когда идёт дождь

моя любовь, конечно, пуленепробиваема

но умоляю

не нужно стрелять в упор

евгений соя — пускай, вечно едет такси, где мы на заднем

В машине у Антона тепло. Летний ливень не щадит никого: лужи взрываются брызгами, вынуждают прохожих отскакивать и жаться ближе к стенам домов, заскакивать в подворотни, забегать под козырьки крыш. Арсений смотрит куда-то в одну точку, мимолетно отмечая то, как водосточные трубы сочатся ручейками. Уличная духота пахнет сиренью и соленой кукурузой, которую продают на каждом углу; впрочем, жара все же постепенно отступает, и воздуха словно становится больше — наконец получается вдохнуть полной грудью. Гул дождя усиливается, и вода уверенно стучится в лобовое стекло, сталкиваясь с работающими щетками дворников; крупные капли соскальзывают на капот. Арсений вылавливает взглядом девушку с пушистыми кудрявыми волосами, которая бежит по самому краю тротуара, на ходу пытаясь попасть рукой в рукав пестрого дождевика: ветер не дает расправить пленку, и она раздраженно морщится, вытирая запястьем капли с лица. Стекающие струи воды мешают смотреть, и Арсений отворачивается от окна. В машине у Антона пахнет мятным Орбитом и чем-то ещё, жутко знакомым: приходится рыться в воспоминаниях, пытаясь выловить ассоциацию с ароматом. Антон вообще весь до боли в груди знакомый со своими привычными жестами, взглядами, действиями, которые Арсений всегда предугадывает, считывает с первого раза, пробивает, как кассовый чек, — здравствуйте, ваше сердце стоит очень много. — Я не буду заезжать? Арсений поднимает голову, моргает, возвращаясь в реальность. — Не буду заезжать? Парканусь у шлагбаума, — повторяет Антон. Постукивает пальцами по рулю в такт какому-то попсовому треку с радио. Арсений морщится, тянется к магнитоле и выкручивает громкость в ноль: Антон не реагирует, просто смотрит своим долгим, почти физически ощутимым взглядом так пронзительно, что хочется отряхнуться по-собачьи, сбросить это неловкое, колкое оцепенение. — Заедь, — говорит тихо, теребит в руках кольцо брелока. — Я открою тебе потом еще раз. Антон пожимает плечами, выкручивая руль, и молча заезжает на парковку; Тахо аккуратно пристраивается под боком у коричневой миниатюрной Хонды. Или это Хонда оказывается под боком у Тахо, как маленький кудлатый щенок, думает Арсений. — Под дождем пойдешь бегать? — спрашивает Антон, и Арсений молча пожимает плечами в ответ. Дождь злится, нетерпеливо барабанит по крыше машины. В голове стучит набатом: здравствуйте, ваше сердце стоит больше, чем я могу себе позволить. Арсений открывает дверь, выбирается из машины, неаккуратно спрыгивая с подножки прямо в лужу, и грязно-коричневые брызги разлетаются вокруг, отпечатываясь на светлых джинсах. Капли, одновременно холодные и колюче-обжигающие, целуют разгоряченные щеки. — Не пригласишь? — выгибает бровь Антон. — Не приглашу, — говорит Арсений, потому что на большее его не хватает. Здравствуйте, ваше сердце бесценно; на карте недостаточно средств. Лужа перед домом расплывается радужным масляным пятном. Арсений прерывисто выдыхает, практически с трудом выталкивая воздух из легких, и всё же медленно поднимает взгляд: — Антон, — в горле что-то противно скребется. Надо будет закинуться какими-нибудь таблетками, думает Арсений, долбаное летнее переохлаждение. И поменьше под дождь соваться. — Иди сюда, — тихо говорит Антон, и он вздрагивает, оказываясь в объятиях. Они обнимаются ужасно неловко, и Арсений случайно утыкается в воротник антоновой толстовки, и она пахнет его привычным парфюмом и еще — самим Антоном, и сердце бездумно летит, летит куда-то то вниз с бешеной скоростью, и сделать с этим ничего не получается. Арсений знает, что не сможет выдрать это чувство из-под ребер и стереть из памяти такого Антона — с мокрыми кудрями, мягкими руками и отчаянным взглядом — и это знание неожиданно делает больнее, чем могло бы. — Ну чего ты, — тихо бормочет Антон, и Арсений чувствует его пальцы у себя на щеке. Сердце падает куда-то под ноги, на мокрый неровный асфальт с разбегающимися трещинами; извините, операция по списанию отклонена. — Увидят, — едва слышно говорит Арсений, не делая попытки освободиться; руки Антона осторожно ложатся на лопатки, и это одновременно до жути правильно и горько. — Здесь никого нет, — бормочет тот куда-то в шею. Арсений пытается посчитать пульс, секунды, и то, сколько ему осталось жить, если Антон сейчас его поцелует; а потом наконец всё заканчивается, дождь утихает, неловко обрываясь, и ладони пропадают со спины, оставляя фантомное тепло, греющее через ткань джинсовки. — Ты даже не представляешь, — хрипло говорит Антон, но его прерывает внезапная вибрация телефона; Арсений старается выглядеть не слишком разочарованно, но чувствует, как что-то в груди замирает, когда тот смахивает уведомление о пропущенном звонке и торопливо набирает сообщение одной рукой. — Мне бежать надо, — неловко хмурится и не смотрит в глаза. — До встречи. Его огромное Тахо выворачивается, выползает, протискиваясь среди миниатюрных легковушек и паркетников, и оставляет Арсения в промокших насквозь кедах у подъезда. Здравствуйте, кажется, у вашего сердца истек срок годности.