Je vais m'allonger un moment et ensuite me lever.

Пролетающие мимо деревья, словно это старая фотоплёнка, сменяющиеся холмами горные ландшафты Альп. Глаза на дорогу и никуда больше, ведь вождение машины — это единственное, что глушит всё вокруг, что позволяет почувствовать себя на месте, почувствовать себя уверенно. Но он бы хотел рассмотреть каждую деталь, он жалеет, что не запомнил этот момент до мельчайших подробностей. Только боковое зрение будит воспоминание о том, что пассажирское сидение тогда не было пустым; просто невозможно не запомнить это лицо, расцелованное солнцем. Даже если видишь мельком, даже если детали стёрты — как видео на повреждённой кассете. К счастью, он помнит. К сожалению, это единственное, что ему осталось делать — помнить. Помнить тот пасмурный день, кузовные гонки, помнить сосредоточенный взгляд самой тьмы сверху вниз. Там было множество людей, его коллеги, друзья. Вот только он хотел увековечить в памяти лишь одного из них. У него было много воспоминаний и с Элио, которые он мог бы прокручивать в моменты упадков, и много воспоминаний с Лаудой, с Лаффитом, с Росбергом, с каждым из тех, кто там был. И этих воспоминаний достаточно. Не было достаточно воспоминаний лишь об одном его, на тот момент, знакомом. И Ален чувствовал себя почти что алчно, эгоистично, жадно вытягивая из своей памяти каждую секунду, каждую минуту, каждый час, каждый день, каждый месяц, каждый год, что провёл под взглядом карих глаз. Но даже этого не было достаточно, хотя для другого человека эти воспоминания могли бы выглядеть как вечность. Только у них вечности нет, не будет, да и не было никогда. Тогда, в тот майский день, такой же как сейчас, он ещё не знал этого. Тогда казалось, что впереди ждёт бесконечность моментов, событий, возможностей. И это было ошибкой, самым настоящим пролётом, — той самой осечкой, что заносит машину в кювет, переворачивает вверх дном и превращает в металлолом. Разве что, тогда ничего такого не случилось, в небе не прозвучал гром, внезапно не закаркали вороны-могильщики. В тот день их встречи — когда они впервые смотрели друг другу в глаза без толп вокруг — не произошло ничего из ряда вон выходящего. Ничего, что могло бы предзнаменовать неминуемую трагедию. Ничего, что могло бы дать намёк на их собственный, персональный конец света. Трагедия эта надвигалась на них, как авария происходящая в замедленной съёмке, а они глупо улыбались и жили тем самым днём. Днём, когда всё началось. Иногда Ален думал, что, не реши он тогда подвезти Айртона, вещи бы пошли иначе. Часто думал и о Монако, о том, что было бы, не останови Жаки гонку. И каждый раз приходила мысль: всё могло бы быть иначе. Но жизнь показала, что не могло, что чтобы ты не делал, как бы не изворачивался — от судьбы не убежишь, не уедешь, даже на сверхсветовой скорости. Оно бы настигло всё равно, настигло как внезапные цунами настигают иногда побережья Японии. И они были одним из таких, разве что не на побережье, а прямо в сердце Сузуки. А тогда, в тот май, казалось, что ничего не предвещает беды, что дальше будет лишь лучше и лучше. Хорошая машина, опытный кумир-напарник, трудолюбивая команда — всё должно было быть хорошо; его жизнь должна была стать раем после двух лет непрекращающегося ада. Вот только он ещё не знал, что вся жизнь будет лишь небольшими кусочками рая в кипящем адском котле. Возможно, Ален сам хотел запомнить это таким. Однажды, где-то он слышал, что мы сами окрашиваем ситуации в определенный оттенок с помощью своих мыслей. Так что, наверное, пока он думает о тех моментах лишь негативно — они останутся таковыми. Но сил сейчас нет: смотреть на жизнь со светлой стороны. Ему не нужно это “сейчас” вовсе, ему не нужно ни “завтра”, ни “послезавтра”, ни “через год”. Ему нужно обратно, ему нужно назад, ему хочется в май, который не был окрашен в синий. Обычно траур в черных цветах, но сейчас ему больше подходил синий. Айртону этот цвет тоже был к лицу, в памяти отпечаталась его неизменная кепка банка “Nacional”. А ещё экипировка “Виллиамс”, что была на нём в тот день. Что была на нём в их последнюю встречу. Синий цвет, по рассказам его бабушки, мог быть и оберегом, и симптомом грядущей беды. Но Ален никогда не считал себя суеверным. Как иронично. Иронична, кажется, вся его жизнь. Ведь впервые они встретились в мае, и расстались навсегда они в мае, только спустя почти 10 долгих лет. Тогда они казались долгими, сейчас они ощущаются как мгновение, которого недостаточно, чтобы успокоить истерзанную душу. Правда, вряд ли ему хватило бы и 20, и 30 лет, если б он только знал, что всё будет так. И теперь ему не хватит ни 20, ни 30 лет, чтобы заделать эту дыру. Теперь ему придется помнить Айртона дольше, чем вовсе его знал. Интересно, а случись всё наоборот, его бы помнили? Айртон бы искал его в лабиринтах своих мыслей, чувств, воспоминаний? Он бы также жадно вытягивал каждое мгновение, в которое за ним наблюдал? Или… Или постарался бы забыть как можно быстрее? О, его нельзя за это винить, Ален бы и сам был рад забыть, сделать вид, что ничего никогда не было, что это был “этап”, это была “фаза”, это был лишь кусочек его жизни. Но правда такова, что это всё и было его жизнью. Что это всё — его часть, живая некогда, но мёртвая сейчас. Но даже ксилема, состоящая из мертвых клеток, продолжает гонять жизненно необходимые вещества. Он выживет, он свыкнется с каждодневным пробуждением, сопровождающимся запахом гниющего изнутри тела. Стерпится, слюбится, как это произошло у него с Айртоном в конце концов. Казалось бы, тот его отравлял, как медленный яд. Вот только больно в момент укуса и первое время, а потом выбрасывается адреналин, помогающий боль эту заглушить. Но в конце ты чувствуешь эйфорию, в конце этот яд сводит не то, чтобы с ума, скорее путает сердце и душу, и ты хочешь больше. Ты не хочешь большей дозы яда, ты хочешь быть с тем, кто его тебе впрыснул, словно этот яд вызывает притяжение, заменяя магниты, этот яд — зависимость. Ален больше всех был за здоровый образ жизни, но тут противиться не мог. Кажется, разучился жить иначе. И ведь печальнее всего, что будь Айртон всё также к нему жесток, что бросайся он в прессе словами про “Прост струсил” или “ну пусть и уходит в отставку”, то всё было бы легче. Но Айртон изменился как по щелчку пальцев. Карие глаза внезапно стали чётче, будто бы мираж сошёл, внезапно слова чужие перестали резать. Внезапно их посыл перевернулся полностью и бесповоротно. Ведь его не считали трусом, ему не желали остаться в отставке до самого конца, без шанса на возвращение. Всё было наоборот: Айртон хотел его вернуть, хоть куда-нибудь, хоть в худшую команду, но просто чтобы Ален был. Только Алена не спрашивали, хочет ли он, никогда не спрашивали. И он не хотел, и он отвечал “нет”, пока не перестали предлагать. По идее, трубка тогда должна была стихнуть навсегда. Но уж лучше бы он сам обрезал провода, ведь чужой голос звучал снова и снова, теперь наполненный далёкой печалью, теперь наполненный словами, открывающими новые горизонты. Заставляющий поверить в то, что любовь здесь не является пустым словом, что они правда любят, что они могут делать это как обычные люди. Они могут любить, не терзая друг друга и не пытаясь друг другу глотки перегрызть. Всё, чего Ален когда-либо хотел: спокойной жизни, заземленных ожиданий от будущего. Он был достаточно простым человеком, наверное, поэтому с Айртоном у них бы и так, и так ничего не получилось. Ведь Айртон был особенным, абсолютно уникальным. На расстоянии тысяч километров, с разных концов земного шара, им было легче разговаривать друг с другом; телефон давал им возможность не видеть друг друга в лицо, а значит и говорить искренне. Или врать с уверенностью, что собеседник ничего не поймёт. Об этом думать совсем не хочется, хочется верить, что всё это было правдой, что это не было глупым сном или выдумкой его мозга, спасающегося от крушения. Но жизнь всё равно рухнула, всё рухнуло — всё было не так. Ночь была необычайно холодной, луна светила ярко сегодня. Так странно, что говорят “луна светит”, когда на деле она лишь отражает солнечные лучи. И, может, солнце давно ушло с небосвода, но луна продолжала сиять его светом. Также, как и он сам был не более, чем преломлением чужих лучей. И он также продолжал, несмотря на потерю, что выжгла без остатка. Как хорошо, что на веранде, в одних шортах и майке, достаточно холодно, чтобы почувствовать себя лучше. Возможно, он бы так и уснул здесь, Ален был бы не против замёрзнуть, заледенеть, ведь, будь он льдом, то никогда бы не чувствовал стольких вещей — тогда ему не было бы так больно. Удивительно, как Ники умудрялся быть таким по-настоящему холодным, когда это нужно? За все годы Ален этому так и не научился, не смог избавиться от своих чувств, которые то и дело переполняют, разрывая грудь и вылезая наружу. Как бы он не старался — он не сможет быть равнодушным, даже стать таковым не сможет. Если, разве что, не замёрзнет насмерть. Тогда да, тогда уже больше ничего не почувствует. — Ален. - к большому сожалению за спиной прозвучал строгий голос. - Ты бы хоть накинул что-нибудь. Получается только неуверенно повернуть голову, чтобы краем глаза увидеть стоящую в дверях Анн-Мари. Она выглядит уставшей и раздражённой. — Я просто вышел подышать воздухом. - первое оправдание, которое приходит в голову, но он даже не сосредотачивается на том, чтобы произнести предложение внятно. Взгляд снова вернулся к небу, а руки обняли онемевшие ноги. Он мог бы сидеть в небольшом, плетеном кресле на веранде, но выбрал холодный деревянный пол. Отсюда звёзды были видны лучше. — Тогда поднимись с холодного. - Анн настаивала, но лучше бы она этого не делала, лучше бы она вовсе не старалась помочь, лучше бы она не приезжала с детьми. Ален хотел побыть в одиночестве и забыть обо всём. Он не хотел ссориться, спорить, он не хотел подниматься на ноги. - Иди спать. - прозвучало до удивления разборчиво. В ответ лишь тяжёлый вздох и шаги по доскам, приближающиеся к нему. Ещё до того, как на плечи упала ветровка, он уже знал, что это произойдёт. - Тоже проблемы со сном начались, это заразно. Конечно заразно, когда твой муж то и дело ходит во сне, ворочается в кошмарах, сидит по ночам на краю кровати, пытаясь восстановить дыхание. Хоть они и живут раздельно уже как два года, но старые привычки так просто не уходят. Это подтверждает щелчок зажигалки и отвратный запах сигаретного дыма, заставляющий лишь спрятать лицо в коленях, пока Анн присаживается рядом. - Ну-ну, мне всё казалось, что после такого ты сам курить начнёшь. — Не хочу. Это вредно, и от курения мне будет только хуже. - приходится поднять голову, чтобы взглянуть в серые глаза рядом, а потом отвернуться, рассматривая горизонт закрытый деревьями и горным пейзажем. — Звучишь как взрослый, молодость прошла? - получилось только фыркнуть, но это было забавно. Это правда было… по ощущениям как что-то забытое. Но в голове уже давно не вспыхивало никаких воспоминаний, кроме тех, где был Айртон. - Нам в следующем году всего по сорок будет, это самый расцвет сил. Сорок, черт возьми, лет. Конечно Анн шутит про расцвет сил, Ален знает, что она усмехается, как делала это всегда. Но он сам не может поверить в эти цифры. Пробыл в гонках так долго, что будто бы упустил всю жизнь как песок сквозь пальцы и как итог не знал, что делать дальше. Ален был взрослым, у него огромный жизненный опыт, но время шло так быстро, как бесконечная погоня за чем-то. Сейчас же есть чувство, будто потерял он не только друзей, близких, но и всё то время, которое у него было. Даже Нико уже стал подростком. Конечно, будущее ещё есть, но сейчас перед глазами непроглядная тьма, а в груди пустота. Будущее есть у всех, но не у него, не теперь, не после всего. Тело пустое, он как оболочка самого себя. И чем дольше Анн курит рядом, тем больше воспоминания о гонках кажутся сном. Он всегда так старался разделять свою жизнь и гонки, что, находясь в присутствии жены, просто не мог относиться к ним как к чему-то кроме работы. Поэтому ему нужна была дистанция. Потому что Айртон не был работой, не был обычным коллегой — он был его частью, частью двух его жизней. Ален просто надеялся, что скоро вновь останется на веранде один и сможет продолжить утопать в своих мыслях до утра. — Пошли в дом. — Ты иди, я ещё посижу. - он не хотел туда возвращаться. Он не хотел возвращаться в пустую комнату, он не хотел ловить взглядом силуэт шлема на полке, не хотел снова пробираться через стопки бумаг на полу. Да и почему Анн не уйдет к себе? Они всё равно спят раздельно, и он не нарушит её сон. Но она не уходит, только вертит в руках оставшийся от сигареты фильтр. - Ты заболеешь, и нам с детьми придется остаться, чтобы ты не умер в одиночестве от простуды. Голос её звучал почти что скучающе, но всё также неизменно строго. Наверное, ученики её боялись. - Потом заразится Саша, и будет самый настоящий карантин, а Нико нужно в школу уже в понедельник. - под конец монолога Ален чувствовал себя пристыженно. Спустя столько лет он вновь ощутил себя пятиклассником, которого вычитывает классная руководительница. — Поэтому мы идём в дом. Сейчас. - и, пожалуй, он поднялся на ноги вслед за Анн только из чувства вины перед детьми. Правда ведь, что если он заболеет, то Саше будет очень легко заразиться. Если бы не это, то никакой силой его бы не затащили обратно в дом. Дом, который домом и не чувствуется, будучи скорее таким же призраком прошлого, призраком некогда хорошей жизни. Напоминанием о том, что он был кем-то когда-то. Был чем-то важным, а сейчас он на самом деле крохотный на фоне с достижениями, портретами, статьями, которые ему посвящены. Будто вновь стоит на ступеньках подиума, которые слишком высоки для него, будто в руках вновь кубки, что с половину его роста. Маленький, незначительный, оставшийся тенью. Эти мысли никуда не уходят, просто в холоде было легче игнорировать ту боль, что приносила каждая из них. В помещении становилось душно, а он знал, что упав в эту дыру, не сможет из неё выбраться. — Возраст тебе не идёт. - снова этот голос, голос, который раньше успокаивал голову и сердце, дарил чувство безопасности, как аварийная подушка в машине. Сейчас лишь очередное напоминание о всём том, чем он не является. - Иногда я скучаю по тому Алену, которого знала в школе. — Люди имеют свойство расти. Мы выросли. - и он, на самом деле, не жалеет о том, что был с ней. Он жалеет о том, что не может продолжать так жить, сделав вид, что ничего никогда не менялось, что ничего никогда не случалось. — Да, только вот я осталась той провинциальной девушкой, которая ходит с подругами в бутики и учит детей чему-то новому каждый день. - звучали шаги по лестнице, а он — так и остался стоять в прихожей, не в силах поднять глаза, оторвать их от босых ног. - А ты окончательно потерял тот свет в глазах, который я когда-то увидела и полюбила. Спокойной ночи. Иногда Алену кажется, что его вовсе и не было. По крайней мере, не было его собственного света, будто всю жизнь он был отражением сначала Даниэля, потом Лаффита, потом Лауды, потом… Глаза защипало, и по щекам начали скатываться, капля за каплей, горькие слёзы. Это были не те же рыдания, что в первые дни: тогда его разрывало изнутри и хотелось кричать. И это не были те слёзы, когда он бессильно лежал в кровати, не находя весомых причин из неё вылезти. Это совсем детские слёзы, слёзы самой чистой и искренней обиды. Ведь когда-то он был совсем другим, когда-то давно, задолго до первых потрясений, он был другим и он должен был быть другим, и жизнь должна была сложиться иначе. Он должен был остаться в Сен-Шамоне вместе с Анн, преподавать физкультуру с ней в одной школе, помогать родителям в мастерской. Должен был наблюдать со стороны за тем, каких высот добивался Даниэль, именно он должен был повстречать всех тех, кого Ален знал сейчас. Но Бог сыграл с ними всеми злую шутку, и как бы Ален не пытался оправдать все ожидания, — и чужие, и свои собственные — он падал всё ниже и ниже, и ниже, и ниже; и в темноту, и на самую глубину; и пробивая дно, пока не остался запертым здесь. Здесь — откуда нет пути обратно — есть лишь сожаления о каждом прожитом дне. Здесь, где даже Айртона он потерял. Из всех людей на свете — даже его не удержал, не смог помочь, не смог предупредить. Не смог. И никогда не сможет, так было предрешено. Ветровка наконец-то упала на стоящую рядом банкетку, а сам Ален еле нашёл силы зайти в гостиную и упасть на диван. Он не хотел возвращаться в комнату, где всё напоминало о том, кем он должен являться сейчас, но по факту — лишь красивая обёртка для сгустка гнили. Здесь он мог хотя бы сделать вид, что снова оказался на отдыхе в Каннах с семьёй и только вернулся домой после того, как ночью через окно убежал с братом веселиться в городе, а теперь на сон остались считанные часы перед тем, как их разбудит мама и спросит про запах алкоголя на одежде.