Я знаю всё о тебе

Обмотавшись белоснежным бархатным полотенцем, Миша буквально вывалился из парной ванной комнаты и направился к чемодану, уютно устроившемуся на стойке для багажа. Не успев перебрать стопки одежды, Коллинз услышал вой сирены — то ли полицейской, то ли скорой. Он поспешил к окну и, прежде чем захлопнуть его, почувствовал прохладный ветер, от которого по ещё влажному телу побежали мурашки. Погода в Дюссельдорфе была откровенно холодной для конца мая. Впрочем, в целом европейская весна казалась слишком прохладной для тех, кто привык к тёплым бостонским дням. Несмотря на это, Миша успел прогуляться по улицам города, сделать несколько снимков пейзажей и записать пару коротких видео, которыми планировал порадовать своих фанов. Вернувшись к чемодану, он наконец-то отыскал нужную одежду для сна. Быстро скинув полотенце, Миша вдруг застыл перед зеркалом — обнажённый, с чуть растрёпанными волосами, он смотрел на себя как будто в первый раз. Пытался понять, всё ли он делает правильно в своей жизни. Словно отражение могло ответить. Уставший за день мужчина смотрел на него в ответ. Перелёты, заселение, первое шоу, встреча с фанатами и организаторами, прогулки — день был непосильно насыщенным. Единственное, чего Миша сейчас хотел, — это хорошенько выспаться перед двумя безумными днями конвенции. А в том, что они будут именно такими, он не сомневался. Скорее всего, в отель уже прилетели и остальные ребята. Завтра начнётся шоу, которое растянется на два тяжёлых, но захватывающих дня. Он увидит коллег, обнимет их. Увидит Дженсена, заглянет в его яркие зелёные глаза, почувствует его крепкую, тёплую ладонь на плече — жест, понятный только им двоим. Растворится в их тандеме на сцене, пусть и ненадолго. Большую часть времени они проведут порознь — фотосессии, панели, автографы — сменяя зал за залом, комнату за комнатой. Возможно, иногда будут пересекаться в коридорах огромного отеля «Мариитим» в Дюссельдорфе, даря друг другу мимолётный взгляд и тихую улыбку. А потом снова исчезать в суете. Вспомнив улыбку Эклза, Миша очнулся, осознав, что сам улыбается своему отражению, как дурак. Неужели и в этот раз всё будет так же? Хотя… если раньше у них было больше времени на уединение, они прилетали вместе, почти вслепую находили путь к номерам друг друга, то в этот раз… всё произошло иначе. Отдельно, сухо — как будто оба устали от бесконечной конспирации и пряток. Может быть. А может — нет. Миша давно уже внутренне готовился к их «концу». Он встряхнул головой, надел лёгкие свободные штаны и футболку. Доставая вещи из чемодана, аккуратно повесил на вешалку синюю рубашку и приготовил на завтра чёрные брюки. Закрыв чемодан, взял с тумбочки телефон и направился к кровати. Экран показал почти десять вечера. После вечернего шоу ему удалось быстро покинуть зал, по пути перекинувшись парой слов с Марком и Джимом и поспешить наверх, в свой номер. Сейчас же, лежал в кровати с телефоном перед лицом, листал отснятые фото и видео с дюссельдорфскими утками и думал, почему так и не вышел встретиться с Дженсеном, Джаредом и Женевьев. Хотя, скорее всего, те после перелёта просто отдыхали у себя в номере… Отложив телефон, Миша выключил свет и устроился поудобнее в кровати, натягивая на себя прохладное, тяжёлое одеяло. Глаза уже почти сомкнулись, как вдруг по прикроватной тумбочке разнеслась вибрация телефона. Звук отдался в массивное дерево кровати, заставив его снова перевернуться и потянуться к экрану. Свет экрана мягко осветил его лицо. На дисплее висело короткое сообщение от Дженсена: «Привет. Не спишь?» Мишу будто током прошибло. В груди зашевелилось знакомое, тёплое чувство предвкушения — то самое, что всегда появлялось только с ним. Неужели всё ещё по-прежнему?.. Палец дрогнул, почти свернув уведомление, но он всё-таки открыл диалог и написал: «Нет. Не сплю.» Откинув телефон на кровать, он улёгся на подушку и замер в ожидании. Через пару секунд экран снова вспыхнул. «Какой у тебя номер?» Миша прикусил нижнюю губу, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Дженсен умел в одно сообщение превратить его в подростка, теряющего контроль над собой. Одной только мысли о близости с ним было достаточно, чтобы сердце пошло вскачь, а тело — жаждало. Просило. Молило. Он быстро написал номер и сбросил телефон на тумбочку. Включил прикроватную лампу, потянулся за бутылкой воды, чтобы хоть немного смочить пересохшее от волнения горло. Через пару минут в дверь раздался негромкий, но настойчивый стук. Миша на мгновение прикрыл глаза, будто мог мысленно увидеть Дженсена за стеной. Что они вообще творят?.. Как атлет, он одним движением выскочил из кровати и распахнул дверь. В комнату тут же ворвался знакомый аромат — стойкий, тёплый, как сам Дженсен. Эклз пробежался взглядом по Мише, задержавшись на его босых ногах — даже тапочки надеть не удосужился. Их взгляды встретились, и Миша, не сказав ни слова, протянул руку, втащил Дженсена в номер, одновременно прикрывая дверь и прижимая его к стене. Эклз шумно выдохнул, не ожидая такого напора, но уже в следующую секунду улыбнулся и притянул Мишу к себе, впиваясь в его губы жадным поцелуем. Он нахально прорвался языком внутрь, исследуя каждый сантиметр — язык, нёбо, дыхание. Его рука легла на талию, сминая и без того мятую футболку, а вторая ласково гладила затылок. Поцелуй стремительно становился слишком глубоким, слишком жадным. Оба уже не контролировали рук: они сами собой скользнули вниз, сжимая Мишины бёдра, притягивая ближе… Но внезапно Миша отстранился. Он резко вскинул ладони, упёрся в Дженсена и чуть оттолкнул его. — Почему ты приехал позже? — спросил он с раздражением, в голосе слышалась почти детская обида. Улыбка быстро сошла с лица Эклза. Он на мгновение замер, потом собрался. — Мы же не договаривались… — Вот именно, что не договаривались. — Миш, какого чёрта… Я же пришёл, да? Прилетел поздним рейсом вместе с Падалеки. Что мне было здесь делать раньше? Это у тебя шоу, а у Джима с Марком — ужин с фанатами. — Раньше мы всегда находили, чем заняться, — тихо сказал Миша, отстранившись от Дженсена и направившись к кровати, чтобы найти тапочки. — Блин, Миш, не понимаю… У нас впереди два дня, чего ты… — Эклз сам не знал, зачем пошёл за ним, но остановился у края кровати. — Ты хотел сказать — одна ночь, Дженсен, — с обидой в голосе сказал Миша и сел. — Да, у нас общие фотосессии, автографы, даже панель совместная есть. Но это не то — и ты это знаешь. А в воскресенье вечером все разлетаются. — Да, ты прав, — вздохнул Дженсен, аккуратно присаживаясь рядом. — В этот раз всё как-то… не так. — Рано или поздно это должно было случиться, — тихо выдал Миша, как-то неловко касаясь его руки плечом. — Ты о чём? — удивлённо посмотрел на него Эклз. — О нас, Дженсен. Видно же, что мы оба устали… — Ты охренел, Миш, такое говорить? — Дженсен прищурился. — Иди помой рот с мылом и вернись ко мне тем Мишей, которого я люблю и который любит меня, — он показал на ванную, глаза лихорадочно бегали по лицу Коллинза, будто выискивая хоть намёк на шутку. — Не отрицай этого. Жизнь идёт, времени у нас всё меньше… — Нет, ну ты реально несёшь какую-то чушь. На JIB’е всё было нормально, в Бостоне — вообще идеально. Что случилось? Это что, немецкая погода так на тебя действует? — Дженсен… — почти мурлыкнул Миша. — Я не знаю. Просто чувствую, что мы… отдаляемся. — Чёрта с два! — выпалил Дженсен по-детски резко и притянул улыбающегося Мишу к себе. — Что смешного? Ты меня пугаешь, — он наигранно приложил ладонь к его лбу, как бы проверяя температуру, а потом снова крепко обнял. — Просто… с тобой не получается быть расстроенным, — тихо ответил Миша, сильнее прижимаясь к нему и вдыхая его запах. — И правильно. Миш, пойми: мы не можем сейчас провернуть всё, как хотели. Мы же говорили об этом сто раз. — Будет и сто первый, Дженсен… — Я знаю, — перебил он и заставил Мишу посмотреть в глаза. — Что мне сделать, чтобы унять твою тревожность? Хочешь, перенесём рейсы на понедельник утром? Проведём ещё одну ночь здесь, только вдвоём? — Нет, — покачал головой Миша. — Не стоит менять график. И вообще… не хочу сейчас об этом думать. Миша выскользнул из объятий Дженсена и снова потянулся к бутылке с водой. Сделал глоток, прокатил холод по горлу и закрутил крышку. — Прости, что испортил тебе настроение, — пробормотал он, подходя к Дженсену. Тот всё ещё сидел на краю кровати. Миша опустился между его ног и обхватил ладонями лицо. — Я всё равно люблю тебя, — произнёс он тихо, глядя ему в глаза, и коснулся губ — осторожно, почти призрачно. Их поцелуй был мягким, но под ним пряталась боль. Миша то нежно прижимался, то чуть усиливал давление, словно пытался уловить ту самую искру, что так долго связывала их. Но вместо огня — тяжесть в груди. Он боялся. Боялся, что, несмотря на всё, что сказал Дженсен, между ними уже нет того неукротимого пламени, что раньше пожирало всё на своём пути. Он не мог перестать думать, что однажды Дженсен просто не сможет разрываться — между семьёй, карьерой и им. Что всё закончится. Дженсен, словно почувствовав эту боль, углубил поцелуй, обхватил его крепче, прижал ближе — будто хотел вытеснить из него все сомнения, все страхи. Ему не нужно было ничего доказывать — но всё равно хотелось. Хотелось, чтобы Миша знал: он не остынет. Никогда. Даже если это всего пара часов среди бесконечных перелётов и расписаний — он будет вырывать их ради него. Ради этих губ. Ради этих сильных рук. Ради взгляда, который заставлял терять контроль. Никто не заменит ему этого. И, может, сегодня он не станет умолять. Не будет давать времени на сомнения. Просто покажет. Покажет, что Миша — не просто его опора. Что не только он умеет управлять их хрупким миром. Что и он может быть сильным, ведущим. Тем, кто подарит Мише ощущение защищённости и полной, сладкой подвластности. Его ладони уверенно обхватили Мишины бока и легко перевернули его, уложив на смятое одеяло. — Ты что делаешь? — спросил Миша с полуулыбкой, не ожидавший такого поворота событий. — Собираюсь выбить из тебя всю эту дурь, — спокойно ответил Дженсен, уже расстёгивая пуговицы рубашки. — Дженс… — выдохнул Коллинз. — Завтра открытие конвенции. Тяжёлый день. На первый взгляд казалось, что Миша действительно пытается отговорить любимого от дальнейших действий — и в целом, так оно и было. Но внутри всё уже давно горело. Тело отзывалось на каждый взгляд, на каждый проблеск игривого огня в зелени глаз Дженсена, на его хищную, обещающую улыбку. И только когда матрас ощутимо прогнулся под почти обнажённым телом, мягко склонившимся сверху, Миша осознал — этой ночью правила будут не его. Он едва сглотнул, когда губы Дженсена коснулись шеи, покрывая её медленными, осознанными поцелуями. — И что? — прошептал Эклз, перебираясь всё ниже. — Это не помешает мне провести с тобой интенсивную терапию. Чтобы ты даже думать забыл, будто между нами есть какие-то проблемы. — Окей… я понял… проблем нет… всё хорошо… — почти простонал Миша, как только острые, цепкие зубы Дженсена коснулись его уже напряжённого соска. Мрачные мысли сдуло из головы, будто ветром. Слишком сладкими были эти поцелуи. Обжигающе тёплыми — по груди, животу, по линии бедренных косточек. Всё тело взорвалось волной мурашек, стоило только пальцам Дженсена потянуть за резинку штанов. Миша оторвал взгляд от потолка и встретился с глазами Эклза. То, что он увидел в них, даже немного испугало. Он понял, что значит эта фраза — «выбить из тебя всю эту дурь», — и понял, что сегодня она воплотится буквально. — Погоди, — сев, Миша выставил руки. — Я… не готов. Я не знал, что ты придёшь. — Думаю, у нас нет времени на подготовки, — выдал Дженсен, не отрываясь от внутренней стороны его бедра. — Ты же знаешь, не в первый раз. — Да, но… — Миша судорожно сглотнул. — После тебя я едва хожу. Не то что… — То есть ты отказываешься? — Эклз приподнял голову, вальяжно положив ладонь ему на колено. Миша чуть не застонал — от прикосновения, от ситуации, от безвыходности. Как он может отказаться? От него. От этих редких, выстраданных ночей. Это не вариант. — Нет… конечно, нет, — прошептал он, закрывая глаза, будто стараясь отогнать мысли о завтрашнем утре. — Вот и чудненько, — с улыбкой выдохнул Дженсен и ловко начал избавлять обоих от остатков одежды. Как только последняя ткань вылетела за пределы постели, Дженсен наклонился к губам Миши — сначала легко прикусывая, потом жадно затягивая их в поцелуй, зарываясь глубже, не давая и шанса на нормальный вдох. Его ладони уверенно скользили по телу Коллинза: то сжимая бёдра, то подтягивая его ближе, как будто боялся отпустить даже на секунду. Миша, будто в полудрёме, чувствовал, как горячее, тяжёлое тело Дженсена прижимается плотнее, как его член скользит по чувствительной коже между бёдер, пробуждая жар, от которого тяжело было дышать. То ли от предвкушения, то ли от осознания — сейчас всё будет по-настоящему. Но, несмотря на уверенные движения и жаркое обещание «выбить дурь», Дженсен продвигался медленно, почти осторожно. Он слишком хорошо знал, насколько может быть больно, и никогда бы не позволил себе причинить Мише страдание. В каждом касании, в каждом поцелуе читалась забота. Уверенность — но не грубость. Давление — но не насилие. — Дженс… — снова выдохнул Коллинз, стараясь найти хоть тень разума среди тумана, который уже затянул его голову. Но это был уже не тот момент, когда можно было притворяться, будто всё ещё можно остановиться. Дженсен накрыл его телом, укутывая жаром, будто одеялом. Он двигался не спеша, вдумчиво, с той самой настойчивостью, что не оставляла права на сомнения. — Чертовски скучал по тебе, — выдохнул он, скользя ладонями по спине Миши. Каждое прикосновение Дженсена было будто удар молнии: глубокое, цепкое, уверенное. Он не торопился. Напротив — растягивал момент, как будто хотел, чтобы Миша запомнил всё. Каждый поцелуй в шею. Каждый толчок бёдрами. Каждый сдавленный стон, вырвавшийся у них обоих. Коллинз уже не мог сообразить, где он. Он терялся в ощущениях — будто тело перестало ему принадлежать. Он был только дыханием, только звуком, только кожей под ладонями Дженсена. Его пальцы сжимали простыню, ноги то тянулись к Дженсену, то сами собой ослабевали, не в силах больше удерживать контроль. — Скажи мне, — прошептал Эклз, скользя губами по уху. — Всё ещё думаешь, что мы отдаляемся? Миша не мог ответить. Его голос рвался наружу, но срывался на стон. — Я тебя слышал, — продолжил Дженсен чуть грубее. — «Устали, отдаляемся, не получится» — бред, Миша. Ты мой. Всегда был. Он буквально выговаривал это движениями, каждым толчком, каждым хватом. Не оставляя сомнений. Не оставляя Мише ни одного шанса забыть, кто они и что они значат друг для друга. Коллинз пытался уцепиться за контроль — хоть за ниточку. Но всё тело уже болело от удовольствия. Бёдра подрагивали. Голос сел. Спина покрылась испариной. А внутри всё горело. Он не знал, сколько длилось это безумие. Казалось, Дженсен намеренно растягивал удовольствие, не давая ему упасть, не давая забыться. Каждый раз, когда Миша думал, что всё — это конец, — начиналась новая волна. Он знал, что завтра утром не сможет нормально ходить. Он знал, что будет морщиться от боли на автограф-сессии, зажимая зубы, пока камера щёлкает. Он знал, что Джаред будет хихикать, глядя на его походку. Он знал, что Дженсен будет смотреть на него с этой самодовольной, тёплой, до невозможности знакомой ухмылкой. И всё равно — не остановился бы. Ни за что. Сквозь сдавленные стоны, липкие, влажные звуки, прорезающие тишину ночи и стены отеля, едва слышно было дыхание Миши. Размашистые толчки отзывались по его телу электрическими разрядами. Боли уже не существовало — только удовольствие. Глубокое, тянущее, захватывающее с головой. Мокрая чёлка Дженсена прилипла ко лбу, несколько капель пота упали на грудь Миши, разбившись о горячую кожу. Но Эклз, казалось, даже не думал останавливаться. Он продолжал вбиваться в него — грубо, уверенно, наслаждаясь каждым вскриком, каждой дрожью тела под собой. Чувствуя приближение разрядки, он ускорился. Последние движения были точно выверены, каждое — прямой удар по чувствительной точке, и Миша уже не просто стонал, а дёргался в такт, судорожно цепляясь за простыни, за воздух, за ощущения. С последним сдавленным криком он кончил себе на живот, выгибаясь под ним, а следом, с низким хрипом, сдался и Дженсен, не выходя из него, прижавшись всем телом, оставив горячую щёку на приподнятом колене партнёра и лёгкий, едва уловимый поцелуй. Он медленно вышел, не спеша, и с шумным, тяжёлым дыханием рухнул рядом, вытянувшись на простынях. Их дыхание постепенно синхронизировалось, тишина снова опустилась на комнату — но уже совсем другая. Наполненная, тёплая, как будто мир сузился до этой постели. — Пойдёшь к себе? — едва слышно выдохнул Миша, не открывая глаз. — Ни за что, — прошептал Дженсен и, найдя его ладонь, крепко сжал её в своей.

***

Молнией влетев в свой номер, Миша с громким выдохом рухнул на кровать — предусмотрительно на живот. В принципе, весь день можно было описать как американские горки: суббота выдалась на славу — целый день на ногах, во внимании, в окружении фанатов и вспышек камер. Уже с утра Миша чувствовал странные ощущения внизу. Не болезненные, но точно непривычные. Однако они казались терпимыми — почти игнорируемыми. Прощаясь утром с Дженсеном, он даже не успел загрустить: впереди была сцена, открытие, потом совместные фотоопы, и только позже Дженсен уходил на панель с Джаредом. Всё шло по расписанию — привычно, бодро. Фото за фото, улыбки, фанаты — и каждый следующий кадр казался даже лучше предыдущего. После фотоопов наступило время автограф-сессии. Направляясь в нужный зал, Миша заметил уже сидящего за своим столом Дженсена, который что-то серьёзно обсуждал с организаторами. Он мельком взглянул на Коллинза — и тут же вернулся к разговору. Миша подошёл к своему столу и… присел. И тут же пожалел об этом. Вспышка боли пронеслась по всему телу. Он напрочь забыл, что придётся сидеть. Час. Целый час — с улыбкой расписывая бесконечные предметы, слушая рассказы, внимая каждому фанату. Он попытался отвлечься, сосредоточиться, но сидеть становилось всё труднее. Из-за боли он невольно повернул голову — и, конечно, встретился взглядом с Дженсеном. Тот уже ни с кем не говорил, а просто сидел и нагло смотрел на Мишу с той самой своей ехидной ухмылкой. И всё же в глазах… Мише почудилось? Или там действительно промелькнули и сожаление, и поддержка? Маловероятно. Их столы были по разные стороны зала, но даже с такого расстояния Дженсен умудрился сохранить на лице самодовольное выражение. Фотоопы, к счастью, прошли стоя. Надев уже до боли родной плащ Кастиэля, Миша с радостью воссоздавал любимые сцены, обнимал фанатов, шутил, позировал. Боль отступила, пусть и временно. Но затем настал черёд панели с Дженсеном. Это была единственная совместная панель в субботу, и Миша её ждал — особенно после вчерашнего. Хотя теперь, вспоминая два массивных кожаных кресла посреди сцены, он уже никуда не стремился. Фотооп с Дженсеном немного затянулся, из-за чего они опоздали почти на час. Но, несмотря на это, публика встретила их бурно и с радостью. Переворачиваясь на бок в постели, Миша невольно вспомнил, как отлично начиналась панель… и как быстро всё пошло наперекосяк, стоило Дженсену предложить присесть. Присесть — да, может, Эклз и мечтал об этом с утра, но Миша оттягивал этот момент до последнего. Сидеть было пыткой. Он извивался в кресле, пытаясь найти хоть какую-то комфортную позу, но с каждой минутой становилось всё хуже. Сначала он переместился ближе к краю сиденья, словно надеясь, что так давление станет меньше. Потом осторожно облокотился на один из подлокотников, сменив угол — но облегчения не было. Через пару минут уже сидел почти боком, стараясь хоть как-то сместить нагрузку. А Дженсен, Миша был уверен, всё это прекрасно замечал — и периодически бросал в его сторону слишком красноречивые взгляды. Спасением стал выход Сахина с гитарой. Мгновение — и инструмент оказался в руках Дженсена, а Миша с радостью вырвался из кресла, чтобы устроить импровизированный аукцион в зале. Он стоял, шутил, снова оживал — пока тело хоть немного приходило в себя. Последующие часы — снова автограф-зал, meet & greet — окончательно добили и без того измотанное тело Коллинза. Всё ныло, каждая мышца напоминала о себе, но он держался. Как всегда. С улыбкой, с вниманием, со стоицизмом, за который его так любили. Он выкладывался полностью — ради фанатов, ради того чувства отдачи, которое давало сил не меньше, чем забирало. Это была его стихия. Его сцена. Его мир. В голове стояла удивительная тишина — почти покой. Полежав немного на животе, Миша с усилием поднялся и, едва волоча ноги, добрался до шкафа. Пуговица за пуговицей — рубашка отправилась на полку. Складывать аккуратно не было ни желания, ни сил. Он почти стянул с себя брюки, когда раздался стук в дверь. Он сразу понял, кто это. Конечно, знал. Но всё же в груди кольнуло. Дженсен в последнее время вёл себя… странно. Нет, Эклз никогда бы не воспользовался им, не поставил бы себя выше. Но этот навязчивый червячок сомнения всё ещё копошился где-то внутри. Просто… не мог выкинуть его из головы. Молча скинув брюки, Миша накинул номерной халат, запахнулся потуже и пошёл открывать. На пороге стоял Дженсен — уже переодетый, в серой хлопковой футболке и домашних спортивных штанах. Волосы чуть растрёпаны, лицо расслабленное, но взгляд… внимательный. Он без стука прошёл в номер, будто был здесь каждый вечер (а, в общем-то, так и было), и, едва закрылась дверь, как остановился, окинул Мишу взглядом — с ног до головы. И замер. — Серьёзно? — произнёс он тихо, без упрёка, но с таким оттенком, что Миша тут же потупился. — Что? — Ты снова так смотришь… — Дженсен подошёл ближе, останавливаясь на шаг. — Как будто я тебя использовал. Как будто мы всё это делаем… без смысла. Без чувств. Миша не ответил. Лишь стоял с опущенным взглядом, сцепив пальцы на поясе халата. — Значит, урок прошлой ночи ты не усвоил, — тихо добавил Эклз и сделал шаг вперёд, заставляя Мишу отступить назад, пока тот не упёрся в шкаф. И в этот момент между ними снова повисло напряжение — не плотское, а что-то глубже. Что-то важное. И Миша вдруг понял: может, он и правда не усвоил урок. Может, всё, что было прошлой ночью, — не про секс. А про близость. Про то, что их связывает, даже когда кажется, что рушится всё. — Ты слышишь себя, когда говоришь? — продолжал Дженсен, не повышая голос, но и не давая пространства для бегства. — Ты весь день светился на сцене, общался с залом, шутил, носился между фотоопами… А сейчас опять выглядишь так, будто я тебя сломал. Он осторожно потянулся, расстегнул халат и провёл ладонями по Мишиным плечам, обнажая его. Тот не сопротивлялся, просто вздохнул глубоко, с какой-то беззвучной усталостью, как будто признавал: да, внутри него снова клубилось это странное чувство вины и недоверия к себе. — Послушай, — сказал Дженсен мягко, но прямо, прижимаясь лбом к его виску, — я был с тобой не потому, что соскучился по твоему телу. Я скучал по тебе. По твоей голове, по твоему сердцу. Даже по твоей упрямой заднице — в переносном и прямом смысле, да. Но это не только про секс. Это потому, что ты — мой человек. И если мне нужно каждую ночь напоминать тебе об этом, — он усмехнулся, отступая на шаг и встречаясь с Мишиным взглядом, — я, чёрт возьми, готов. Миша молчал. Плечи были чуть опущены, но глаза — уже яснее. Теплее. — Я знаю, что ты устаёшь. Я вижу, как ты тащишь всё это — расписание, фанатов, прессу, даже меня. Я знаю всё о тебе, Миша. Иногда мне кажется, ты держишь весь этот грёбаный фандом на плечах, — он вздохнул, нахмурился. — Но ты не обязан это делать один. Эклз протянул руку и взял Коллинза за подбородок, заставив посмотреть прямо в глаза. — Не надо быть сильным со мной. Мне не нужна твоя стойкость. Мне нужен ты — настоящий. Даже если уставший, даже если злой, даже если сломанный. Я тебя всё равно люблю. Понял? Миша не ответил сразу. Сначала лишь резко вдохнул и закрыл глаза. И только потом прошептал: — Прости… Я просто… иногда не верю, что это всё правда. Что ты правда со мной. Не «между съёмками». Не «до следующего шоу». А здесь. Сейчас. — Тогда мне придётся тебя в этом переубеждать. Снова. С этими словами Дженсен подтолкнул его обратно к кровати. Уже не с той безудержной страстью, как накануне. Сейчас всё было иначе: глубже. Увереннее. Как будто он собирался собрать Мишу по кусочкам — и больше не позволить ему растаять в тревоге и сомнениях. Он уложил его на простыни, укутал своим телом, словно доспехами, и только прошептал на ухо: — Сегодня не будет боли. Сегодня будет только ты. И только я. Без спешки. Без сомнений. И если нужно — я буду всю ночь напоминать тебе, что ты для меня — всё.