Спорим?

Сегодня паршиво. То ли из-за туч на майском небе, то ли из-за неприятного шума, доносящегося где-то с мокрых дорог. А то ли — из-за Чхве Ёнджуна. Бомгю ладонями опирается о подоконник — локтями нет: слишком холодно и больно. Где-то глубже тоже, внутри. Он не смотрит на друга — не может. Не хочет. Кажется, сегодня, сейчас — он осознал, что любит его. Любит Ёнджуна. Точнее, будто знал он это давно, но не хотелось верить. Не хотелось понимать. — Сумасшедше… бредово, — бормочет под нос Бомгю. Видимо, на секунду он забыл, что за его столом сидит Ёнджун. — А? — Ёнджун ответил не сразу. Тоже забыл, что находится не один — слишком залип на соцсети их общего друга, Чхве Субина. Старший поворачивает голову к Бомгю, смотрит на него — страдающего, задумчивого, уставившегося в окно. Тот не в силах посмотреть на приятеля. — Ничего, — выдавливает он, сильнее вглядываясь в прохожих, спешащих куда-то под майским дождём. Ёнджун напрягает мысли, будто просеивает шум в голове — пытается вспомнить, что же сказал Бомгю. Приходится выбросить из головы Субина, о котором так долго думал. — Что сумасшедше бредово? — наконец спрашивает он. С момента фразы прошло уже больше пяти секунд. — Тучи, — первое, что пришло в голову. Слишком долго в окно смотрел. Хотелось бы вывалить всё наружу, закричать. Всё таки сумашедше бредово было влюбиться в друга. Бомгю резко отрывает ладони от подоконника и хватается за воду. Он не может слушать его голос — нужно срочно на что-то отвлечься. — Настолько тебе не нравятся? — Ёнджун тоже встаёт. Подходит ближе. Телефон оставил на столе, даже выключить не успел, а там ведь милое фото Субина, он там ещё блондин, еще не знаком с Ёнджуном был. Бомгю всё ещё воду пьёт, бутылку почти полностью опустошил. — Не подавись, — Чхве приобнимает за плечи его, тот всё еще воду свою пьет. И он давится, очевидно что от прикосновения Ёнджуна. Хотелось бы проводить его, попросить уйти. Но не может, все таки друг, от этого больнее. Ёнджун убирает руку медленно, как будто сам не понял, зачем вообще прикоснулся, и сразу же вспоминает — они же друзья.Он смотрит на Бомгю в упор, но тот не поднимает глаз. Губы прижаты, лицо — каменное. Только дыхание выдает. Ёнджун шумно выдыхает и опирается спиной на подоконник, теперь они стоят рядом, почти касаясь локтями, но не глядя друг на друга. — Ты какой-то не такой сегодня, — говорит он негромко, почти извиняясь. — А ты всегда одинаковый? — Бомгю отвечает быстро, немного резко. Но потом жмурится и качает головой. — Прости. — Нормально, — Ёнджун отвечает почти сразу. И тише добавляет: — Я просто волнуюсь. Бомгю прикусывает губу. Он знает. Он всё понимает. Он бы тоже волновался. Но от этого не легче. Минуту они молчат. Только капли по подоконнику, только редкие шаги на улице. И близость — такая навязчивая, невозможная, будто дышать мешает. Но это только для Бомгю. Ёнджуну нормально. Ещё минуту молчат. Две. Три. Ёнджун снова вспоминает Субина. А Бомгю — Ёнджуна. Точнее, как на этом же месте в первый раз сердце ёкнуло, сжалось. Парни тогда тоже были на кухне, но всё было по-другому. Совсем не похоже на сегодняшний вечер: тёплый, домашний, простой. Они сидели вдвоём на полу, обложенные чипсами и подушками. На экране скучное шоу. На кухне громко тикали часы, мешали. Ёнджун вдруг пробормотал: — Так глупо... Бомгю тогда не понял. хлопал ресницами. — Что глупо? Ёнджун вздохнул, уставившись в экран. Будто прятал глаза от настоящего. — Влюбиться в друга. Бомгю промолчал. Он понял сразу. Не про него же — значит, про Субина. Других друзей у них не было. Тогда ему стало хуже, хотелось почему то проводить Чхве, как сейчас.Но он не стал ничего делать. Сидел рядом, кивал, смеялся над скучным шоу. А потом не мог уснуть полночи. Это было, кажется, начало всего. Правда он сам не знал. Думал, просто шок, что тот влюбился в их друга. Сегодня он понял. Получилось неловко. Почти забавно: Бомгю любит Ёнджуна. Ёнджун — Субина. А Субин? Наверное, никого. А может, и есть кто-то из его компании. У Субина ведь всегда много друзей. Сейчас это неважно. Не для Бомгю. Что-то шуршит рядом — Ёнджун поправляет рукав кофты. Бомгю не смотрит, он слушает. Не знает, что именно — уличный шум, движения старшего или своё собственное сердцебиение. Лучше бы я дальше не знал, что люблю его. Эти слова где-то тихо проносятся в его мыслях. — Может, нам сделать чай? — ломает паузу. Ему легче говорить. Он тоже любит, но уже месяц — свыкся. А Бомгю только может кивнуть.

***

Ёнджун наконец то ушёл. Бомгю уже давно не на кухне, с момента как тот ушел. В комнате повисла тишина, такая же, как часа два назад, когда Ёнджун ещё был рядом. Но тут приятнее. Бомгю знает — не уснёт. Продолжает думать. О Ёнджуне. Сбежать от мыслей не получится, это он тоже знает. Думает о том, как вообще он влюбился в такого человека, как Ёнджун. Это безумно. Безумно глупо. И не вовремя. Чхве не двигается, просто слушает звуки за окном. Успокаивает. Но уснуть не поможет, тут уже мешают эти звуки. Звуки мешают спать, зато отлично перебивают мысли. Это он понял только сегодня. — Зачем всё так сложно? — Вслух сказал, хотя никто и не собирался его слушать, никто не услышит, он говорил шёпотом. Наверное нужно было крикнуть, и может быть, кто то ответил бы. Но сил кричать нет.

***

Холодно. Белая рубашка никак не грела Бомгю. Субин подсел первый, почти незаметно. Ёнджун махал рукой, улыбался, так смешно, что улыбались ещё и два парня, просто так. — Так смотришь на него, — Субин толкнул логтём, подсел ближе, — Влюбился? А Бомгю и сам не заметил, что чуть ли не слюнки пускает при виде него. Отнекивается, отмахивается. Субин не лезет дальше — он всегда такой. Если он так быстро понял, что Бомгю влюблён в Ёнджуна, значит, наверное, быстро понял и то, что Ёнджун любит его. Ёнджун наконец то присел к ним. Глаза сверкали. И непонятно, при виде Субина, или при виде еды. Они ведь в кафетерии. Хотя...понятно. Теперь единственная миссия Бомгю на сегодняшний день — это вспомнить, как он смотрел на Ёнджуна до того как понял, что влюбился и смотреть также. Сложновато. Главное не переборщить и не делать вид будто его вообще нет. Подумают ещё, что он обиделся. Хотя он и так обиделся, но не на Ёнджуна, не на Субина. На самого себя. Он старается. Смотрит на поднос, на пластиковые вилки, на часы, на Субина иногда. Главное не на Ёнджуна. Хотя, может, один раз можно — украдкой, пока тот жуёт? Но каждый раз как смотрит, зацепляется взглядом за что то. За смех, за его хитрые глаза. За то как он поправляет свои волосы — небрежно, лениво. Будто в этом вся его суть. Бомгю почти ничего не ест. Субин не спрашивает. Он вообще молчит большую часть времени — только кивает, улыбается, кидает короткие фразы в ответ на шутки Ёнджуна. Он будто всегда немного в стороне, даже сидя рядом. Но он рядом. Это важно. — Ты после пар домой? — спрашивает Ёнджун. Вопрос явно к Субину. Тот кивает, пожимает плечами.

***

Сегодняшняя ночь создана для откровенных разговоров по душам. Собрались впервые за долгое время не у Бомгю, а у Ёнджуна. Младший просто бы не впустил их к себе домой. Ёнджун по середине, Бомгю слева, Субин справа. Смотрят на друг друга. Ёнджун конечно же первый заговорил. — Как думаете… люди могут притворяться, что всё в порядке, даже когда это совсем не так? Голос явно не тихий. Говорит просто — между слов. Посматривает на друзей, глаза бегают. Ответ пришлось подождать. Бомгю замирает. Не потому что не знает ответа, а потому что знает его слишком хорошо. Субин чуть хмыкает, не поворачивая голову. — Так все и делают. — Ну да… — Ёнджун смотрит в никуда, пальцы теребят край одеяла. — Просто иногда непонятно, когда кто-то врёт тебе, а когда сам себе. — А ты кому врёшь? — неожиданно тихо спрашивает Бомгю. Секунда паузы. Слишком долгая. Взгляд поднимается выше. Он думает. — Не знаю. Обоим может, — голову наклоняет, а смотрит прям в шоколадные глаза младшего. Сердце дрожит будто. Тишина после этой фразы понимающая. Совсем не неловкая. — А если кто-то врёт, что не любит? — Словно случайно, просто мысль в воздухе возникла. Ёнджун моргает. Хочет ответить, но не успевает — Субин вдруг мягко говорит: — Тогда он просто боится. Слова повисают между ними. Слишком честно. Слишком тихо. Никто не смеется. И никто не спорит. Потом разговоры пошли снова — о чём-то важном, но уже не так остро. Как будто каждый остался наедине со своей мыслью, а говорил только её отголосками. Плавно перетекали от темы к теме — будто просто хотели дожить до утра, не оставшись совсем наедине с тишиной. Рингтон телефона. Субину позвонили. Торопливо встал. — Друг зовёт, — сказал почти извиняюще. — Мне нужно. — кинул, сразу повернулся к выходу. Они и так знали, кто это. — Это тот иностранец, — Ёнджун поворачивает голову к Бомгю. Он молчит, слушает как Субин обувь надевает. Затем хлопает дверью. Тишина становится тягучей, напряженной. Ёнджун опирается локтями о колени, смотрит в пустоту. Бомгю не лезет с вопросами. Он ведь знает каково это. Вздох. Повернулся к старшему. Рассматривает его. — Он быстро уходит, — говорит Чхве вдруг. Голос глухой, но спокойный. — Всегда так. Потом чуть улыбается. Криво, устало. — И к нему всегда идут. — Это не плохо, — отвечает Бомгю, — когда кто-то уходит. — Если ты знаешь, что он вернётся. Ёнджун смотрит на него. Долго. Молча. А потом вдруг прижимается ближе — неуверенно, осторожно. Как будто сомневается, можно ли. Но они же друзья. Знает, что можно. Бомгю не двигается. Просто позволяет ему быть рядом. Ёнджун утыкается в его плечо, тихо дышит. — Иногда просто кажется, что я никому не нужен, — почти неслышно. Бомгю вздыхает. Он не ревнует. Он вообще ничего не требует. Не ждёт. Он просто кладёт ладонь на спину старшего, медленно проводит вдоль позвоночника. Ёнджун чуть вздрагивает, но не отстраняется. — Ты нужен, — шепчет Бомгю. Сердце ломит, но Бомгю все равно держит его рядом. Ведь... Разве это не то, чего он так хотел? Бомгю не помнит, как они оказались на кровати Ёнджуна. Ничего такого. Лежат в обнимку, старший еле дышит. Не помнит свои чувства, когда их друг ушёл, но сейчас ему грустно, это он чувствует. А Гю лежит рядом, тоже обнимает его, сопит. Не спит. Уснуть сложно в такой момент. Молчит, сказать нечего, лишь понимающе кивает, иногда подтакивает. Ёнджуну достаточно и этого. Потом уснули. Вернее, Ёнджун уснул. Бомгю всё еще лежит, обнимает крепче пока тот спит. Кажется его мир рушится на его же глазах. Но это приятно. Лежит ещё полчаса. Руки устают крепко сжимать старшего, но сердце болит если отпустить. Бомгю не такой. Он не пользуется чужой слабостью. Но как этого не сделать в такой момент? Глаза закрываются, спать уже давно хочется. Но он слишком хочет чувствовать Ёнджуна. В сознании. В бодрствовании. Потом уснул. Проснулся без Ёнджуна. Ещё вчера знал, что так будет. Тот на кухне сидит, кофе пьёт, ждёт младшего. Ёнджун отпивает горячий ванильный латте, тёплый пар обволакивает его лицо. Рядом на столе американо со льдом — ждет того, кто всё никак не приходит. А младший лежит ещё, знает, гдё Ёнджун, но идти не хочется. Зевает, когда встаёт. На кухне кивает ему в знак приветствия. Садится рядом. Без слов. Слишком сонный чтобы сказать что то разумное. Знает, что Ёнджун сделал для него кофе. Его привычка. Поэтому улыбается, беря холодный стакан. Тихое "спасибо" раздаётся из уст Бомгю, прежде чем сделать первый глоток своего кофе. Они не смотрели друг на друга — только вперёд, в тусклый свет окна, за которым начинался ещё один одинаковый день. Написали Субину, решили встретиться. Правда холодно, сыро и тоскливо. Ёнджун натянул худи поверх футболки. Уткнулся в капюшон, пряча улыбку от предвкушения встречи с тем самым из за которого грустил всю ночь. А Бомгю сидел тише обычного. Тянул свои последние глотки кофе, будто хотел оттянуть момент, когда придётся двигаться. Они не спешили. На улице хлюпала слякоть под подошвами, машины ехали медленно, как будто всё вокруг ещё не проснулось. Субин стоял у остановки, качаясь с пятки на носок. Не видел парней, что то смотрит в телефоне. Поздоровался. Улыбнулся, будто ничего не было. Как будто он не исчезал вчера так быстро, не оставлял в тишине. Ёнджун кивнул. Они пошли втроём. Молча, сначала. Потом — обрывки разговоров, лёгкие, бессмысленные. Но каждый из них всё ещё думал о чём-то другом. О том, что вчерашняя ночь будто не случалась. О том, как легко всё может казаться неважным — когда никто не говорит об этом вслух. И всё же: — Хочешь, я сегодня останусь у тебя? — бросает Бомгю, ни к кому конкретно. Просто — в воздух. Но смотрит на Ёнджуна. Тот задерживает взгляд. — Хочу, — совсем тихо. Субин на секунду замолкает, но ничего не говорит. Только переводит взгляд на дорогу перед собой. Идут дальше. Он не знает, зачем сказал это. Просто — вдруг понял, что не хочет, чтобы Бомгю уходил. Может, потому что с ним проще молчать. Или потому что с ним даже одиночество не кажется таким острым. Может, потому что Субин уходит. Всегда. А Бомгю остаётся. Молчит. Ждёт. Как всегда не требует. Он чувствует, как Субин на секунду задержал взгляд, и это — колит. Будто предал кого-то, хотя никто ничего не обещал. Ты нужен. Бомгю сказал это вчера. И он не знает, почему это всё ещё звучит в голове. На улице холодно, но не до озноба. Скорее — до покрасневших пальцев. Они идут вдоль домов, дворов, парков. Субин говорит что-то о том, что у его приятеля завёлся кот, и теперь он каждый вечер выслушивает голосовые с мяуканьем. Ёнджун смеётся — слишком звонко, будто переигрывает. Бомгю просто улыбается краем губ. Ему и этого достаточно. Они покупают какой-то газировки, пачку чипсов, леденцы — привычный ритуал. Никто не говорит «пойдём ко мне» — просто идут. Как будто иначе быть не может.

***

У Ёнджуна в комнате тепло. Он сбрасывает куртку, включает неяркий свет. Субин ложится на пол, подложив под голову свернутый плед. Бомгю садится рядом с Ёнджуном на кровать, не дотрагиваясь, но близко. Почти. Ёнджун говорит что-то незначительное, смотрит на Субина. Тот, казалось бы, слушает внимательно, но взгляд не на нём. Субин смотрит на Бомгю. Спокойно, без улыбки, но с чем-то заторможенным, будто анализирует. Ёнджун молча наблюдает за этим. Показательно. Немного с обидчивым выражнием лица. И тут же тот словно очнулся — перевёл взгляд обратно на Ёнджуна. Ни слова, ни реакции — только молчание. Ёнджун молчит, сердце немного колотится, но он не смотрит в глаза Субину. Младший сидит рядом, почти не дыша, словно боится нарушить хрупкое равновесие. Он вообще ни на кого не смотрит. Тишина тянется минуту — и кажется, что в ней можно услышать все, что осталось недосказанным. Ёнджун вздыхает. — Может, музыку? — предлагает. Чтобы разрядить паузу, напряжение. Бомгю кивает. Субин молчит. Музыка заполняет маленькую комнату Ёнджуна. Он подтанцовывает, Субин подпевает. Бомгю пытается выдавить улыбку. Правда она быстро исчезает, когда рука Ёнджуна случайно косается его руки, пока тот танцевал сидя на кровати. Взгляд сразу падает вниз, на Субина, который тоже смотрел на него. Тот хихикает, продолжает петь. Будто ничего не заметил. Может так и есть. А Ёнджун вообще не видит, не чувствует напряженности Бомгю. Тоже начинает петь в унисон с музыкой и с Субином. Рука Ёнджуна только сейчас отстранилась от его пальцев. И Бомгю старается расслабиться. Вздох. И теперь он тоже качает своим телом в такт с музыкой. Медленно, почти незаметно.

***

Утро. В комнате пахнет чем-то сладким — может, газировка пролилась, может, просто воздух такой после сна. Субин уже ушёл. Бомгю просыпается первым. Он сидит на краю кровати, смотрит в окно, тянет носки на босые ступни. Ёнджун что-то бормочет во сне. Затем открывает глаза. — Ты знал, что мы проспали? — лениво бросает Бомгю, натягивая второй носок. Ёнджун щурится, будто только сейчас осознав слова. Он скидывает с себя одеяло, шарит рукой по полу, выискивая телефон. — Первый уже начался? — Думаю, да. Бомгю встаёт, поправляет кофту. Всё делает медленно, будто вовсе не спешит. — Но мы ведь всё равно пойдём? Ёнджун включает телефон, смеётся — коротко, устало. — Ну да. Подумаешь, пропустим немного.

***

Идут неспеша. Оба усталые, оба опоздавшие. Где-то вдалеке они замечают Субина. Тоже опоздал — но выглядит так, будто совсем не спал. Усталый, не выспавшийся. Ёнджун окликает его, машет рукой. Субин поднимает голову, чуть улыбается. Через пару минут они уже входят в школу втроём. На перемене никто даже не заметил, как Субин уже ушёл к друзьям. Только потом мельком увидели его — в кругу, где все будто чуть громче, чуть увереннее, чуть ярче. Они смеялись, перекрикивая друг друга, бросали фразы наперебой. Субин стоял чуть в стороне, но всё равно — был с ними. Был частью этого всего. Даже удалось услышать о вечеринке. А потом ещё и у кого то услышали. Видимо намечается что то очень грандиозное, в честь летних каникул. Ёнджун вместе с Бомгю стояли на лестнице, но даже там было слышно друзей Субина. — Завтра вечеринка, — сказал почти буднично, но слишком уж быстро, как будто репетировал. Бомгю молчит, опирается на перила и смотрит вниз, туда, где смеётся кто-то из толпы. — Большая, — продолжает Ёнджун. — В честь лета. У Бина дома. — Ага, — отзывается Бомгю после паузы. — Слышал. Снова тишина. Шум снизу не доходит сюда — лестница словно вне времени, вне школы. Ёнджун поворачивается к нему боком, пытается поймать взгляд. Не выходит. — Пойдём? — просто. — Я? — Бомгю хмурится. — Нет. — коротко, уверено. — Почему? — Просто нет. — Это не причина. — Ну и не буду придумывать. Ёнджун немного склоняет голову, будто разглядывает. Молчит. Бомгю снова смотрит вниз — там кто-то крикнул, кто-то побежал, кто-то позвал Субина. Тот обернулся, пошутил в ответ, и снова влился в поток. — Я не из их, — добавляет Бомгю. — Я не знаю, как себя вести. Ёнджун будто хочет сказать что-то — шутку, подбадривающее "и не надо", но не говорит. Вместо этого чуть двигается ближе, прикасается плечом. — Знаешь, — говорит он. — Мне тоже не с кем идти. — А Субин? — Субин будет там. Но не с нами. Пауза. Бомгю сглатывает. — Мне нечего надеть. Ёнджун усмехается. — Пойдём ко мне перед вечеринкой. Я найду тебе что-нибудь. Ты офигеешь, какой ты красавчик, когда переоденешься. — Звучит, как угроза. Он улыбается. По-настоящему. И Бомгю, чуть склонив голову, сдавленно выдыхает. Знает что не хочет, знает, что Ёнджун расстроится. Но слишком быстро соглашаться не планирует. Ёнджун ничего не говорит — просто снова опирается на перила, рядом, чуть ближе, чем до этого. Плечо к плечу. Не давит. Просто стоит. Молчит вместе с ним. Где-то зазвенел звонок. Бомгю вздыхает и отстраняется первым. — Посмотрим, — бросает через плечо. Ёнджун улыбается уже в спину. Он же знает, что Бомгю согласится.

***

— Боже, как сложно искать одежду, — выдыхает Ёнджун, полностью зарываясь в шкаф. — Почему всё либо скучное, либо... слишком. Он вытаскивает очередную футболку, смотрит на неё с прищуром, кидает на кровать. — Я ещё даже не согласился идти, — Тихо говорит Бомгю, наблюдая за ещё одной летящей футболкой в него. Он на секунду выныривает из вороха одежды, растрёпанный, с серьёзным выражением лица, будто участвует в модном показе на выживание. — Тем более надо быть готовым, — парирует Ёнджун. — А вдруг в последний момент решишься? Не пойдёшь же в чём попало. Затем снова ныряет в шкаф, уже с новыми претензиями. — Почему у меня столько одинаковых чёрных штанов? Я что, гот? — Подозрительно, — говорит Бомгю чуть громче. — У тебя вообще стиль как у кого-то, кто поёт в андеграунд-группе и курит на крыше. — Это комплимент? — Возможно. Ёнджун находит рубашку. Поворачивается с торжеством. — Всё. Вот это. Надень.

***

Это сводит с ума. Странное ощущение — носить чужую одежду. Не просто одежду, а его одежду. Запах, который врезается в память сильнее любого слова. Пахнет так сладко. Вот, что сводит его с ума. Бомгю встал перед зеркалом, глядя на своё отражение. — Ну что, красавчик, — усмехнулся Ёнджун, оценивая результат. — Не скажешь, что это твоя одежда. Бомгю почувствовал, как что-то тёплое и непривычное расползается по груди. Неловкость, а может, удовольствие. — Не думал, что это подойдёт, — тихо сказал он, осторожно крутясь на месте. Он хлопнул Бомгю по плечу, и тот впервые за долгое время улыбнулся без усилий.

***

Вечеринка уже была в самом разгаре, когда они, наконец, вошли в дом. Музыка гремела из колонок, люди смеялись и разговаривали, свет мягко переливался от гирлянд и лампочек. В углу заметили Субина. Он стоял среди своих друзей, казался немного уставшим, но всё так же был частью этого шума и движения. Они помахали ему, и он улыбнулся в ответ, кивнув. Ёнджуна сразу же забирает музыка — он растворяется в толпе, плавно вливаясь в ритм, словно давно здесь. А Бомгю... Он один. Совсем один, словно наблюдатель на краю этого мира. Он садится на ступеньки, стараясь не мешать и не быть замеченным. И тут, наконец, Субин подходит к нему, словно заметив, что тот застрял где-то между чужими звуками и своими мыслями. Протягивает бумажный стаканчик с алкоголем. Лёгким. И Бомгю сразу же выпивает половину. Вкус непривычный, немного щиплет в горле, но в целом, пьётся легко. Может, это повод забыться? Затем Субин присаживается на те же ступеньки, попивает коктейль. Молчит. Оба смотрят на Ёнджуна, который по всей видимости уже готов танцевать на столе. Кажется, он и вечеринки сочетаются, даже если его друзья совсем не такие. Субин не долго сидел с Бомгю, через время его подозвали к себе, и вот, он уже общается с кем то у стойки. Бомгю остаётся на ступеньках — стакан в руках, сладковато-горький привкус соджу с лимонадом заполняет рот. Алкоголь разливается теплом, чуть-чуть кружит голову, как будто стирает тонкую плёнку тревоги. Медленно, как будто сквозь воду, к нему приближается Ёнджун. Пьяный — да, это видно. Но в этом состоянии он всё равно остаётся таким… настоящим. Чуть растрёпанным, чуть опасным, но до боли привлекательным. В его глазах — что-то расфокусированное, но тёплое. Что-то, в чём хочется утонуть. Ёнджун протягивает руку — не спеша, не вырывая, просто касается пальцев. Сжимает. И Бомгю не спрашивает, зачем. Просто встаёт. Позволяет вести себя вперёд, сквозь шум, сквозь тела, сквозь музыку, которая уже не звучит внутри. Алкоголь смягчает движения, глушит мысли. Он будто плыл в этой ночи, ведомый светом, который упрямо мерцал даже сквозь пьяную пелену. Деревянные ступени скрипят под их шагами. Второй этаж. Коридор. Нечёткий, будто не из их мира. За дверью — тишина, глухая и мягкая. Ёнджун открывает, втягивает за собой. Комната темная, только от окна тянется бледный синий свет, отражаясь на стенах. Щелчок — дверь за ними. А потом — без слов. Ёнджун подходит ближе. И целует. Не резко. Не уверенно. А как будто с затаённой болью и сотней несказанных слов. Губы тёплые, дыхание спутанное, сердце стучит будто прямо через кожу. Бомгю сначала не двигается. Замер. Не понимает. Или не хочет понимать. Мир чуть кружится, но именно в этот момент — будто замирает. Целоваться с Ёнджуном было... почти неправильно. Почти слишком. Почти так, как в мечтах, о которых Бомгю никому не говорил. Его губы были мягкие и тёплые, руки дрожали от чего-то слишком сильного. Бомгю не знал, сколько это длилось — секунды или вечность. Просто принимал. Просто позволял. Потому что — он хотел. Потому что — как можно не хотеть? Старший всё еще держал его за руку, продолжал целовать, спускался ниже. Целовал и кусал шею, ловил стоны своим ртом. Пьяная улыбка на лице Ёнджуна так и просила поцеловать. Поэтому Бомгю целовал, углублял поцелуй, взъерошивал волосы Джуна и руками гулял по его телу. Бомгю потерялся в этом. Он стоял слишком близко, чувствовал биение чужого сердца, и всё, о чём когда-то молчал — вдруг стало частью реальности. Он не думал, не взвешивал. Просто отвечал. И целовал в ответ. С болью. С надеждой. С чем-то слишком большим для своей юной груди. Наконец то... Ёнджун обнимает, кусает шею, а руки уже гладили талию прям под футболкой. — Я так... я так хотел этого, Субин, — выдыхает Ёнджун, голосом таким искренним, что он звучит как удар. Бомгю замирает. Остывает. Мир перестаёт кружиться. Его руки медленно опускаются. Он смотрит на Ёнджуна широко раскрытыми глазами, как будто в них только что разбился свет. И тогда всё становится ясно. Без объяснений. Без повторов. Так темно, что Ёнджуну, скорее всего, совсем ничего не понятно. Бомгю целует напоследок. Последний раз. Он делает шаг назад. Один. Потом ещё. И уходит. Спокойно. Почти. Только в груди остаётся пустота. Жгучая. Бомгю почти не помнил, как вышел из той комнаты. Дверная ручка дрожала в пальцах, ступени второго этажа сливались в одну длинную линию, а музыка снизу казалась чем-то невыносимо чужим, как будто до него доходил не ритм, а только пульс воспоминаний. Он шёл, не глядя по сторонам. Люди смеялись, кто-то пытался заговорить — он не слышал. Мир размывался, будто его затопило изнутри. Хотелось воздуха. Хотелось забыть. Он находит лестницу, узкую, ведущую выше. Поднимается. Открывает тяжёлую дверь на крышу. И вот — тишина. Или почти тишина. Далеко внизу доносится глухой гул вечеринки, но он теперь будто совсем не там. Ночное небо нависает огромным куполом. Звёзды в Корее светят сдержанно, сквозь городские огни, но этого хватает. Хватает, чтобы немного дышать. Бомгю подходит к краю, облокачивается на перила, выдыхает. Слишком много всего. Тепло чужих губ ещё пульсирует на собственных. Его голос, — “Субин”… — всё ещё гремит в голове. Как эхо. Он сжимает пальцы, запрокидывает голову к небу. Хочется что-то стереть. Отмотать. Вернуться в тот момент, когда он стоял на лестнице с Ёнджуном, ещё до того, как согласился идти. На крыше тихо. Только ветер тянет за волосы, раздувает майку, будто хочет забрать с собой остатки чувств, которые Бомгю тщетно пытается утрамбовать глубже. К сердцу. Он не сразу слышит шаги. Они лёгкие, почти неслышные, и всё равно — в этом молчании слышно громче, чем музыку внизу. Он не оборачивается. Не надо. Он уже знает, кто это. — Тут холодно, — тихо говорит Субин, подходя ближе. — Лучше, чем там, — Бомгю не смотрит. Его голос ровный, но каждый вдох даётся через силу. Субин достаёт сигарету, поджигает, протягивает Бомгю. — Будешь? — Бомгю отрицательно вертит головой. На лице совсем нет удивления, что тот стоит с сигаретой. Никто ведь не знал, что Субин курит. Но сейчас не до шока. Не до удивления. Тишина. Долгая. Горло Бомгю сжимается. Он закрывает глаза, опирается сильнее о перила. Так легче стоять. — Мне разбили сердце, — чуть ли не плача бормочет младший. — Рано или поздно это бы произошло, — спокойно отвечает Чхве. Будто невзначай. Он же знал с самого начала. Сам понял. Его голос не звучит жестоко, в нём нет ни насмешки, ни холода. Только смирение. Как будто он произносит не слова утешения, а просто истину, которую давно выучил наизусть. Бомгю опускает голову. Ветер треплет его волосы, щёки горят от слёз, которых нет. Они как будто закончились, или ещё не начались. Всё в подвешенном состоянии. Всё в нём. Он сам — как эта ночь: темнота, свет далёких окон и чужая музыка, долетающая с первого этажа. Субин курит молча, выдыхая дым в сторону, будто пытаясь не потревожить его. Бомгю чувствует запах — терпкий, горьковатый, почти сладкий на конце — и вдруг понимает, как мало знал о Субине. Только то, что видел рядом с Ёнджуном. Только то, что хотел не замечать. — Он тебя всё равно не полюбит, — Снова раздаётся голос Субина, также, спокойно и устало. — А ты то откуда знаешь? — Бомгю и сам всё знал и понимал. Но как же больно было это слышать. — Потому что ты не полюбишь меня, — Смотрит на него, улыбается, так печально. — Спорим, ты не замечал моих взглядов, пока пялился на Ёнджуна? Бомгю замирает. Фраза повисает в воздухе. Медленно, красиво, разрушительно. Он чувствует, как что то врезается в его сердце. Пронзает. Медленно, но точно, без шанса на спасение. Он смотрит на Субина. А тот — улыбается. Той самой улыбкой, от которой не становится легче, только тяжелее дышать. В глазах ни упрёка, ни злости. Только усталость и что-то, похожее на принятие. И наконец он понимает. Понимает не сразу, не в эту же секунду, только тогда, когда Субин скрывается в проёме двери. Не с первого выдоха, не с первой мысли. Понимание приходит, как тепло в остывшее тело — медленно, но необратимо. Субин тоже не спит ночами. Тоже крутит в голове моменты, которых могло бы не быть. Тоже ловит чужой смех, чужой запах, чужие жесты, как будто они хоть на миг могут стать его. Субин тоже носит на себе эту усталость — не физическую, а ту, что въелась в сердце, в сознание. Тоже любит без ответа. Тоже прячет глаза, когда слишком много чувств. Тоже уходит раньше, чем остаётся. Тоже надеется. На крошечное, невозможное, мимолётное. Тоже становится тише, когда рядом тот самый. И, может быть, главное — Субин тоже убегает. От него. От себя. От чувства, которое никогда не скажешь вслух. И вот теперь, на крыше, среди ветра и тишины, Бомгю вдруг чувствует это сходство до боли ясно. Будто наконец увидел человека, который всё это время стоял рядом — но в другой тени. Такое осознание режет мягко, но глубоко. Он плачет. Так громко, что музыка становится совсем тихой. Плачет от безысходности. От того, что нет никакой дружбы. От того, насколько Субин прав.