. — Не верю своим ушам, — язвит лежащий в кровати мужчина. — Ю Джунхёк пошутил? Неужели сегодня конец света? Маленький, тёплый смешок срывается с губ Ю Джунхёка. — Мы только что победили конец света, дурак, — бормочет он. — И многое изменилось. Ким Докча приподнимает бровь. — Например? — Ты, — отвечает тот, кто выше. — Я. Он на мгновение замирает, целуя каждую костяшку на бледной руке Ким Докчи, губы постепенно спускаются к розовым кончикам пальцев. — Мы, — завершает он, поднимая взгляд и ловя его глаза. — Ты прав, — смеётся Ким Докча, и на его губах расцветает тёплая улыбка — та, что предназначена только Ю Джунхёку. Ю Джунхёк больше не просто персонаж, больше не застрял в роли мрачного, вспыльчивого спасителя столь же обречённого мира. Он больше не чувствует себя кем-то менее чем человеком, больше не просто данные, наложенные на синие панели и экраны телефонов. — Ты стал куда более слащавым, Ю Джунхёк, — замечает Ким Докча с усмешкой. — Ким Докча, — голос Ю Джунхёка звучит строго, как предупреждение. Ким Докча, давно привыкший к его привычкам, просто смотрит с интересом, подталкивая продолжить. — Джунхёк-а, — торжественно говорит Ю Джунхёк. — Джунхёк-а? — переспросил Ким Докча, вопросительно. — Да, — проворчал тот, что выше. — Не зови меня Ю Джунхёк. Монитор сердцебиения ускоряется. Воцаряется долгая пауза, наполненная лишь неглубоким дыханием двух людей и биением влюблённого сердца. — ...Ты такой слащавый, — говорит Ким Докча после затянувшейся паузы тишины. — Это твоя вина, — парирует Ю Джунхёк. Ким Докча, слегка задетый, включает драму: кладёт руку на грудь и говорит: — Простите, что? Почему это моя вина? Ю Джунхёк встаёт со своего места и дарит стройному мужчине лёгкую улыбку. Если Ким Докча до этого и был бледным, то теперь — совсем наоборот: его всего тут же заливает румянец. — Это твоя вина, — начинает Ю Джунхёк, поднимая руку к щеке Ким Докчи. — Из-за этого, — он целует его веко. — И этого, — целует в нос. — Этого, — нежный поцелуй в макушку. — И этого, — заканчивает, касаясь уголка губ Ким Докчи. Ю Джунхёк берёт обе руки Ким Докчи в свои. Они меньше, чем его собственные, и это открытие наполняет его грудь каким-то необъяснимым теплом. — Потому что... — Ю Джунхёк осыпает поцелуями тыльные стороны ладоней Ким Докчи, глядя на него снизу вверх. — ...ты слишком красив. — И потому что... — он отпускает руки компаньона, склоняется ближе, его губы всего в дыхании от губ Ким Докчи, — ...ты превращаешь меня в дурака. Приподняв подбородок Ким Докчи совсем чуть-чуть, он закрывает расстояние между их ртами. Руки Ким Докчи обвивают шею Ю Джунхёка, притягивая его ближе, ближе к себе. Поцелуй получается неловким — их губы всё ещё чужие, непривычные. Порой стукаются зубами, но им нет до этого дела. Всё равно — сладко. И Ю Джунхёк никак не может насытиться, даже если вкус у Ким Докчи — как у отвратительных лекарств и больничной еды. Они отстраняются, чтобы перевести дух. В их глазах — отблеск, отражение друг друга в тёмных зрачках. — Джунхёк-а... — выдыхает Ким Докча, вымученно, но с улыбкой. Его руки всё ещё лежат на шее Ю Джунхёка. И это ощущается как дом, как новое, естественное состояние. — Я тебя люблю, — шепчет Ким Докча, словно делится милым, сокровенным секретом. Ю Джунхёк тихо усмехается. — Дурак, — он снова склоняется ближе. — Это я должен был сказать первым.