Тихие воды

«Любовь убивает. Тишина лечит. Память остаётся».

      Когда Мегуми пришел в себя, первое, что он почувствовал боль в запястьях и в голове. Череп буквально раскалывался пополам, а руки неприятно натерли веревки, которыми завязали руки в тугой узел. Разлепив тяжелые веки, Фушигуро потребовалось немало времени, чтобы понять где он находится и что происходит.       Он не мог пошевелится, его привязали к столбу. В комнате почти не было света, только несколько керосиновых ламп освещали темное помещение. Комната больше похожа на подвал, во тьме виделись очертания столбов и лестницы, что вела наверх. Пахло сыростью, плесенью и маслом для катан.       Катана… По спине парня пробежали мурашки. Последнее, что он помнит, это оскал Оккоцу, затем как старший дернулся в его сторону, а дальше, сознание Мегуми провалилось в тьму. Куда же притащил его этот ненормальный? Что это за место? Что он собирается с ним делать?       В темноте что-то блеснуло, привлекая внимание парня. В нескольких метрах от него на соседнем столбе была еще одна фигура. Присмотревшись, Фушигуро понял. Это Инумаки! Парень точно также как и сам Мегуми был привязан к столбу. Серебристые волосы спадали вниз, закрывая лицо, но эти метки клана Инумаки были видны и их нельзя было ни с чем перепутать. В волосах была бирюзовая заколка, которая и привлекла внимание Мегуми. «Черт. Этот монстр всё-таки добрался до Инумаки-семпая!» — с досадой подумал парень.       — Очнулся? — знакомый голос вырвал его из потока мыслей и заставил посмотреть наверх.       Лицо палача не выражало ничего, в глазах холодный расчет, что он будет делать со своими жертвами. Оккоцу спускается по лестнице и подходит к выключателю, теперь часть комнаты освещает тусклая электрическая лампочка с потолка. Мегуми жмурится от внезапной вспышки света, и замечает в углу спортивный инвентарь. Место ему не знакомо, но Годжо рассказывал, что недалеко от техникума находиться старый подавал, где раньше хранилось спортивное оборудование.       «Значит, старый подвал техникума. Вот куда он нас затащил» — подумал Мегуми.       — После смерти Сугуру-сан оставил очень много интересного. Например, свои дневники и записи наблюдений. Ну, и еще этот старый подвал. Вряд ли кто-то зайдет сюда. — по голосу Юты невозможно понять, о чем он думает.       Фушигуро молчит и судорожно пытается придумать план побега. Оккоцу подходит к Инумаки и нежно проводит по голове, убирает с лица прядки волос. Только сейчас Мегуми замечает, что глаза семпая открыты, но в них пустота, взгляд пустой, стеклянный. Он смотрел в одну точку, его губы едва заметно шевелились, будто он пытался что-то сказать. Младший дергается в сторону Тоге.       — Не пытайся с ним заговорить, — предупреждает Юта. — Он сейчас в очень глубоком трансе. Я работал над ним всю ночь.       — Ты псих, — выплюнул Мегуми.       — Псих? — Юта улыбнулся своей мягкой, безмятежной улыбкой. — Нет. Я просто очень люблю его. А любовь, Мегуми… она требует жертв.       Он подошёл к Тоге, опустился перед ним на корточки, нежно, почти благоговейно коснулся его щеки.       — Скоро всё закончится. Ты будешь только моим. Навсегда. Тоге не реагировал. Его губы чуть шевелились, беззвучно повторяя одно и то же слово.       «Камо… Камо… Камо…»       Юта вздрогнул. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, опасное. Он резко встал.       — Это исправимо. Я сотру его. Сотру всё, что связано с этим учителем. Сотру всех, кто вставал между нами. — Он повернулся к Мегуми. — А ты… ты будешь свидетелем. Последним, кто увидит, как мы становимся одним целым. Мегуми дернулся, пытаясь освободиться, но веревки держали крепко.       — Он не хочет этого! Ты просто ломаешь его!       — Я даю ему то, чего он боится хотеть, — тихо ответил Юта. — Свободу от выбора. Свободу от страха. Свободу от всех, кроме меня. Он снова повернулся к Тоге, погладил его по голове, как ребёнка.       — Скоро, малыш. Скоро.

***

      Камо приехал в техникум, когда солнце уже поднялось над крышами. Во дворе стояла полная тишина, казалось, что даже ветер боится нарушить молчание. Внутри у детектива всё сжалось в тугой узел — операция начиналась не по плану, а по крику о помощи.       Маки и Панда встретили его у входа. Девушка была бледна, пальцы нервно теребили край куртки. Панда, впервые вышедший к Камо без своего костюма, выглядел растерянным.       — Инумаки пропал, — выдохнула Маки, едва Камо приблизился. — Мы обыскали всё. Его нигде нет.       — Юты тоже нет, — добавил Панда тихо. — Мы пошли в его комнату… Там…       Он замолчал, сглатывая.       — Что там? — жёстко спросил Камо, хотя уже знал ответ.       — Кровь, — голос Маки едва заметно дрогнул, но было видно что ей страшно и слова даются с трудом. — Много крови. На полу, на стене. И… его вещи разбросаны. Будто борьба была.       Камо молча кивнул и направился в общежитие. Он старался не идти так быстро, но ноги не слушались, было видно, что Норитоши переживает.       Он вошёл в комнату Юты. Кровь — да, много, но если приглядеться… Слишком много для одного человека. И ни одной гильзы, ни одного орудия. Инсценировка. Чистая, продуманная инсценировка. Умно, Оккоцу. Очень умно. Инсценировать свою смерть, чтобы отвести подозрения. Кто будет искать мёртвого?       — Ничего не трогайте, — бросил он через плечо. — Я вызову криминалистов.       Он вышел в коридор и достал телефон, но не для звонка в лабораторию. Короткое сообщение Сукуне: «Он инсценировал смерть. Ищем живым».       Ответ пришёл через минуту: «Найду. Жди».

***

      В глазах Мегуми плещется ужас и страх. Оккоцу развязал руки Инумаки и дал ему команду:       — Убей его. Это он — источник всех твоих проблем. Давай же!       Инумаки медленно приближается к Фушигуро, в дрожащих руках кинжал, в глазах ничего кроме тотального подчинения. Тоге наступает, движения его медленные и тяжелые, как у куклы, а за всем этим издалека, с улыбкой наблюдает кукловод Юта. Внутри у парня всё ликует, неужели он подчинил его? Румянец на щеках выдает Оккоцу, как же приятно, иметь такую послушную игрушку.       Мегуми мысленно прощается со всеми и готовится к неравной схватке, когда Инумаки замирает, а кинжал выпадает из рук. Кажется, Тоге удалось побороть гипноз, взять разум и тело под свой контроль. Улыбка моментально меркнет с лица Юты. Он в бешенстве.       — Ты разве не понял, что я тебе сказал? Убей его. Ты же хороший мальчик, Инумаки-кун? — парень пытается сказать это спокойно и ласково, но выходит плохо.       Инумаки оборачивается и с ужасом и презрением смотрит на Юту. Это ранит его больнее всего. Разве он заслужил такого взгляда? Где тот самый восторженный взгляд, горящие глаза которые смотрят с обожанием? Почему на его место пришел страх и ненависть?       Оккоцу расстроен, но он не будет ломать свою единственную игрушку, он сам сделает то, что не смог Инумаки. Он быстро оказывается рядом с Тоге и толкает его в сторону, он берет кинжал и бросается на Фушигуро. Пока Юта был в гневе и негодовал из-за провала, парень успел подрезать веревки осколком стекла, что нашел в темноте. От кинжала он успел увернуться и быстро встать на ноги. Глаза судорожно искали, чем можно обороняться.       — Убегай, Инумаки-семпай. Я его задержу. — прокричал он старшему.       — Сомневаюсь. — выплюнул Оккоцу и опять попытался нанести удар.       Между парнями завязалась борьба не на жизнь, а на смерть. От того, что Фушигуро долго был в одном положении, тело затекло и перемещаться в пространстве было тяжело. Тоге краем глаза замечает, что Юта успел ранить парня, движения младшего замедлились. Инумаки, как в замедленной съёмке, видел всё.       Фушигуро отвлёкся на секунду — скользнул взглядом в сторону выхода, оценивая расстояние до двери. Этой секунды Юте хватило. Кинжал взметнулся вверх. Остриё нацелено в грудь Мегуми — туда, где сердце.       Мегуми понял, что не успевает уклониться. Рука, ещё не до конца освободившаяся от верёвок, замерла в неправильном положении. Корпус открыт. Удар будет точным.       Он сжал зубы и приготовился к боли. Но боль не пришла.       Вместо этого кто-то с силой толкнул его в плечо, сбивая с линии атаки. Мегуми пошатнулся и упал набок, ударившись спиной о холодный пол.       Инумаки стоял между ним и Ютой, закрывая собой. Кинжал, предназначенный Фушигуро, вошёл в живот Тоге — глубоко, по самую рукоять. Кровь хлынула мгновенно. Тёмная, почти чёрная в тусклом свете подвала. Она заливала больничную пижаму, растекалась по животу, капала на пол.       Инумаки не закричал. Он только выдохнул — беззвучно, одними губами — и медленно, очень медленно, начал оседать на колени. Глаза его были открыты. Ясные. Свои. Юта замер.       Его руки, всё ещё сжимавшие рукоять кинжала, дрожали. Он смотрел на Тоге, на кровь, на своё лезвие, торчащее из его тела, и не верил.       — Нет… — прошептал он. — Нет, нет, нет…       Он опустился рядом, пытаясь зажать рану ладонями, но кровь всё равно текла, просачиваясь между пальцев. Её было слишком много.       — Я не хотел… Ты не должен был… — голос его сломался. — Ты же просто должен был слушаться!       Тоге поднял на него взгляд. Тот самый взгляд — без страха, без обожания. Только тихая, спокойная правда. В уголке губ показалась капля крови.       Юта судорожно прижимал ладони к ране, но живот Тоге уже стал мокрым насквозь. Кровь заливала его собственные руки, рукава, колени.       — Не уходи… Ты не можешь уйти… Я же люблю тебя…       Мегуми, всё ещё не веря в происходящее, отполз к стене, глядя на то, как алая лужа медленно расползается по бетонному полу, подбираясь к его ногам.       Тоге медленно поднёс дрожащую руку к лицу Юты. Коснулся щеки. Пальцы были холодными и липкими от крови. Губы шевельнулись, он пытался что-то сказать, но уже не было сил. Рука Инумаки беззвучно упала. Где-то вдалеке слышны голоса и вой собак, но это уже не важно. ____       Дверь подвала вылетела с грохотом, срываясь с петель.       Камо ворвался первым — в руке пистолет, в глазах огонь, за спиной топот Сукуны, Урауме и Араты.       — Стоять! — рявкнул Сукуна, но Камо уже не слышал.       Он увидел их.       Мегуми — живой, с безумными глазами, его мелко трясет от страха.       Юта — стоящий на коленях перед телом Тоге. Его руки и одежда перепачканы кровью. Из его рук что-то громко выпало — кинжал.       И Тоге.       Он лежал на холодном полу, раскинув руки. Одежда, пол — всё было в крови. В его крови. Глаза были открыты — фиалковые, ясные, впервые за долгое время абсолютно чистые. И в них не было страха. Только покой и… узнавание.       Губы Тоге дрогнули, когда он увидел Камо. Беззвучно, одними глазами он сказал то, что не успел, не смог, не посмел произнести вслух.       «Прощайте».       — Нет! — Камо рванулся вперёд, но Урауме перехватила его за плечо. — Нет, Тоге, держись! Сейчас…       Тишина. Стеклянный взгляд остановился на лице Камо. И погас.       Юта поднял голову. Он смотрел на ворвавшихся без страха, без злости, без сожаления. Только грусть — глубокая, бесконечная грусть человека, который проиграл главную битву своей жизни.       — Вы опоздали, — тихо сказал он.       Сукуна двинулся к нему, но Юта даже не попытался бежать. Он аккуратно, почти нежно опустил голову Тоге на пол, расправил его волосы и поднялся, протягивая руки навстречу наручникам.       Арата смотрел на него, сжимая кулаки до крови. Мегуми сидел на полу, уронив голову на грудь, к нему тут же подбежала Урауме. А Камо…       Камо опустился на колени рядом с Тоге. Пальцы дрожали, когда он коснулся холодной щеки, провёл по закрывшимся векам, по шрамам.       — Я должен был сказать тебе раньше, — прошептал он. — Прости. Я трус.       Тишина была ему ответом.

***

Два дня спустя. Тюрьма для особо опасных заключенных. Допрос.       Юта сидел за столом, в наручниках, в серой робе. Он выглядел спокойным, почти умиротворённым. Только глаза выдавали — тёмные, пустые, безжизненные.       — Вы признаёте себя виновным в убийстве Инумаки Тоге? — спросил следователь.       — Да.       — В убийстве Йошино Дзюнпея?       — Да.       — В убийстве Рики Оримото?       Юта улыбнулся той самой мягкой, безмятежной улыбкой:       — Это было необходимо. Она стояла между нами.       — Между вами и кем?       — Инумаки Тоге. — Юта опустил глаза. — Он должен был быть только моим. Я освободил его от всего. От страхов, от сомнений, от… других.       — А её мать? Которая заявила о пропаже? — следователь прищурился. — Вы не тронули её. Почему?       Впервые за весь допрос улыбка Юты дрогнула.       — Она не имела к этому отношения. — он пожал плечами. — Я не монстр. Я просто… люблю.       — Вы понимаете, что убили человека, которого якобы любили? Юта поднял взгляд. В нём не было безумия. Только бесконечная, всепоглощающая грусть.       — Я не якобы любил. Я любил. По-настоящему. Так, как никто не умеет. — он помолчал. — Просто… он не захотел принимать мою любовь. Выбрал другого.       — Вы говорите о детективе Камо?       Юта не ответил. Он просто смотрел куда-то сквозь стену, и на его губах застыла та самая странная, щемящая улыбка.       — Похороны будут завтра, — вдруг сказал он. — Я не смогу попрощаться. Это единственное, о чём я жалею.       Кладбище. Похороны Инумаки.       Камо стоял у свежей могилы, вцепившись в зонт так, что костяшки побелели. Рядом — Маки, Панда, Годжо, Арата с Акари. Все в чёрном, все молчат.       Холодный декабрьский ветер, трепал цветы и обжигал щёки. Маки сильнее укуталась в шарф, но не от холода, а чтобы спрятать слезы.       — Он был хорошим, — тихо сказала Маки. — Лучшим из нас.       Панда молча кивнул, сжимая плечо девушки. Его до сих пор потряхивает, но он старается держаться изо всех сил, Маки тоже тяжело. Всем сейчас тяжело, но надо оставаться сильными. Тоге бы не хотел, чтобы они переживали и грустили, но черт… как же больно. Нос щиплет от подступающих слёз, Панда смотрит вниз, беззвучно плача.       Годжо стоял чуть поодаль, опустив голову. Смотрел в землю, не в силах поднять глаз. Сегодня ночью ему впервые приснился Гето, он стоял и грустно смотрел на Сатору, качал головой, явно чем-то разочарованный. Рядом с ним стояла фигура поменьше, и даже не смотря на то, что очертания лица было не различить, Годжо понял, что это был Инумаки. Теперь на его совести не только смерть бывшего мужа, но и детей.       Арата держал сестру за руку, и та тихо плакала — ещё не до конца веря в происходящее, но чувствуя боль.       Камо не плакал. Он просто стоял и смотрел на табличку с именем, которое теперь навсегда останется в его сердце. И молчал. Говорить было нечего, потому что всё, что можно было сказать, Тоге уже не услышит.       Он достал из кармана маленькую бирюзовую заколку — ту самую, которую когда-то носила Рика Оримото, и носил Инумаки в последний свой день. Он сильнее сжал кулак.       — Прости, — прошептал Норитоши ветру. — Я люблю тебя.       И ветер унёс эти слова в никуда.       Городская больница.       Юджи терпеть не мог больницы. С того самого дня, как умер его дедушка. Но не прийти он не мог. Здесь был Фушигуро, и ему нужна поддержка. Мегуми всё еще находился в больнице, давал показания следователям, и восстанавливался после той страшной ночи.       — Привет. — тихо сказал парень присаживаясь на соседнюю койку.       — Юджи… — Фушигуро посмотрел на парня с такой болью, что у Итадори защемило сердце. — Я. я не смог… — голос дрожал. — Я не спас его.       Он резко встает и присаживается рядом с Мегуми, крепко прижимая его к себе. Тот тихо всхлипывает на плече Юджи. Сегодня похороны, а они даже не могут прийти и попрощаться. Маки запретила приходить Юджи и Кугисаки.       «Идите лучше к Фушигуро. Ему сейчас не легко. За нас не переживайте.»       — Ты не виноват, — тихо сказал Юджи, продолжая гладить Мегуми по спине. — Ты сделал всё, что мог.       — Я должен был… — голос Фушигуро оборвался. — Я видел, как он замахнулся. Я мог… я должен был…       — Мегуми. — Юджи мягко, но твёрдо взял его лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. — Посмотри на меня. Ты жив. Ты выжил. И Тоге выбрал это сам. Он выбрал тебя.       — Почему? — прошептал Мегуми. — Почему он…       — Потому что он не мог по-другому, — ответил Юджи. — Ты видел его глаза? В конце? Он был свободен. Впервые за долгое время. И он отдал свою свободу, чтобы ты жил. Мегуми закрыл глаза. Слёзы всё равно текли, горячие, бессильные.       — Я не хочу, чтобы кто-то умирал за меня, — выдохнул он. — Никогда больше.       Юджи ничего не ответил. Он просто прижал его крепче, чувствуя, как вздрагивают плечи друга. А за дверью, которую приоткрыл и снова закрыл Сукуна, было тихо.       Он оставил их вдвоём. Потому что понимал: некоторые раны заживают только в чужих руках.       Год спустя.       Тюрьма для особо опасных заключенных. Ночь перед казнью.       Камера была холодной и пустой. Серые стены, железная койка, маленькое окно под самым потолком, через которое пробивался тусклый лунный свет.       Юта сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Перед ним лежали часы — единственное, что разрешили оставить. Стрелки замерли. Он сломал их сам, в ту ночь, когда понял, что они больше не нужны.       За дверью раздались шаги. Надзиратель.       — Оккоцу. Завтра рассвет. Есть последнее желание?       Юта поднял голову. В глазах его не было страха. Только тихая, бесконечная усталость.       — Передайте детективу Камо… — голос его был ровным, спокойным, почти ласковым. — Скажите ему, что я не жалею. Я любил Тоге. По-настоящему. Может, неправильно. Может, слишком сильно. Но это была любовь.       Надзиратель молча кивнул и вышел.       Юта остался один. Он посмотрел на часы — на сломанные стрелки, застывшие на одном месте.       — Спи спокойно, малыш, — прошептал он в пустоту. — Скоро я приду к тебе. Навсегда.       Он улыбнулся — той самой мягкой улыбкой, от которой у всех, кто его знал, холодела кровь.       Но в этой улыбке не было безумия. Только любовь.       Та самая, которую он называл проклятием.

***

      Кладбище.       Камо пришёл один.       Он специально выбрал раннее утро, когда кладбище ещё пусто, когда туман стелется между могил и вдалеке еле слышно поют птицы, единственные живые существа в этом месте, не считая Камо.       В его руках был букет. Белые хризантемы. Красные анемоны.       Он опустился на колени перед могилой и замер. Свежие, уложенные аккуратным букетом, без карточки, без подписи — около его фотографии был точно такой же букет цветов. Кто-то побывал здесь до него.       Маки? Панда? Годжо?       Мысль мелькнула и погасла. Камо отогнал её, сосредоточившись на главном. Он положил свой букет рядом с чужим и провёл ладонью по мокрому камню.       «Инумаки Тоге. 2001—2018»       Всего семнадцать лет. Всего одна жизнь, которую он не успел спасти.       Ветер качнул ветви старого клёна, и Камо вздрогнул. Ему почудился шёпот — тихий, едва различимый, знакомый до боли.       — Спасибо…       Он резко обернулся. Никого. Только туман и мокрые ветки.       Сердце колотилось где-то в горле. Камо заставил себя успокоиться. Это просто ветер. Просто усталость. Просто…       Рука сама потянулась во внутренний карман пальто. Там, сложенная вчетверо, лежала бумажка, которую Сёко передала ему три дня назад. Записка. Последние слова Тоге, написанные дрожащей рукой, видимо, это было написано в ту роковую ночь, когда он сбежал из больничного блока. Секо нашла ее под подушкой, но всё никак не решалась отдать.       «Норитоши, я наконец понял разницу между страхом и любовью. Первое — холодное. Второе — как твои руки.»       Он перечитывал эти строки уже сотню раз. И каждый раз внутри всё обрывалось.       Как твои руки.       Камо сжал записку в кулаке и закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло лицо Тоге — его первая улыбка, тихая, беззвучная, но такая тёплая, что мир вокруг будто замирал. Тогда, в больничной палате, когда Камо читал ему лекции, а Тоге просто слушал и смотрел. Смотрел так, будто Камо был единственным светом в этой комнате.       А он молчал. Боялся признаться даже себе. Теперь эта улыбка осталась только здесь. В холодном мраморе. В его памяти.       Камо медленно поднялся. Достал из кармана свою медаль детектива и положил ее рядом с цветами. Символ того, что дело закрыто. Что правда восторжествовала. Что убийца пойман.       Только правда почему-то не грела.       Он постоял ещё минуту. Потом развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Туман сгущался. Где-то вдалеке чисто и пронзительно запела птица.       Камо уходил, а ветер шевелил цветы на могиле. Белые хризантемы и красные анемоны. Чужие и свои. Все вместе.       Он уходил всё дальше, но когда уже почти покинул территорию, резко остановился и обернулся назад. Там ничего не было, только густой белый туман, скрывающий что-то или кого-то от глаз.       — Я вернусь, — тихо сказал он. — Я буду приходить каждый год. И я принесу анемоны. Потому что… — голос дрогнул. — Потому что я так и не сказал тебе при жизни самого главного, а теперь… Теперь я прихожу к тебе с цветами. Потому что мне больше нечего тебе дать. Кроме них. И кроме себя.       Ветер стих. Наступила тишина.       И в этой тишине Камо показалось, что он слышит ответ.       Тихий, беззвучный. Как улыбка Тоге.       «Я знаю».