Войти в колею

      Гарри проснулся, по ощущениям, тогда, когда стрелка часов перевалила далеко за полночь. Подскочив с влажных от пота, пронизанного жгучим страхом, простыней, он около двух минут пытался успокоить бешеный пульс и утихомирить рваное дыхание. Так и не справившись с этим до конца, он, чуть помедлив, встал с кровати, откинув одеяло и оставив его неряшливо лежать в углу, скинул заглушающие чары со своего полога, понимая, что досыпать оставшееся ему не придется вовсе или, по крайней мере, не здесь.        Прохлада каменного пола холодила его ступни, чуть отрезвляя рассудок, пока он пробирался по общежитию Гриффиндора к выходу, волоча за собой попавшийся под руку шарф и держа все-таки в руках тапочки, чтобы надеть их в коридоре.        Не имея сил и, честно говоря, желания извиняться перед Полной Дамой за беспокойство, Гарри пошагал вперёд, не оборачиваясь на её возмущенное фырканье. Он не знал сам, куда идёт, просто позволяя ногам уносить его подальше от того места, где сейчас находиться не хотелось от слова совсем, хотя, может быть, оно и было безопаснее всего в огромном Хогвартсе.        Нервно сжимая и разжимая закостеневшие от напряжения пальцы, он брёл по старым коридорам замка, старательно прогоняя из мыслей остатки своего пугающего сна. Тем не менее, вовсе не повинуясь желанию Поттера, в мыслях то и дело всплывали воспоминания. Холод и мрак заброшенного кладбища. Что-то маленькое, но до дрожи ужасающее в мерзких, когтистых руках Петтигрю. Жгучая боль шрама. Леденящее кровь осознание. Дребезжащий приказ и вспышка зелёного света. Звук падения. Собственный отчаянный крик и безысходность, безысходность, безысходность. То, о чём он и подумать не мог всего десять минут назад, случилось и вышибло из лёгких весь воздух. И время вспять повернуть, к сожалению, не получится. Уже не получилось.        Гарри моргнул, избавляясь от наваждения, и нашёл себя стоящим около одного из выходов замка. Прохладный ветер дул на его бледные, бескровные щёки, трепал и без того лохматые перья волос, и на мгновение захотелось представить, будто это чья-то рука мягко перебирает непослушные пряди. Шмыгнув носом то ли от холода, то ли от непролитых слёз и невысказанных чувств, он присел на первую же ступень, не потрудившись наложить на себя согревающие чары. Не заслужил. Какое ему тут тепло, когда он лежит сейчас глубоко под сырой землёй, потому что, похоже, улавливая атмосферу вокруг, небо тоже решило выразить свою скорбь, разверзнувшись затяжным дождём на протяжении последней недели.       Эта ночь была ясная, несмотря на то, что совсем недавно тучи расстилались сплошным полотном; лунный свет мягко падал на лицо, не слепя, словно успокаивая. Вокруг было так тихо, что Гарри мог уловить малейший шелест упавшего с ивы листа. Он устало прикрыл глаза; в висках неприятно стучало, под веками плясали разноцветные огоньки, кости ломало от недостатка отдыха: в последнее время он проводил в своей кровати от силы пять часов, и это были самые отвратительные часы в его нынешней жизни. Ходить к мадам Помфри за зельем сна без сновидений (в который раз) не хотелось, не хотелось видеть жалостливый взгляд, который заставлял проявляться крохотные морщинки в уголках её чутких глаз, и слышать беспокойное ворчание, пока она, немного кряхтя, ищет в скрипучем шкафу нужную склянку. То же самое он видел и в глазах Гермионы, и Рона, и в глазах каждого учителя, за исключением, кажется, одного только Северуса, чья идеальная маска отрешенности не спадала от таких мелочей. Это не столько раздражало, сколько угнетало; Гарри пытался не испытывать к себе лишней жалости, ведь вот он весь: живой, целый и относительно здоровый, когда другим пришлось намного хуже, — однако придерживаться такой позиции сложнее, пока все вокруг выражают тебе безмолвное, но всё ещё такое явное сочувствие.       Неизвестно, сколько времени он провёл вот так, сидя на ступенях Хогвартса в полной тишине, которая уже начинала давить на нервы, когда невнятные звуки, раздававшиеся сначала издалека, а после всё ближе и ближе, прорезали воздух. В мягкой, почти невесомой поступи Поттер узнал того человека, чье присутствие под покровом ночи вовсе не удивило бы его. Шаги утихли. — Привет, Гарри. — сказанные мягким, бархатистым голосом Полумны слова донеслись до его ушей, и тогда тот вздохнул, замечая, что всё это время задерживал дыхание.       Гарри повернул голову, избегая резких движений, и взглянул вверх. Девушка была одета в милую льняную пижаму тёмно-синего цвета, на фоне которой пух ее белоснежных волос выделялся ярче, чем обычно. Несмотря на внешний вид, она вовсе не выглядела сонной, хотя и странно применять такое утверждение по отношению к Лавгуд, которая всегда всем казалась витающей в облаках. Она, кротко окинув сгорбившегося парня любопытным взглядом, аккуратно присела рядом: не слишком близко, сохраняя достаточную дистанцию, ясно понимая, что сейчас будет лишним врываться в чужое личное пространство. Особенно сейчас. — Плохие сны, да?… — Луна немного помолчала, задумчиво переведя взгляд на вид, открывавшийся перед замком. После она пояснила свой вопрос. — Вокруг твоей головы так много нарглов.       Гарри кивнул, хотя и понятия не имел, кто такие эти нарглы. Но Полумне хватило бы и этого, в чем он стал уверен, когда она не пустилась в объяснения, а просто тихонько закивала в ответ, словно обдумывая что-то с видом полного понимания. С ней вообще было достаточно легко, и это было так, так хорошо в нынешних обстоятельствах, ведь он бы просто не вынес лишней информации тогда, когда его бедный мозг только недавно пережил очередной штурм.       Молчание длилось, кажется, уже несколько минут, и теперь оно стало напрягать. Внезапно Гарри ощутил порыв поделиться со странной когтевранкой тем, что продолжало гложить его вот уже пять ночей подряд. И даже если это было странно, кто может упрекнуть его в этом? Лишь замок, немой на протяжении долгих десятилетий, ставший невольным свидетелем ночных откровений. — Я ненавижу свои кошмары. — Поттер гулко сглотнул, прерываясь, подбирая нужные слова. — В них нет деталей. Повторяется только один момент, и я снова и снова вижу… — дальше он молчит, пока перед глазами будто крутится киноплёнка.       Глухой стук упавшего на твердую землю тела. Запачканная грязью черно-жёлтая кофта. Остекленевшие серые глаза. Глаза, в которых, Гарри помнил, так часто и так явно мелькала детская игривость и бескрайняя, бескрайняя доброта. Глаза, тепло которых раньше грело его, работая лучше любых чар, теперь выглядели так пусто, так бесконечно холодно, что он тонул, будто находясь под толщей ледяной воды, ощущая озноб каждой клеточкой своего тела. Пока обжигающие слёзы текли по его испачканному, бледному лицу, он задыхался, склоняясь над бездыханным телом, ощущая, как трещит его сердце, как скребутся обломки и сдавливают ребра тиски. И даже Тёмный Лорд позади него не вселял такой всеобъемлющий ужас. — … Луна, когда вокруг звенел оркестр, ожидая увидеть победителя Турнира, я притащил с собой только его тело. Я не спас его, а после должен был видеть безумную скорбь его отца. — голос Гарри дрожал, и он продолжал заламывать пальцы, не в силах посмотреть на девушку, притихшую рядом.       Загудел ветер. Гарри мял футболку на своей груди, со всей силы сжимая ладони, царапал предплечья, обнимая себя, совершенно не чувствуя никакой физической боли. — Луна, я любил Седрика. — он поднял на Лавгуд красные блестящие глаза, полные отчаяния, которое не смогло исчерпаться даже спустя время. — И я так жалею, что не смог сказать ему.       Оглядываясь назад, он понимал, что прошедшие испытания были слишком жестоки даже для детей волшебного мира, и вместе с этим пониманием по его венам сочилось желание винить всех вокруг: Дамблдора за то, что не предпринял должных мер безопасности, позволив Пожирателю Смерти запросто разгуливать по Хогвартсу, организаторов Турнира, которые, несомненно, были чересчур жадными до зрелищ и тщеславны в своем желании выпятить грудь, когда их ученика объявят победителем, — винить всех, кто поддерживал эту глупую, глупую традицию магических предков, повернутых, видимо, на соперничестве.       Но раньше он был слишком занят подготовкой к этим самым испытаниям, чтобы бороться с кровожадностью волшебного мира, занят утешением своего эго мальчика-который-выжил, ведь тот всегда должен добиваться победы, как истинный гриффиндорец; сейчас же ходить и плеваться ядом было совершенно бесполезно.       Он плёлся по коридорам, словно призрак, со впалыми щеками и мешками под глазами, молчал на уроках, перекидываясь с Роном парочкой слов только в случае учебной необходимости. Никто до конца не осознавал, почему смерть Диггори настолько выбила его из колеи, но концентрированная скорбь, исходящая от Гарри, ощущалась за километры, и никто не вправе был его винить. В конце концов, он ведь найдёт в себе силы смириться, войти в колею и продолжить спасать мир магической Британии? Конечно, это будет так, ведь он — Гарри Поттер, который, однако, в данный момент был лишь маленьким мальчиком, одиноко сжавшимся под нежными, успокаивающими поглаживаниями Полумны. — Тш-ш-ш, Гарри, всё будет нормально, — Лавгуд медленно водила своей хрупкой рукой по сгорбленной спине, сотрясающейся в беззвучном плаче, — ты знаешь… Может быть, не многие замечали, но Диггори всегда смотрел на тебя… ну, как бы это банально не звучало, по особенному. — У него была Чжоу. — У него никогда не было Чжоу, Гарри, а у Чжоу никогда не было Седрика. — когда Поттер немного обиженно взглянул ей в глаза, отрывая руки от покрасневшего лица, она снисходительно улыбнулась, понимая, что должна пояснить сказанное. — Он согласился пойти с ней на Святочный бал, но отказал встречаться. Чжоу, конечно, немного поплакалась после в гостиной Когтеврана, но в итоге они остались хорошими друзьями. Ну, ты знаешь, Диггори никогда не был бы грубым с искренними чувствами другого человека.. — Да, я знаю. — Гарри вздохнул. — Пуффендуйцы… — Пуффендуйцы. — они закончили мысль одновременно, рассмеявшись сразу после этого. Гнетущая атмосфера постепенно сходила на нет.       Поттер вновь отвёл взгляд, вспоминая уже не роковые события Турнира, а то, что было до этого. Он вспоминал время, когда они оба только прощупывали почву, ограничиваясь осторожным, мимолетным кивком в качестве приветствия тогда, когда встречались в коридорах. Вспоминал, как стена неловкости рушилась в моменты, когда они делились друг с другом полезными знаниями о грядущих испытаниях, и он сам искренне надеялся, что правильно распознал в глазах напротив заботу. Вспоминал, как ярко улыбался Диггори, чуть прищуриваясь от ветра, когда они вместе летали на мётлах вокруг Астрономической башни; вспоминал его беззаботный смех, который отпечатался на подкорке памяти как звук, под который хотелось просыпаться по утрам, звук, слыша который действительно хотелось жить, а не существовать в качестве машины для борьбы с Тёмным Лордом. Вспоминал, что мозолистые руки Седрика были не холодные, а всего лишь чуть менее тёплые, чем его собственные, и в редкие моменты, когда они сталкивались пальцами, между ними разгорался настоящий пожар, пробирающийся мурашками под кожу. Тогда Гарри надеялся, что он не единственный, кто ощущает всё это, постоянно желая спросить, потрогать, поцеловать, но вместо этого лишь смущенно отворачиваясь и пытаясь скрыть проклятый румянец, расползающийся от шеи до самых кончиков ушей, особенно сильно оседая на еще не сильно очерченных скулах. — Честно говоря, мы с Чжоу поспорили на несколько сиклей, как быстро вы оба осознаете свои чувства. — Полумна грустно улыбнулась, поднимая голову и обращая взгляд к сверкающим звёздам.       Это откровение заставило щёки Гарри вновь покраснеть, уже от смущения, а не от слёз. — …И кто на кого ставил? — Чжоу сразу же поставила на Седрика, а мне ничего не оставалось, кроме как поставить на тебя. — девушка хихикнула, вновь уловив оскорбленный взгляд со стороны. — Как я и говорила, они остались друзьями, и это было хорошим решением. Она знала его лучше остальных, и постоянно твердила мне, что вот-вот и Диггори завиляет хвостом, как щеночек, при виде тебя. Странно, Гарри, что ты сам не замечал, как он менялся, но я склонна полагать, что влюблённые люди слепы.       Гарри улыбнулся. Тоска продолжала грызть его изнутри, но слышать рассказы о том, что его влюблённость в милого-и-красивого пуффендуйца не была односторонней, было до одури приятно. И когда проклятые мысли «а что если» прокрадывались в его усталый разум, тот стремительно отгонял их, прекрасно осознавая, что продолжать тешить себя надеждами нельзя — нужно постепенно возвращать всё в привычное русло, переставая мучать друзей своих жутким видом, и склеивать по кусочкам своё треснувшее сердце. Но этим можно заняться и с утра, а сейчас он будет сидеть под покровом ночи, кутаясь в полосатый желто-черный шарф, тщательно отпечатывая в памяти знакомые черты, бархатный голос, мягкий смех, звуки неторопливых шагов, ощущения от прикосновения чужой тёплой кожи и все остальные мелочи, которые полностью воссоздавали образ его любимого чемпиона.              А потом, возможно, через месяц или два, когда Гарри соберётся с силами, он придёт на кладбище, чтобы ласковым взором окинуть памятник, стряхнуть с него опавшую листву, присесть рядом, не спуская глаз с имени, выгравированного на мраморе, и тихо начать свой рассказ: «Сегодня прошёл первый за всё это время чемпионат по квиддичу, представляешь? Твоя команда была весьма хороша..»