Illuso

Ne avrei da dire ma non dico niente,

Sei già a un passo da me.

(У меня есть, что на это сказать, но я молчу,

Ведь ты почти лишь в шаге от меня.)

— То, что вы находитесь здесь, в стенах Священного Города, — голос старого (хочется сказать — античного) кардинала Пацци скрипит и дребезжит, — в самом сердце нашей Церкви, то, что через несколько дней вы предстанете перед лицом Его Святейшества Папы, заслуга не только и не столько ваших личных и общих стараний, сколько благоволение Господа… Альдо пытается — честно пытается вслушиваться в речь Его Высокопреосвященства, но раз за разом внимание ускользает, переключаясь то на самого себя, на все те мелочи, которые он мог упустить из виду (жидкие, уже к тридцати годам редеющие волосы снова лежат криво; крест перекосился и висит не точно посередине груди; на рукаве черной сутаны какое-то кирпичное пятнышко), то на соседей слева и справа от него, слушающих кардинала Пацци куда как более внимательно (или, по крайней мере, ловко делающих вид). Нет, Томас вряд ли изображает внимание. Только не он, не этот идеальный (мужчина) семинарист. Альдо даже прерывает свои тщетные попытки очистить кирпичное пятно, сосредоточившись на картинном профиле. Весь воплощенное — но спокойное — внимание, мягкое почтение в ясных голубых глазах, благожелательно приподнятые уголки красиво очерченных губ. Альдо ни в кого не влюблен, но если бы и был, то, определенно, этим кем-то был бы Томас Лоуренс. Идеальный во всем. Может, даже, слишком идеальный?.. Слева раздается кашель — к счастью, у кардинала плохой слух, и он не обращает внимания на это — и Альдо неохотно переводит взгляд с идеального профиля Томаса на неидеальный Гоффредо. За глаза другие семинаристы называют его Табаско, и, да простит Господь, Альдо делает то же самое. Резкий, острый, обжигающий, больше одной капли — и начнется пожар. Он единственный из семинаристов ходит по Ватикану не медленно и почтительно, нет — он почти летает, так, что полы его сутаны развеваются, как хвост фантасмагоричной птицы. Он громко, в голос, смеётся, демонстрируя крепкие желтоватые зубы, курит напропалую — и в данный момент, судя по всему, сильно страдает от невозможности повысить градус никотина в своем организме, имеет мнение по каждому на свете вопросу и невыносимо пахнет своим чересчур крепким, чересчур сладким одеколоном, от одного запаха которого можно опьянеть. А ещё он сосед Альдо по комнате. Господи помоги.

E mi rivesto delle mie parole

E il tuo silenzio quasi mi commuove, si

Ma perché il cuore è poco intelligente?

(Я прячусь за словами,

И твое молчание едва ли меня трогает, да.

Но почему сердце такое глупое?)

Альдо уже не пятнадцать — и даже не двадцать лет, и все подростковые страхи и истерики на тему того, что он не такой, как другие, что с ним что-то не так, что он неправильный и оттого ненавистен Господу, остались в прошлом. Если таков его крест, он должен смиренно его нести и искупать ежедневными и еженощными молитвами и деяниями в славу Его, раз за разом преодолевая плотские и душевные искусы. Альдо кривовато ухмыляется своему отражению в крохотном зеркале туалетной комнаты. Хотя бы в чем-то его не выдающаяся внешность служит помощником — он настолько невыразителен и тих, что многие и знать не знают о его, Альдо, существовании. Вот и на сей раз исключений было только два: Томас — просто потому что он идеален во всем и, казалось, знал всех присутствующих едва ли не раньше отца распорядителя, и Гоффредо — просто потому что им не посчастливилось быть соседями по комнате. Впрочем, его улыбка быстро гаснет, и Альдо, намочив ладонь, несколько раз проводит ей по волосам в тщетной попытке их уложить. Ничего не выходит. Стоит только убрать ладонь, и волосы возвращаются на свой обычный прямой пробор, делая широкий лоб ещё шире, а узкое лицо ещё уже. Альдо коротко вздыхает и возвращается в комнату. У семинаристов короткая передышка между обедом и вечерней службой. Большинство гуляет по маленькому внутреннему дворику, наслаждаясь теплом раннего итальянского лета. Альдо был уверен, что его сосед по комнате тоже там, во дворе, курит свои бесконечные сигареты — но застывает от неожиданности на пороге ванной, натыкаясь взглядом на Гоффредо, развалившегося на своей кровати и поглощающего вишни из бумажного кулька. Заметив Альдо, Гоффредо насмешливо фыркает. Его зубы слегка красноватые от вишнёвого сока. — Советую надышаться воздухом, следующий раз нас выпустят только завтра вечером, — вместо приветствия говорит он и протягивает ополовиненный кулёк. Альдо отрицательно качает головой, больше удивленный неожиданной щедростью соседа. Обходит комнату по широкой дуге, стараясь оставаться от Гоффредо как можно дальше, и садится на свою кровать. Разглаживает сутану на коленях. — Откуда ты знаешь? — наконец спрашивает он. — Томмазо рассказал, — все тем же хитровато-развязным тоном, как будто бы не заметив странных перемещений Альдо, отвечает Гоффредо и закидывает в рот ещё несколько ягод. Косточки слегка поскрипывают о зубы. — Томас, — мгновенно поправляет Альдо, и тут же чувствует, как кончики ушей вспыхивают жаром. Стискивает губы и начинает вдвое усерднее расправлять складки сутаны. — Mea culpa, — картинно фыркает Гоффредо. — Но он сам не против, когда его так называют. Несколько следующих секунд растягиваются в бесконечность, во время которой в голову Альдо успевает прийти миллион и одна версия того, при каких обстоятельствах Томас Лоуренс сообщает Гоффредо Тедеско данную информацию. Вплоть до той, где глаза Гоффредо полуприкрыты, кудрявые волосы разметались по подушке, а с полуприкрытых губ стекает низкое и тихое: "Томмазо…" — Он просто слишком вежлив, чтобы возразить, — Альдо вскидывает голову и прожигает Гоффредо взглядом — по крайней мере, пытается. Но натыкается на кудрявые волосы, разметавшиеся по подушке, чуть приоткрытые и красноватые от сока вишен губы, а потом сосед насмешливо поднимает одну бровь, и Альдо резко отворачивается, чувствуя, как жар с ушей переползает на шею. — Ого, какие интересные подробности, — по тону Гоффредо невозможно понять, он шутит, зол или просто актерствует. — А ты не так прост, как кажешься на первый взгляд, брат Альдо. Может, и про меня уже что интересного узнал? Альдо молчит, до боли сжимая зубы. Он сам не понимает, отчего все, связанное с Табаско, вызывает в нем такую бурную реакцию. Как будто бесконечная и непримиримая дуэль, начавшаяся с первой встречи, от одного взгляда, и как будто бы на кону этой дуэли стоит что-то настолько ценное, что… Хлопает входная дверь, и Альдо возвращается в реальность. Моргает, оглядывается. Вместо Гоффредо — лишь смятая постель, запах одеколона и кулёк вишен, лежащий на общем столике. На половине Альдо.

Ma galleggiare e poi lasciarsi andare a fondo

Non é poi così indecente,

E ragionare è meglio a luci a spente.

(Но плавать, а потом пойти ко дну —

Это не так уж неприлично,

А беседовать лучше при выключенном свете.)

Как и сказал Гоффредо, после вечерней службы их ведут на ночную, затем дают буквально несколько часов, чтобы семинаристы могли поспать, после этого следует заутреня, лёгкий завтрак, ещё одна встреча с кардиналами. Альдо трясет озноб — от недостатка сна, еды, от прохлады ватиканских залов, от волнения, который лишь усиливается, когда после основной части кардиналы удаляются в небольшую смежную комнату и начинают вызывать семинаристов по одному. В голове Альдо проносятся воспоминания обо всех экзаменах и собеседованиях, которые у него до того были, и он чувствует себя настолько не готовым, насколько это возможно. То самое неоттертое пятно на сутане, новые неопрятные складки, появившиеся на коленях, непричесанная голова, непричесанные мысли, сомнения, страхи, незнание — все это крутится вихрем в мыслях Альдо, заставляя пальцы сжиматься, а зубы стучать. Он едва замечает, как в комнату с кардиналами проходят и выходят из нее его братья-семинаристы. Вот Томас — конечно же, его позвали одним из первых, вот Стефан, Якопо… Гоффредо? — Час уже поздний, и беседовать с другими семинаристами мы будем завтра, — оповещает один из кардиналов, выйдя из комнаты. — Отдохните как следует и после завтрака возвращайтесь. Он благословляет оставшихся немногочисленных семинаристов широким жестом и, не глядя, удаляется прочь. Вслед за ним, постепенно поднимаясь, направляются к выходу черные фигуры. Альдо становится последним из них — ему с трудом удается преодолеть дрожь, чтобы хотя бы подняться с кресла. По ощущениям, путь в комнату занимает у него не меньше пары часов. Он надеется застать Гоффредо спящим, чтобы избежать словесной пикировки, но, к своему удивлению, находит комнату пустой. Собрав немногочисленные оставшиеся силы, Альдо заставляет себя принять душ, быстро обтереться полотенцем, глядя строго прямо перед собой (низ живота слегка скручивает от нескольких слишком лёгких движений, но Альдо прикусывает губу изнутри и торопливо надевает пижаму), почистить зубы. В мутном от пара зеркале он замечает на щеках и подбородке лёгкую щетину. Бриться не хочется, но представать завтра перед кардиналами с двухдневной щетиной (как делает Тедеско) или с красными щеками не хочется ещё больше. Выждав, пока пар пропадет, Альдо медленно и скрупулёзно счищает с щек и подбородка темные волоски, смывает из вместе с пеной, вытирается, брызгает одеколоном…

E il tuo profumo annebbia la mia mente

Sei ad un passo da me.

(И от твоего запаха у меня кружится голова,

И ты в одном шаге от меня…)

О том, что он взял чужой одеколон, Альдо узнает только тогда, когда по ванной комнате расплывается едва выносимый, слишком сладкий, слишком крепкий запах. Он вздрагивает и едва не роняет флакон, лишь чудом совладав со своими дрожащими пальцами в последний момент. Стараясь не дышать, ставит одеколон на полку, хватает полотенце и, вылетая из ванной, с силой трёт шею, пытаясь убрать чужой аромат. Но от этого только начинает саднить кожа, в то время как запах удавкой вьется вокруг горла, лезет в нос, заставляет дрожать каждую клеточку тела. Альдо швыряет полотенце на пол и калачиком сворачивается на кровати, закутавшись в одеяло. Он старается убедить себя, что дрожь — это только от недосыпа, прохлады и стресса, запах — всего лишь запах, а ниже пояса у него совсем ничего, совершенно ничего нет. Хлопок двери звучит выстрелом в голову приговоренного. Альдо сжимается под одеялом плотнее, надеясь, что Гоффредо ничего не заметит, просто ляжет спать. Надеясь, что тот проигнорирует полотенце, лежащее на полу, запах его же одеколона и соседа по комнате, отчаянно старающегося слиться с одеялом. Невероятная глупость с его стороны. — Брат Альдо, неужто ты наконец-то решил перестать быть таким невыносимым аккуратистом? — тон Гоффредо как всегда насмешлив. Альдо не отвечает, с замиранием прислушиваясь к звукам позади себя. Вот Гоффредо подходит, поднимает полотенце, замирает. Принюхивается?.. — И с каких это пор тебе по нраву мой одеколон? По позвоночнику Альдо проходит крупная дрожь. Гоффредо как будто бы говорит все так же, но что-то в его голосе неуловимо поменялось — или это только Альдо так чудится? — Я случайно, — бормочет Альдо в подушку. — Извини. Альдо что есть силы молится Господу, чтобы это сработало и чтобы Гоффредо перестал задавать вопросы и — не иначе как чудо — это срабатывает. Сосед ограничивается хмыканьем, а затем его шаги удаляются в сторону ванной комнаты. Хлопает дверь. Альдо выдыхает было, но на смену панике от возможной реакции Гоффредо приходит обостренный слух — видимо, остатки так и не покинувшего тело волнения. Он отчётливо слышит, как шелестит одежда Гоффредо, которую тот снимает — щёлкают пуговицы, мягко шуршит сутана, змейкой шипит выдергиваемая колоратка, вжикает молния на брюках. Альдо прерывисто выдыхает и пытается закрыть уши одеялом. Он не должен думать о таком, не должен слышать, не должен видеть, даже… даже если хочется, и от только одних звуков по спине и животу пробегают приятные волны. Начинает шуметь вода. Шлепанье босых ног о кафель, звуки разлетающихся брызг, фырканье. Удовлетворённый вздох. Альдо кусает подушку. Хватит, хватит, хватит, говорит он не то себе, не то Гоффредо, не то всей этой абсурдной, неправильной, гадкой ситуации. Гадкой только потому, что Альдо неправильный и в голове у него одни лишь греховные мысли, и их никак, никак, никак не выходит из нее изгнать. В животе скручивается очередная сладкая судорога, и из глаз Альдо брызжут слезы. Как будто ему снова пятнадцать, но на сей раз все во много, много раз хуже. Занятый мыслями о собственной греховности, Альдо не замечает, как Гоффредо выходит из ванной и садится на свою кровать. — Если хочешь, я могу рассказать, о чем спрашивали кардиналы. Фраза Гоффредо звучит так внезапно, что Альдо вздрагивает всем телом. Затем резко поворачивается, выпутываясь из одеяла, совсем забыв, что из глаз ещё текут слезы. Он говорит было — хочу, но видит широкую, неожиданно бледную шею Гоффредо, в кои-то веки не спрятанную стоячим воротничком, видит заросшую темным волосом грудь в вырезе пижамной рубашки, крепкие загорелые предплечья из-под закатанных рукавов, видит удивленно-обеспокоенное выражение лица Гоффредо и снова прячется в кокон из одеяла. В голове опять одно лишь — хватит, хватит, хватит, — но этот раз уже решительно невозможно понять, к кому именно оно обращено. — Ты расстроен, что тебя не позвали в первый день? — как будто бы осторожно интересуется Гоффредо. Кровать под ним слегка скрипит. От этого звука Альдо будто прошибает током, и он дёргается, плотнее прижимая к себе конечности, отчего в низу живота скручивается уже болезненно. — Нет, — находит в себе силы прогнусавить Альдо из-под одеяла. — Но ты отчего-то сжался, как котенок, и плачешь, — не спрашивая, но утверждая, говорит Гоффредо. И проклятая кровать под ним снова скрипит. — Не твое дело, — почти грубо отзывается Альдо. — Может, конечно, внешне я не очень похожу на доброго самаритянина, но в душе… — в тоне Гоффредо снова проскакивают невыносимые актерские нотки, и Альдо, резко проведя рукой по глазам, оборачивается к соседу. — Хватит, просто прекрати, — он старается, чтобы голос звучал твердо, но он почти умоляющий. — Оставь меня в покое. Я ничего, ничего тебе не сделал… Альдо осекается, видя, с каким выражением смотрит на него Гоффредо — удивлённым, непонимающим — но в тоже время изучающим, и последнее просто выбивает у Альдо почву из под ног, так что тот кубарем скатывается с кровати, подлетает к Гоффредо и хватает его за лацканы рубахи. — Я не понимаю, почему ты решил устроить со мной какое-то глупое противостояние, но если ты хочешь войны, ты ее получишь, потому что я могу быть очень, очень сильным соперником… Альдо уже и сам не понимает, что несёт — все напряжение прошлых дней, прошлых лет, сконцентрированное в этой неделе в Ватикане, в комнате с самым худшим соседом, который недостоин даже того, чтобы думать о нем больше пары секунд в день, но почему-то постоянно маячащий на фоне, постоянно лезущий, постоянно привлекающий внимание… — Конечно, ты мне не соперник, — с несокрушимой уверенностью говорит Гоффредо, прерывая горячечный бред, кладет ладонь Альдо на грудь — и спустя мгновение тот каким-то непостижимым образом оказывается лежащим навзничь на кровати соседа. На несколько блаженных мгновений, растянувшихся в маленькую вечность, мысли из головы пропадают, тело расслабляется, и во всем мире остаётся только сладкий запах, удавкой обвивающий шею, широкое насмешливое лицо в какой-то паре десятков сантиметров от его собственного, и чужая горячая ладонь, о которую быстро и беспокойно бьётся сердце Альдо. — Мой соперник должен быть стоек. Непоколебим. А ты, — Гоффредо широким жестом проводит ладонью вверх, до шеи Альдо, и слегка сжимает пальцы — едва ощутимо. Но даже от этого движения Альдо выгибается, а его дыхание на мгновение рвется. — Комок нервов. Ходячее беспокойство. Альдо надо бы остановить его, прервать этот странный, неправильный диалог, но тот факт, что он сам, по сути, его и начал, лишает его дара речи. Или, может, не только он. Потому что когда к одной руке Гоффредо присоединяется и другая, и крепкие пальцы начинают скользить вверх и вниз по телу, все, что Альдо смог бы сейчас сказать, это "пожалуйста, не останавливайся". — Тебе надо учиться расслабляться. Ты же хочешь идти по карьерной лестнице дальше, а, лучший семинарист? Хочешь стать епископом, кардиналом, правда? Или, может, Папой, а? Все, что Альдо может — это выдать короткий стон, потому что пальцы Гоффредо уже залезли под его рубашку и вольно гуляют по телу, и от их прикосновений Альдо будто бы сотрясают крохотные удары тока, отчего по коже ползет болезненный жар, а в паху становится очень тесно и очень горячо. — Но если ты продолжишь так себя изводить, через пару лет твое бедное сердечко — бац! — и остановится. На слове "бац!" короткие ногти Гоффредо проскальзывают по соскам, и Альдо вскрикивает в голос. Одна из ладоней Гоффредо тут же закрывает ему рот. От пальцев пахнет лимонным мылом и едва уловимо табаком, и, вдыхая этот запах и едва сдерживаясь, чтобы не лизнуть эти широкие сильные пальцы, Альдо понимает, что он в нескольких мгновениях от точки невозврата. И чтобы хотя бы для себя отвоевать видимость соперничества, Альдо находит в себе силы не только убрать руку Гоффредо с лица и рывком сесть, оказавшись вплотную к нему, но и одним отчаянным движением прижаться к губам Тедеско в требовательном поцелуе — как будто бы даже не в порыве чувств, а чтобы заставить его прервать свою бесконечную болтовню. Мучительно долгую секунду Гоффредо не отвечает, слишком удивленный, чтобы отреагировать. А потом невыносимо ухмыляется прямо в поцелуй и сминает губы Альдо своими. Альдо снова вскрикивает и достигает пика. На несколько мгновений он теряет ощущение реальности, а когда возвращается на землю, в голове звенит пустота, тело легко и расслабленно, и лишь влажные в паху штаны вызывают некоторый дискомфорт. Но он слишком незначительный, чтобы это могло удержать в реальности утомленный мозг. Наутро Альдо находит себя в своей кровати в одной лишь рубашке и трусах, тогда как брюки, чуть влажные после стирки, висят на батарее. Вещей Гоффредо, как и его самого, в комнате не наблюдается. ***

— Vorresti dirmi che m`inganno se mi sento libero?

— Illuso.

(— Хочешь сказать, что я ошибаюсь, чувствуя себя свободным?

— Иллюзия.)

— …ну, дорогой мой, рассказывайте, какое жилье нам подготовили? Надеюсь, там будет все надлежащее под наш новый статус? Гоффредо слегка картинным жестом поправляет на голове пурпурный архиепископский пилеолус, который так и норовит съехать с седеющих, но как и в молодости, густых кудрей, и широко, демонстрируя зубы, улыбается отцу распорядителю в простой черной сутане. Тот в ответ лишь слегка приподнимает уголки тонких губ. — До Его Святейшества дошла информация, что многие из рукоположенных в этом году архиепископов были приглашены в Ватикан более двадцати лет назад за выдающиеся успехи в учебе и удостоились чести предстать перед Папой. Он счёл это весьма трогательным знаком. — Мой дорогой, к чему вы клоните? Гоффредо за все эти годы прекрасно научился держать как тон, так и лицо, и даже лучший физиогномист не подумал бы, будто настроение нового архиепископа хоть на градус поменялось. Но это стоит изрядного усилия — при упоминании семинаристов в груди у Гоффредо что-то неприятно и тревожно звякает. — Его Святейшество дал распоряжение разместить всех новых архиепископов в доме, где они жили во время своего прошлого визита в Ватикан. Конечно, с тех пор там успели сделать ремонт, но, смею заверить, общей обстановки это никак не коснулось. И — о, отец Тедеско… Отец распорядитель чуть близоруко щурится в бумаги в своих руках, и тревожные звоночки в груди Гоффредо уже не звякают, а устраивают настоящую какофонию. — …как и в прошлый раз, вашим соседом по комнате станет отец Беллини. — Не думаю, что это было бы удобно, — самообладания Гоффредо хватает на то, чтобы стоять и улыбаться. — Мы с… Он все же запинается на фамилии. Отец распорядитель если и замечает это, то не подаёт вида, но пользуется паузой, чтобы возразить: — О, безусловно в Ватикане знают о вашем соперничестве с отцом Беллини. Но это не то, что стоит поощрять. Вы же сами неизменно упоминаете в проповедях, что Церковь должна быть единой и сплоченной. Так сделайте первый шаг, отриньте свою гордыню и первым протяните своему сопернику руку, — впервые отец распорядитель улыбается почти по-человечески. — Так сказал Его Святейшество. Он надеется, что проживание в одной комнате поможет вам с отцом Беллини найти общий язык. Гоффредо скомкано прощается, понимая, что решение принято сверху и ничего тут не попишешь. Разве что уехать? Но это означает однозначный отказ от какой бы то ни было карьеры. Значит, снова вскинуть голову, улыбнуться и попытаться даже такую со всех сторон паршивую ситуацию обернуть себе на благо. Впрочем, а насколько ситуация паршивая? Гоффредо садится на лавочку и, глядя на неработающий фонтан перед собой, закуривает, с неудовольствием отмечая уменьшение своих сигаретных запасов. С того дня, как они с Беллини встретились в Ватикане, тот по какой-то неясной Гоффредо причине определил его в свои соперники и вплоть до настоящего времени держался этой позиции с сокрушительным упрямством. Как он как-то высказался, "я выступаю против всего, за что выступает он". Гоффредо фыркает, щелчком откидывая окурок в сторону урны. Какое глупое ребячество. А ведь слывет умным человеком, в шахматы с одним из кардиналов играет… Точно один из его, Тедеско, младших братьев, который если во что и упрется рогом, так с места не сдвинешь. Со стороны Тибра налетает прохладный ветер, и Гоффредо поднимается со скамьи. На дворе стоит ранняя осень, непривычно промозглая для этой области Италии. Расправив складки сутаны и в очередной раз поправив пилеолус, Гоффредо поднимается со скамьи и идёт к дому, где ему предстоит провести ближайшую неделю. В одной комнате с Альдо Беллини. Господи помоги.

E poi ti fermi, ritratti, riaccendi una nuova teoria.

Non ne posso piu.

E faccio finta di capire…

(А после ты перестаешь, замираешь, разжигаешь новую теорию.

Я не могу больше.

Я делаю вид, что понимаю…)

Гоффредо приходит в комнату первым. Их пожитки — чемодан Тедеско и дорожная сумка Беллини — лежат возле комода, оставленные там кем-то из служек. При виде них Гоффредо хмурится: потрёпанная, некогда черная, а теперь скорее грязно-серая сумка Альдо полулежит на его чемодане, точно на удобной подставке. Он подходит к комоду и одним резким движением дёргает чемодан к себе. От этого сумка падает на пол, слегка заваливаясь вбок. Несколько секунд Гоффредо созерцает эту картину, а после со вздохом опускается на корточки, чтобы поправить чужую вещь. За его спиной скрипит дверь, и лишь возраст не позволяет Гоффредо подскочить и отшатнуться от сумки прочь. — Копаетесь в чужом белье, Тедеско? Голос Беллини как всегда холоден и презрителен — как всегда в тех редких случаях, когда Альдо снисходит до того, чтобы заговорить с Гоффредо. Само собой, для братьев, прихожан и, тем более, вышестоящих служителей Церкви у него наготове совсем иной тон. Гоффредо нарочито медленно поднимается, используя это время в том числе для того, чтобы нацепить на лицо привычную усмешку. Но все равно едва сохраняет самообладание, когда оборачивается и сталкивается с хмурым Беллини лицом к лицу. Банальная, избитая фраза про то, что некоторые люди похожи на вино и хорошеют с возрастом — увы, к Альдо она подходит как нельзя лучше. — А, так вот что вы привезли в Ватикан, Беллини? — Гоффредо следит, чтобы в голосе не было лишнего яда. — Надо же, а я-то считал, что вам чужды всякие земные мелочи вроде трусов и носков. Думал, у вас с собой одни лишь священные книги. — Я удивлюсь, если хотя бы одна книга есть у вас, — Беллини вздергивает голову, демонстрируя гневно трепещущие ноздри, и если бы презрение могло выплеснуться через глаза, то эту комнату затопило бы за пару секунд. — Ну уж куда нам, — фыркает Гоффредо, забирая свой чемодан и проходя мимо Беллини к кровати, которую занимал раньше. Он умышленно проходит в почти невежливой близости от Альдо, пытаясь вынудить того отступить. Но Беллини не сдвигается с места, и Гоффредо, минуя его, чувствует лёгкий сладковато-дымный запах, одновременно похожий и непохожий на ладан. Он не смотрит на соседа по комнате — не столько даже потому, что не хочет, сколько потому, что почти физически не может повернуть к нему головы. Однако Гоффредо чувствует на себе пронзительный взгляд черных глаз, которые, точно жуки, так и норовят забраться в самое нутро. Прикосновение к столбику кровати становится сродни окончанию марафонского забега. Сердце отчего-то бьётся слишком быстро и глухо, но Гоффредо списывает это на курение и отсутствие нормальной физической активности в последнее время. Стоя спиной к Беллини, он кладет чемодан на кровать и открывает его. Гоффредо старается сосредоточиться на простых механических действиях — разложить немногочисленную одежду в несколько стопок, рассортировать книги, взятые из церковной библиотеки для изучения, в том числе книгу на испанском — эклогу Лопе де Веги "Filis", — пару блокнотов, набор ручек, отложить в сторону завёрнутые в полотенце предметы гигиены, — чтобы не думать ни о чем лишнем, и это вполне ему удается. Но лишь до того момента, как позади Гоффредо раздается скрип кровати, и он понимает, что Беллини, судя по всему, все это время стоял и следил за его телодвижениями. И почему-то осознание этого на несколько мгновений лишает Гоффредо самообладания, и расческа, которую он сейчас держит в руке, едва не выскальзывает из мелко задрожавших пальцев. Спокойно, всего лишь очередное испытание. Пусть даже и не веры. Гоффредо почти физически чувствует, как взгляд Беллини прожигает его спину, и едва сдерживает язвительный вопрос, а не надо ли многоуважаемому Альдо разбирать свои вещи или же тот слишком далек от таких мирских мелочей. Вместо этого он заставляет себя взять стопку с нижним бельем, подойти к комоду и уложить вещи на верхнюю полку — чтобы уже задвигая ее вспомнить, что в прошлый раз Беллини укладывал свои вещи наверх, а он, Гоффредо, вниз. Вспоминает, надеется, что Альдо, напротив, не вспомнит — и беззвучно вздыхает, когда Беллини позади комментирует, не повысив теплоту в голосе ни на градус: — Если ревматизм мешает вам положить ваши вещи на вашу полку, — он делает акцент на "ваши" и "вашу", буквально кидает их в спину Гоффредо, точно дротики, — попросите это сделать кого-нибудь из служек. — Мою полку? — с Тедеско довольно, и он уже не сдерживает яда в голосе. Презрение Беллини может затопить эту комнату? Что ж, желчи Гоффредо хватит на все комнаты на этом этаже. — Беллини, для чего вам очки? Или они позволяют видеть вам несуществующие надписи? И Гоффредо демонстративно проводит рукой по комоду, точно ища табличку с именем, хмыкает с деланым удивлением, оборачивается к Беллини, пожимает плечами. Он уже готов парировать любую новую реплику соперника. Но тот почему-то молчит. Все ещё яростно сверлит Гоффредо своими непроглядно-черными глазами, его фигурные ноздри все так же возмущённо раздуваются, а и без того тонкие губы сжались вовсе в узкую нитку. Но что-то в выражении лица Беллини заставляет Гоффредо смутиться и проглотить все слова, что уже вертятся на языке — не то румянец, проступивший на впалых, оливкового цвета щеках, не то нервно бьющаяся жилка на виске, не то кадык, время от времени появляющийся над колораткой — лишь для того, чтобы через мгновение вновь под ней скрыться. Гоффредо отворачивается и демонстративно проходит к своей кровати, чтобы отнести в комод другую стопку вещей. По пути он бегло проводит по своему виску. Жилка на нем, как у Беллини, к счастью, не бьётся так бешено, зато лоб весь покрыт мелкими бисеринами холодного пота. Час от часу не легче. Не хватало ещё получить сердечный приступ или что похуже — просто потому, что Его Святейшеству пришла в голову гениальнейшая идея поселить в одной комнате его и этого чокнутого мальчишку, объявившему ему вендетту за то, что сам же вдруг взял и полез к нему целоваться… Глаз Гоффредо цепляется за сидящего на кровати Беллини, и образ двадцатилетней давности бьёт его под дых, заставляя задрожать руки. Нервный тощий мальчишка с глупой прической, с подслеповато прищуренными глазами, с вечным не то плаксивым, не то испуганным выражением лица. Мальчишка в сбитой до шеи пижамной рубашке, тяжело дышащий, пунцовый как помидор, выгибающийся от одной лишь лёгкой щекотки. Пахнущий запахом Гоффредо мальчишка с раскалёнными черными глазами, с неожиданной силой прижимающийся губами к его губам. Раздается громкий хлопок, и Гоффредо часто моргает, возвращаясь в реальность. Смотрит себе под ноги. "Filis" лежит на полу, соскользнувшая с верха стопки. Гоффредо тупо смотрит на нее, все ещё плавая в обрывках воспоминаний, чтобы быть способным на какие-то осмысленные действия в реальности. Громкое хмыканье Беллини заставляет Гоффредо вздрогнуть. — А говорите, что у вас нет ревматизма, — если Беллини и пытался произнести это с сарказмом, то вышло плохо — получилось едва ли не с добродушной жалостью. Он легко поднимается с кровати и подходит к Гоффредо. А Тедеско все почему-то не может найти ни слова в ответ. Все эти чёртовы образы из юности, не дающие покоя. Несколько мгновений, из-за которых теперь… Беллини не сводит с него глаз, и Гоффредо только сейчас замечает, что губы его вечного соперника в кои-то веки не сжаты в нитку, а почти расслабленно… улыбаются? — В конце концов, в телесной немочи нет ничего постыдного, — продолжает Беллини все тем же добродушным тоном. А затем неторопливо опускается на корточки возле ног Гоффредо и подхватывает книгу с пола, продолжая прожигать глаза Тедеско своими, которые из жуков превратились в настоящие черные дыры. Он протягивает свободную руку, и Гоффредо машинально подаёт ему ладонь, прижав оставшиеся книги к груди второй рукой. Беллини хватает его за предплечье и поднимается. Снова медленно, снова не сводя глаз и, кажется, даже не моргая. Тедеско не моргает тоже и едва может вздохнуть. Мыслей в голове нет, она совершенно пуста, и в ушах слышится лишь торопливое биение сердца. — Испанский? — Поднявшись на ноги, Беллини смотрит на книгу в своей руке. — И даже не Торквемада? Я удивлен. Не вы ли кричали, что, будь ваша воля, вы весь мир заставили бы перейти на латынь? Тедеско резко отступает, разрывая прикосновение. Наваждение, не иначе. Где это там у Беллини улыбка? Все та же его обычная презрительная гримаса. Очередная уловка, чтобы вывести Гоффредо из себя. И, видит Бог, на сей раз затея почти увенчалась успехом. Прикладывая все усилия, чтобы улыбка не походила на оскал, Гоффредо выхватывает книгу из руки Беллини и проходит мимо него к комоду, едва удержавшись, чтобы не толкнуть Альдо плечом. — Vencer al enemigo con sus propias armas*, — выдает он первое, что приходит в голову. Короткий, как будто прерванный вздох из-за спины служит Гоффредо небольшой компенсацией за унижение. Он сгружает книги в комод, с грохотом захлопывает ящик и, не глядя на Беллини, выходит прочь из комнаты, твердо намереваясь вернуться не раньше, чем небо над Ватиканом будет усыпано звёздами. *Побеждай врага его же оружием (исп.)

Fermo dietro la tua lente,

Che ti ripeto: calma sii paziente.

Sei già a un passo da me.

(Замираю за стеклами твоих очков,

Повторяю тебе: спокойно, сохраняй терпение,

Ты уже почти в шаге от меня.)

Выполнив данное себе же самому обещание и переступив порог комнаты лишь тогда, когда где-то далеко, в Риме, часы едва слышно отбивают второй час ночи, когда сутана совершенно перестает защищать от ночной прохлады, а запас сигарет окончательно иссякает, Гоффредо первым делом косится на кровать Беллини. Судя по мерно вздымающемуся кокону из одеяла, сосед спит и видит десятый сон. Удовлетворённый этим, Гоффредо укладывается после коротких водных процедур и, закрыв глаза, вместо молитвы раздумывает о своих последующих действиях. Само собой, то, что произошло в комнате, повториться не должно. Беллини просто хочет любым способом вывести его из себя, лишить почвы под ногами. Что ж, сегодня у него почти получилось — но одно сражение, не выигранное даже, не гарантирует победы в войне. Гоффредо сталкивался и с орешками покрепче, и где все они оказались? Где угодно, но явно не в Ватикане с архиепископским пилеолусом на голове. У Беллини, впрочем, тоже пилеолус… Гоффредо фыркает, поворачивается на спину. Свет клином сошёлся на этом невротике. Если у него есть к Тедеско какие-то разумные претензии, пусть придет и выскажет прямо, а не плюется ядом и не распространяет лживые слухи. С чего, интересно, он вообще взял, будто у Тедеско ревматизм? Или это такой у него уровень дискуссии — вбросить чушь и смотреть, как соперник на нее отреагирует, внутренне потешаясь? Что ж, второй раз у него этот номер никак не пройдет. Гоффредо беззвучно усмехается, заставляя себя смотреть в потолок, а не на поднимающийся и опускающийся от чужого дыхания одеяловый кокон. На следующее утро Тедеско просыпается разбитым и невыспавшимся. Он не становится бодрее ни после утренней мессы, ни после завтрака. Особенно после завтрака, во время которого Гоффредо то и дело натыкается на устремлённый в его сторону взгляд черных глаз. Он раз за разом проговаривает себе все свои ночные выводы, натягивает на себя маску парня, которому все нипочём (маска получается плохая — в конце завтрака к нему наклоняется Якопо, прибывший вместе с ним из Венеции, и интересуется, все ли у Тедеско в порядке), но в итоге, плюнув, оставляет недоеденный завтрак и решительно выходит из столовой в надежде разжиться до обедни хотя бы парой пачек сигарет. Неожиданно громкий голос проносится по коридору, теннисным мячиком отражаясь от стен, догоняя Гоффредо в тот момент, когда его рука тянется к кнопке лифта: — Тедеско! Гоффредо не сразу распознает голос Беллини и фатально медлит, опуская руку и оборачиваясь. Узнав того, кто его окликнул, он отворачивается было обратно, но ускорившиеся шаги за спиной и узкая рука, со сдерживаемой силой хлопнувшая от лифтовый косяк в каких-то сантиметрах от лица Гоффредо вынуждают Тедеско снова повернуться. — Что вам нужно, Беллини? — максимально холодно спрашивает он, стараясь игнорировать почти неприличную близость, в которой к нему находится Альдо. Тот в притворном удивлении вскидывает брови. Будто не он только что буквально бежал за Гоффредо по коридору, а теперь почти прижимает его к стене. — Просто поговорить. Теперь уже вскидывает брови Гоффредо. — Мне не о чем с вами разговаривать, Беллини. — Вы не способны даже удостоить брата по вере простым разговором? А не вы ли называли себя добрым самаритянином? Тедеско проглатывает уже готовый сорваться с губ вопрос о том, когда это он называл себя добрым самаритянином, да ещё и при Беллини. Ответ приходит быстро и сокрушительно — в ту самую глупую ночь. Он почти с опаской косится вниз — Альдо чуть ниже его ростом и смотрит слегка исподлобья, отчего точного выражения лица невозможно понять, — и едва удерживается от мученического вздоха, когда уголки губ соперника чуть приподнимаются. — И все же я не обязан с вами говорить. И, тем более, стоять здесь, да ещё на столь неподобающем расстоянии, — видя эту полуулыбку, Гоффредо чувствует, что закипает, а его слова превращаются под конец и вовсе в какое-то шипение. Как только этот проклятый Беллини смеет одним своим присутствием лишать его всякого самообладания? Ему хочется плюнуть Альдо в лицо, в его узкое, интеллигентное, слишком довольное лицо, оттолкнуть от себя, да посильнее, а лучше и вовсе стукнуть чем-то тяжёлым по его облысевшей голове. Ему хочется — но почему-то Гоффредо стоит и ничего не делает, в то время как узкая ладонь Беллини все ещё упирается в косяк позади Тедеско, и он щекой чувствует ее тепло. …а что если сделать шаг вперёд… — В таком случае я вас не держу, — пожимает плечами Беллини, одновременно с этим прикрывая глаза, так, что Тедеско, кажется, впервые замечает, насколько у Альдо длинные и черные ресницы. Как будто ненастоящие. Или это они за стеклами очков кажутся такими?.. Засмотревшись, Гоффредо пропускает момент, когда можно было сделать шаг хоть куда-нибудь. А потом Беллини поднимает веки, и Тедеско вновь припечатывают к стене черные огромные зрачки. — Впрочем, я ведь даже не совсем по своей воле предлагаю вам это. Приказ Его Святейшества… — Приказ? — фыркает Тедеско. — Настоятельная просьба, — губы Беллини слегка поджимаются, но в остальном он не сдвигается ни на миллиметр. — И о чем же? — О том, чтобы мы с вами, Тедеско, зарыли топор войны и попробовали найти общий язык. Беллини говорит теми же словами, что и отец настоятель, так что Гоффредо почти не сомневается в том, что Папа и правда высказал такую просьбу, — но если в устах отца настоятеля, ещё и в ореоле сухих выспренних фраз такая формулировка прозвучала почти нейтрально, то теперь слышать ее от человека, который стоит настолько близко, что ещё немного — и почувствуешь запах зубной пасты изо рта; от человека, чей язык однажды (пусть и ненадолго) буквально стал с языком Тедеско почти одним целым… Стараясь не рассмеяться в голос, Гоффредо рывком перехватывает запястье Беллини и наклоняется так низко, чтобы его губы почти касаются уха замершего соперника. — Однажды мы с вами уже попытались это сделать, — когда Гоффредо хочет, он может говорить очень низким и очень тихим голосом; он чувствует, как по тонкому запястью Беллини пробегает дрожь, и удовлетворённо хмыкает, отчего Беллини уже вздрагивает всем телом. — А теперь вы хотите повторить… Альдо? Тогда говорите прямо, а не прячьтесь за спину Папы, как маленький нашкодивший семинарист. И, не дожидаясь, пока Беллини его оттолкнет, Гоффредо слегка отталкивает его сам, делая несколько шагов в сторону. О, зрелище, что он видит, является отличной сатисфакцией за полубессонную ночь и дурное утро. Ни следа недавней уверенности: Беллини все ещё опирается рукой о косяк, но плечи его безвольно опущены и подрагивают, колени почти что готовы разъехаться, и даже пилеолус сидит на голове криво и нелепо. За запотевшими стеклами очков видны растерянные, ошалелые глаза. Впалые щеки и бледная шея багровеют румянцем, кончики ушей и вовсе пылают краснотой, а из-под полураскрытых губ видна блестящая полоска зубов. Это почти (соблазнительно) забавно. — Доброго дня, — говорит Гоффредо как ни в чем ни бывало, не сдерживая довольной (может, немного слишком довольной) улыбки, и отворачивается. Но снова застывает от пронзительного: — Тедеско!! Гоффредо косится через плечо. За эти несколько секунд Беллини нашел в себе силы отлипнуть от стены и поправить пилеолус. Похвально. — Я всего лишь хотел предложить вам следующим вечером сыграть в шахматы. В библиотеке. Гоффредо секунду созерцает вытянувшегося в струнку Беллини и, наконец, пожимает плечами, делая кистью на прощание неопределенный жест. — Я подумаю. И уходит прочь, с трудом подавляя отчего-то так и лезущую на губы удовлетворённую ухмылку.

Mi fai bene anche se dici di no… Io…

Di te, dei tuoi silenzi che t`odio e poi mi manchi.

(Мне с тобой хорошо, хоть ты и отрицаешь… Я…

В тебе, в твоем молчании — ненавижу тебя и скучаю по тебе.)

Конечно, Гоффредо не собирается идти в библиотеку (разве что заглянуть краем глаза). Само собой, ему совершенно неинтересно играть в шахматы с Беллини (почти совсем; это равно относится как к шахматам, так и к Беллини). И, очевидно, просто так совпадает, что при прочтении "Filis" Гоффредо натыкается на совершенно непереводимое слово, из-за которого невозможно понять все, что написано далее, так что без библиотеки и словаря никак не обойтись. На улице уже стемнело, и гостевой дом погружен в уютный полумрак. Библиотека не исключение — общий свет отключен (да и есть ли он вообще?) и горят лишь несколько индивидуальных светильников. Под одним из них сидит Якопо. При виде Гоффредо он делает приветственный взмах рукой, косится в сторону — туда, где в углу, под ещё одним включенным светильником в кресле с книгой сидит Беллини, — снова смотрит на Гоффредо и, ни слова не говоря, покидает библиотеку. Делая вид, что он не замечает погруженного (или мастерски делающего вид) в чтение Беллини, Гоффредо идёт мимо книжных шкафов в поисков словарей. На ум ему приходит какой-то глупый старый анекдот о шпионе, который занимался кражей секретных документов на глазах у всех, а когда его спрашивали, что он делает, шпион вытаскивал из кармана апельсин и говорил, что просто принес фрукты. В какой-то момент Гоффредо начинает чувствовать на себе чужой взгляд — тот буквально сверлит его спину, — но это лишь заставляет его с удвоенным интересом скользить взглядом по корешкам книг. Если уж Беллини так надо, пусть он сам… — Вы все же решили принять мое предложение? — не выдерживает Альдо. Тедеско, не поворачивая головы, пожимает плечами. — Так уж совпало, что мне понадобилась одна книга, только и всего, — отзывается он небрежным тоном. — Честно сказать, я не горю желанием играть с вами в какие-то игры. — Заранее расписываетесь в поражении? — после секундного молчания негромко спрашивает Беллини. Его голос едва заметно дрожит от злости. — Непохоже на вас, Тедеско. Фамилию соперника он едва ли не выплёвывает сквозь зубы. Гоффредо стоит определенных усилий не обернуться. Вместо этого он скользит пальцем по корешкам книг — с возрастом зрение в сумерках стало совсем паршивым. — Renunciar a un juego no es una derrota*, — в пространство говорит Гоффредо. — То есть, вы отказываетесь? — констатирует Беллини, очевидно, поняв только первое слово. Гоффредо хмыкает, не отвечая и, найдя наконец словарь, вытаскивает его с полки. Только после этого он полуоборачивается к собеседнику. Беллини все так же сидит в кресле, пытаясь казаться расслабленным, но даже издали заметно, как напряжена вся его худощавая фигура: вскинутая голова, приподнятые острые плечи, руки, вцепившиеся в книгу, скрещенные ноги. Его черные глаза сверлят Гоффредо, и в кои-то веки он радуется упавшей остроте своего зрения, из-за которой не может в полной мере ощутить на своей шкуре силу чужого взгляда. — По правилам классического дуэльного кодекса оружие и-или поле боя должен выбирать тот, кого вызвали на дуэль. То есть я, — Гоффредо жестом указывает в свою сторону. — А вы, Беллини, пытаетесь навязать мне свою площадку для сражения. Альдо давится воздухом и сухо кашляет. — Что вы вообще такое несёте, Тедеско? — наконец выдавливает он. — Какая дуэль, какое поле боя? Мне казалось, я предельно ясно обозначил свою цель. — Цель? — Гоффредо хмыкает. — Вчера вы сказали, что это приказ… ах нет, mea culpa, просьба Его Святейшества. Сегодня это уже ваша личная цель. Боюсь представить, как вы скажете завтра. — До завтра ещё надо дожить, — черные, слишком яркие на побледневшее лице Альдо брови сходятся к переносице. — Вы мне угрожаете? — смеётся Гоффредо — смеётся почти зло, демонстрируя оскал. — Ну вот, а ещё отрицаете, что вызываете меня на дуэль. — Вы несёте чушь, Тедеско, — не сдержавшись, Беллини отбрасывает книгу из своих рук, и та с громким хлопком падает на стол, аккурат возле шахматной доски. — Я искренне — слышите вы, искренне пытаюсь прекратить наше с вами глупое противостояние, которое вы зачем-то начали, но это решительно невозможно, ведь такого невыносимого упрямца и самодура как вы… — Я не собираюсь слушать ваши оскорбления, — отмахивается Гоффредо, делая шаг в сторону выхода. — Это глупое, как вы выразились, противостояние, начал вовсе не я, а вы, Беллини, и если бы вы хотели его прекратить, вам всего-то надо было… — Я? Я начал? — Беллини вскакивает с кресла, его лицо перекошено; Гоффредо даже кажется на мгновение, что Альдо вот-вот кинется на него с кулаками. — Да вы… Да как вы смеете!.. — Доброй ночи, Беллини, — продолжать разговор в таком ключе Гоффредо как будто бы даже и хочется — смотреть, как от его слов Альдо теряет самообладание и превращается в сгусток чистой ярости увлекательно, — но его разумная часть понимает, что это неправильно. Не по-христиански. В конце концов, он же не садист, чтобы так экспериментировать… Поэтому Гоффредо отворачивается и направляется было к двери, но рычание Беллини останавливает его на середине шага. — А ну стойте! — Довольно, Беллини. Остыньте и успокойтесь. Гоффредо делает ещё один шаг к выходу, когда его током прошивает чувство, что позади него остался дикий зверь, только и ждущий момента, чтобы напасть. Что-то почти забытое, ещё из детства, когда нужно обладать животными инстинктами, чтобы выжить в семье с одиннадцатью братьями-погодками. Не оборачиваясь, Гоффредо делает резкий шаг в сторону, к креслу, где до того сидел Якопо, и лишь тогда смотрит назад — чтобы в последний момент перехватить руку Беллини. Его тонкое запястье вновь оказывается в хватке Гоффредо и, чуть сжав пальцы, тот слышит едва ощутимое шуршание ткани рукавов сутаны и рубашки. Они снова стоят в шаге друг от друга, и ноздрей Гоффредо опять достигает чужой аромат — дымный и сладковатый. — Стойте, — рычащим полушепотом говорит Беллини, не сводя глаз с Гоффредо. А потом выбрасывает свободную руку вперёд и в ответном жесте ловит и крепко стискивает свисающую вдоль тела руку Тедеско, при этом едва уловимо скользнув кончиками пальцев по его бедру. И от этого неуловимого жеста, которое даже сам Беллини едва ли заметил, все тело Гоффредо будто прошивает крохотной молнией. — Отпустите немедленно, — резко выдыхает Тедеско. Но Беллини в ответ лишь крепче стискивает пальцы, точно цепляется за спасательный круг, за последнюю соломинку. Его глаза горят, а щеки кажутся темными от прилившей крови. Гоффредо дёргает руку к себе, вновь пытаясь освободиться из хватки. — Я сказал, отпустите, — уже почти рычит он. Беллини в ответ делает резкий шаг вперёд и плечом толкает Гоффредо в грудь. Не ожидавший такого, Тедеско отшатывается, теряет равновесие и падает спиной вперёд. Старое кресло ловит его в свои объятия, подняв в воздух тучу пыли и невыносимо заскрипев всеми своими пружинами. Во время падения Гоффредо машинально выпускает руку Беллини, а вот тот пользуется моментом, чтобы перехватить второе запястье Тедеско и прижать их оба к спинке кресла над его головой. И, пока Гоффредо успевает хоть что-то сообразить, Беллини упирает колено в сиденье кресла — аккурат между раздвинутых ног дезориентированного соперника. — Отпустите меня, — почти удивлённо говорит Гоффредо. Конечно, он всякого ожидал, даже того, что Беллини, доведенный до белого каления, накинется на него с кулаками — но точно никак не этого. Он пробует освободить руки, и это почти удается, но колено Беллини вдруг ползет вверх, почти упираясь Гоффредо в пах. Тедеско замирает. — Вы с ума сошли, — полушепотом говорит Гоффредо, глядя на Беллини снизу вверх. Якопо не потушил свет, и желтоватое сияние неровными бликами ложится на покрасневшее, блестящее от пота лицо Беллини. Оно все ещё сохраняет хищное выражение, но глаза за стеклами очков смотрят как-то странно. Как-то неправильно. Как-то так, будто бы на самом деле целью Беллини было вовсе не примирение и даже не игра в шахматы — а вот такое развитие событий, где он нависает над сидящим в кресле Тедеско, и его колено… — Но с вами же решительно невозможно разговаривать, — тем же полушепотом хрипло отвечает Беллини. — Так не разговаривайте, черт бы вас побрал, — Тедеско почти выплёвывает эти слова. Чужие руки на запястьях, жар чужого тела в непосредственной близости, этот трижды проклятый запах и тысячу раз проклятое колено, которое остановилось ровно в сантиметре… Беллини наклоняется, и Гоффредо отчётливо видит узкую вздымающуюся грудь под натянувшейся тканью сутаны. Горячее дыхание слегка шевелит волосы над ухом Тедеско. — Предлагаете перейти от слов к действиям? — Предлагаю, — Гоффредо прикусывает язык, чтобы боль вернула его в реальность. — Предлагаю вам отправиться к черту. — А разве я уже не с ним? — слова Беллини настолько тихие, что их едва можно разобрать. Гоффредо делает ещё одну попытку освободиться, но лишь слегка съезжает в кресле вниз. Твердое колено Беллини чуть вздрагивает, и низ живота Тедеско скручивает сладкой судорогой. Он резко выдыхает — и этот короткий звук в тишине библиотеки звучит так непристойно, что щеки мгновенно окатывает волной невыносимого жара. И тогда Гоффредо делает единственное, что приходит ему на ум в такой ситуации. Выгнувшись и чуть отвернув голову в сторону, он ловит полуоткрытые губы Беллини своими и вовлекает его в поцелуй. Почти моментально Гоффредо чувствует, как ослабла хватка чужих рук на его запястьях, но отчего-то медлит, продолжая поцелуй, лаская и покусывая тонкие горячие губы, скользя языком по языку и зубам, и сердце в груди колотится все быстрее, и лишь когда ушей Гоффредо достигает чужой короткий стон — он лёгкой вибрацией отражается во рту, щекоча чувствительное верхнее нёбо, — Тедеско обхватывает Беллини за пояс и, резко поднявшись, толкает оппонента в кресло, где только что сидел сам. Растерянный, потерявший ориентацию в пространстве Беллини, полулежащий в кресле, выглядит восхитительно. Тедеско почти хочется продолжить это безумие, почти хочется поцеловать его снова, дважды, трижды, заставить раздеться, заставить выстанывать его имя на пике страсти и… Гоффредо с силой проводит рукой по лицу и заставляет себя усмехнуться, перехватив почти испуганный взгляд Беллини: — Я, конечно, не гроссмейстер, но, кажется, в шахматы играют не так. — Тедеско… — голос Беллини хриплый, насколько это возможно. — Это последний раз, когда я терплю ваши намеки, — продолжает Гоффредо, и ему даже хватает самообладания, чтобы подобрать с пола упавший словарь. — В следующий раз говорите прямо, чего вы от меня хотите. — В следующий… раз? — тупо повторяет Беллини, явно не осознавая смысл сказанного. — Доброй ночи, — Гоффредо отворачивается и выходит из библиотеки. Стоит ли говорить, что, вернувшись в комнату и найдя слово, из-за которого он и решился пойти в библиотеку, Гоффредо вдруг понимает, что слово ему давно известно. И долго-долго смеётся. * Отказ от игры — это не поражение (исп.)

E poi d'un tratto t`arrendi, sorridi, mi sentu

Ed io non ci speravo piu.

(А после ты вдруг сдаешься, улыбаешься, слушаешь меня,

А я больше на это и не надеялся.)

Следующим вечером Гоффредо у входа в столовую ловит под локоть Якопо и тянет к дальнему столику, где маленькой заговорщицкой кучкой обосновались все (или почти все) свежеиспеченные архиепископы-итальянцы. Даже Беллини сидит там же, пусть и с самого края стола и с очень напряжённым лицом. — И что это за собрание, мой дорогой? — Гоффредо позволяет усадить себя за стол и, прищурившись, смотрит на Якопо. Тот будто бы намеренно избегает взгляда Тедеско, но уголки его губ кривятся в добродушной улыбке. — Я просто подумал, что за те несколько дней, что мы здесь живём, мы ещё ни разу собрались вот так. Как соотечественники. По-домашнему. — Должен заметить, что Его Святейшество не одобряет сепарации священников по национальному признаку, — подаёт голос Беллини, глядя вниз, на свои скрещенные на груди руки. Якопо стискивает локоть Гоффредо за секунду до того, как тот открывает рот, чтобы ответить Альдо. Стискивает сильно, так, что Тедеско едва удерживается от болезненного шипения. В ответ на яростный взгляд Якопо лишь робко улыбается. — Просто небольшая дружеская посиделка, что в этом страшного, — подает голос Стефано — генуэзец, насколько помнит Тедеско. — Мы же не собираемся обсуждать ничего такого… правда ведь? Под внимательным взглядом Стефано остальные присутствующие отрицательно качают головами. Гоффредо косится на стол, на котором усилиями бесшумных вездесущих служек уже успела появиться еда. Сегодня кухня "радует" такими шедеврами, как пустой овощной суп, рис с переваренной морковкой и полусырым луком и нарезанный щедрыми ломтями, но выглядящий совершенно непривлекательно серый хлеб. Ещё каждому полагается по крохотному кусочку вареной рыбы. За последнее, видимо, стоит благодарить с особым рвением. Недоваренный лук пахнет остро и неприятно. Подперев голову рукой, Гоффредо один за одним вытаскивает кусочки лука из риса вилкой и откладывает на край тарелки, краем уха лениво прислушиваясь к разговорам соседей по столу. К несчастью, разговоры невыносимо скучны, а у Тедеско нет ни желания, ни сил к ним присоединяться. Ну, не говорить же о мелком дожде и тумане за окном. Беллини, кажется, тоже скучает. Даже не пытаясь делать вид, что ест, он отрывает от ломтя хлеба в своей руке маленькие кусочки, сминает их в шарики и бросает на тарелку. — …нет, двадцать лет назад я был далеко, в Праге, — долетает до Гоффредо обрывок чьей-то фразы. — А вы, Якопо? — А я был здесь, в Ватикане, — не сдерживая гордости в голосе, пусть и тщательно скрываемой, мгновенно отзывается тот. И вдруг несильно толкает Тедеско локтем. — Как и Гоффредо. И Альдо. При звуке своего имени Беллини вздрагивает и вскидывается. Их с Гоффредо взгляды на мгновение пересекаются — и они оба одновременно, резко отводят глаза, точно преступники, уличенные на месте преступления. — Кто старое помянет, тому глаз вон, — вяло комментирует Тедеско. — Как? — удивляется Якопо. — Гоффредо, неужели вы были не впечатлены, впервые оказавшись в самом сердце нашей Церкви? Неужели не испытали благоговейного трепета, когда вас и остальных немногочисленных семинаристов удостоили чести побеседовать с самим Папой? — О, — Гоффредо оглядывается и подбирается, замечая, что на него устремлены взгляды всех сидящих за столом. Настроения ораторствовать нет совершенно, но многолетняя привычка держать маску не позволяет молча продолжать отсиживаться в углу. Он проводит свободной рукой по волосам, заодно будто бы невзначай поправляя пилеолус, растягивает губы в улыбке, расправляет плечи. — Безусловно, все это было. Очень, очень волнительный опыт. Аудиенция у Его Святейшества, первое посещение Ватикана… Впрочем… Гоффредо делает короткую паузу и, убедившись, что внимание сидящих все ещё обращено к нему, улыбается чуть шире и кивает на стол. — Впрочем, что тогда, что сейчас местная пища способствует разве что умерщвлению плоти, но никак не насыщению. За столом раздаются сдержанные смешки — видимо, не один Тедеско устал от ватиканской полусырой-полупереванной кухни. И неужели так сложно рассчитать количество соли?.. — Давите на больное, Гоффредо, — откликается какой-то худощавый архиепископ с противоположного Беллини краю стола. Если Тедеско правильно помнит, его зовут Чезаре. — За эти пять дней я — верите, нет — ни кусочка в рот не взял. На что ни гляну — никакого аппетита. — Какая грустная история, мой дорогой, — с почти непритворным участием отзывается Тедеско. — Могу лишь помолиться за вас. Впрочем, если ваша сила самоубеждения велика, пожалуй, есть один способ. — И какой же? — Чезаре с интересом подаётся вперёд, едва не укладываясь грудью на свою же тарелку. — Способ, который использовал мой земляк, один венецианский священник, когда его слуга вместо рыбы в пятницу принес ему кур. Гоффредо не нужно оглядываться — он и так знает, что все взгляды прикованы к нему. По крайней мере, взгляды всех сидящих за этим столом. И он смеет предполагать, что и взгляд… — Слуга был уверен, что его господин велит сохранить кур до воскресенья, а сам обойдется хлебом и овощами. Однако священник приказал ему подать кур к обеду. На удивление слуги он сказал: "Я съем этих кур, превратив их в рыбу". Тогда слуга удивился ещё больше. На это его хозяин заявил: "Разве ты не знаешь, что я священник? Как думаешь, что труднее: сделать из хлеба тело Господне… Гоффредо пододвигает к себе тарелку и, прикрыв глаза, сотворяет над ней крестное знамение. — …или из курицы рыбу?" Так что попробуй помолиться, отец Чезаре, — открыв глаза, Гоффредо устремляет взгляд на худощавого архиепископа, чье лицо, обращённое к Тедеско, горит почти мальчишеским весельем. — Может, в следующий раз рис на твоей тарелке превратится в Маргариту. Точно получив отмашку, собравшиеся за столом хохочут. Гоффредо все же не сдерживается и краем глаза косится на Беллини. Тот тоже смеётся, пусть тихо, почти беззвучно, но совершенно искренне, так, что краснеет шея, а в уголках глаз появляются крохотные слезинки, особенно заметные на фоне угольно-черных пушистых ресниц. Якопо вновь толкает Гоффредо локтем, на сей раз случайно, и тот, вздрогнув, резко отворачивается от Альдо, чувствуя в груди какую-то странную, но неимоверно приятную теплоту. Шутка сомнительная, особенно в обществе священников, старая как сама Венеция, и Гоффредо почти не сомневался, что Беллини, всегда с пиететом относящийся ко всему, что связано с Церковью, не только не посмеётся, но, скорее всего, и вовсе оскорбится. Однако сейчас он рад, пусть даже ценой того, что его предположения не оправдались. Его предположения по поводу Беллини, который заявлял, что он против всего того, за что выступает Тедеско. …значит ли это, что данное высказывание — не такая уж истина?.. Впрочем, спросить это у самого Беллини не получается — тот в какой-то момент молча исчезает из-за стола. С его уходом Гоффредо окончательно теряет желание шутить и ораторствовать, поэтому коротко прощается, вызвав тем самым сдержанный гул недовольства, и уходит из столовой. На пороге его догоняет Якопо и вновь берет под локоть. И, пока Тедеско не успел возразить, говорит: — Могу поделиться сигаретами. Гоффредо сдержанно вздыхает, и они вдвоем выходят на улицу. Заняв ту же лавочку у неработающего фонтана, где Гоффредо предавался невеселым размышлениям в свой первый день пребывания в Ватикане, Тедеско забирает у Якопо любезно протянутую пачку и, вытащив одну сигарету, прячет пачку в карман. Якопо реагирует на это с философским равнодушием, выдыхая серый дым в почерневшее небо и не сводя с Тедеско взгляда своих водянисто-голубых глаз. — Ты хотел о чем-то поговорить? — первым нарушает молчание Гоффредо. — Возможно, — Якопо пожимает плечами. — Но и помолчать тоже неплохо. Тедеско копирует его жест, и две струйки дыма устремляются вверх. Когда сигарета почти кончатся, Якопо говорит, не глядя на Гоффредо: — Кажется, первый раз за год я видел Альдо таким… расслабленным. А я ведь почти десять месяцев служил с ним в Милане бок о бок. Тедеско резко косится на товарища, но тот все так же продолжает таращиться на дым, улетающий к низким облакам. — На самом деле он очень добрый. Добрее всех нас. И очень несчастный. Но зачем-то строит из себя стойкого оловянного солдатика. Якопо делает последнюю затяжку и щелчком отбрасывает окурок в сторону урны. — Особенно в твоём присутствии. По какой-то неведомой мне причине. — Якопо… Не сразу найдя, что сказать, Тедеско поджимает губы, а затем вхолостую выдыхает остатки дыма себе под ноги. — Удачи. И будь осторожен. Гоффредо так и не находит слов. Он провожает глазами высокую черную фигуру, перепоясанную пурпурным кушаком, а когда та скрывается в вечерних сумерках, отбрасывает сигарету прочь, поднимается со скамейки и устремляется в сторону гостевого дома. В комнату, которую занимают Альдо Беллини и Гоффредо Тедеско. Господи помоги всем им.

L`amore e solo una questione chimica

Un espediente dell`evoluzione

Un compromisso fra il dovere e la passione.

(Любовь — это просто химия,

Трюк эволюции,

Компромисс между долгом и страстью.)

Гоффредо одновременно надеется застать Беллини в комнате и опасается этого. Медленно, точно вор, приоткрывая дверь и заглядывая в проем, он чувствует себя одновременно глупо и напряженно. Медлит несколько секунд на пороге, и лишь затем осознает, что в комнате никого нет. Громко выдохнув, точно стремясь оставить все треволнения минувших дней в неосвещенном коридоре, Гоффредо делает шаг за порог и закрывает за собой дверь. В темноте, озаряемая лишь неверным уличным фонарем, свет которого едва пробивается из-за неплотно прикрытой занавески, комната кажется совсем другой, не такой, как днем или утром. Почти не способный ориентироваться в полумраке, Гоффредо сперва налетает локтем на комод, затем, отшатнувшись, чуть не падает навзничь, споткнувшись о неплотно прилегающие друг к другу доски на полу, издавшие при этом мерзкий скрип, и, лишь поймав столбик кровати, восстанавливает почти утраченное равновесие. Не выпуская столбика, снимает свободной рукой очки и трет тыльной стороной ладони уставшую переносицу. Однако темнота не только дезориентирует, сколько пробуждает другие чувства. Обостряет слух. Осязание. Обоняние. Гоффредо вдруг понимает, что столбик кровати, который судорожно сжимают его пальцы — совсем не гладкий, а шершавый, едва ли обработанный даже механически. Он слышит доносящиеся с улицы шум ветра, чьи-то невнятные, очень тихие голоса и как будто бы даже бой далекого колокола. А еще Гоффредо — кажется, впервые за все время своего пребывания — чувствует ароматы, витающие в комнате. Пыль, нафталин, ладан. Старое дерево. Табак, ваниль и слива — ноты его собственных духов, Тобакко от Франка Бокле. И другие парфюмерные ноты, более тонкие и острые, более холодные — судя по всему, от одеколона Беллини. Тедеско не уверен, но ему кажется, что раньше Альдо использовал какой-то другой парфюм. Он, правда, не особо принюхивался, а в ту единственную ночь, когда это вдруг стало важно, Беллини пах его, Гоффредо, духами, и Тедеско уже думает было о том, чтобы спросить об этом у самого соседа по комнате, когда тот вернется, но обрывает свои же мысли и снова шумно выдыхает. Спросить у Беллини, какими духами тот пользовался, когда они встретились впервые. Даже звучит абсурдно. Они никогда не были (и никогда не будут) на том уровне взаимоотношений, когда возможно задавать подобные вопросы. И почему это вообще стало иметь хоть какое-то значение?.. Гоффредо надевает очки обратно, отталкивается от столбика кровати, едва не засадив в палец занозу, и наощупь идет к ванной комнате. Долго водит рукой по стене в поисках выключателя, а когда находит и щелкает, несколько секунд пребывает в уверенности, что электричество отключили. И лишь когда лампочка над раковиной неохотно разгорается тускло-желтым светом, Гоффредо вспоминает эту особенность ее работы. И утомленно прикрывает глаза, заставляя себя пару секунд постоять на месте и пережить приступ беспредметной злости — не то на самого себя, не то на Беллини, не то на Папу и весь Ватикан в целом. Душ он принимает быстро, по старой, идущей еще с детства привычке, когда на двенадцать отпрысков родители выделяли час для водных процедур, и не приведи Господь хоть кому-то было выйти из ванной с грязной шеей или ушами. Зато после, переодевшись в пижаму, долго чистит зубы, глядя в зеркало. Стекло покрыто густым паром, очки Гоффредо покоятся на полочке, и самого себя он видит темным, безликим силуэтом. Один из тысячи священников. Один из семи миллиардов простых, грешных, порочных людей. Один из сотен миллионов душ, родившихся, умерших, готовых к земному воплощению и вращающихся в вечном круговороте сансары в ожидании Страшного Суда. Гоффредо ухмыляется и сплевывает мятную пену. Сансары, вот еще. Никакой сансары нет, как и нет и трехсот тысяч индийских божеств, как нет буддийских ками, как нет мусульманского Аллаха, как нет и… Он закрывает глаза, переживая очередной приступ злости, и всей тяжестью опирается на раковину, отчего хлипкая конструкция жалобно скрипит. Гоффредо невыносимо хочется ударить самого себя, но он лишь тщательно прополаскивает рот ржавой водой, вытирает лицо и водружает очки обратно на нос. Чужой желтоватый флакончик духов, стоящий на другой полке над раковиной, неожиданно и резко концентрирует на себе внимание Гоффредо. Не иначе как потому, что он не так давно размышлял о духах Беллини. И вот они, стоят, почти не бросаясь в глаза, почти сливаясь с песочного цвета стеной. Гоффредо аккуратно берет флакончик в руки. Шанель, Париж, — гласит крупная надпись посередине белой этикетки. Сикомор, — написано выше и чуть мельче. На обратной стороне никакой информации нет, и Гоффредо снимает крышку. Уже знакомые альдегидно-шипровые запахи вырываются на свободу. Тедеско крутит маленькую крышку в пальцах, подносит к носу. Теперь получается лучше различить ноты: сандал, табак, фиалка. Какие-то специи. И что-то холодное, не то хвойное, не то можжевеловое… Короткая струя вылетает из распылителя и мелкодисперсной пылью оседает на бороде и усах Гоффредо. Он машинально облизывает губы — и морщится от неприятной горечи. Коротко вздыхает — а потом коротко и резко, но совершенно невесело смеется. Когда спустя полчаса в комнату входит Беллини, Гоффредо даже не поднимает глаз от "Filis" в своих руках. Ему даже не нужно притворяться, эклога действительно интересная и захватывает внимание. Он уже успел устроиться на своей кровати под неярким светом бра, и отрывается от текста, лишь когда Беллини, ни слова не говоря, проходит в ванную и хлопает дверью за своей спиной. В отличие от Гоффредо, Альдо плещется добрых полчаса. Выходит распаренный, как после сауны, молча проходит к своей кровати и ложится, заворачиваясь в одеяло, как в кокон. Гоффредо несколько секунд созерцает его, затем загибает угол страницы, откладывает книгу и очки на прикроватный столик и гасит свет. Его посещает иррациональное желание пожелать соседу по комнате доброй ночи, но Тедеско с успехом его преодолевает и отворачивается к стенке, хотя не чувствует даже отдаленной сонливости. Долгая минута проходит в полной тишине. Гоффредо ловит себя на том, что зачем-то затаил дыхание и старается не шевелиться — а потом ему вдруг приходит на ум, что Беллини как будто бы делает то же самое. Вновь появляется желание заговорить. Спросить — неважно о чем, да хотя бы о тех же духах. Пожелать спокойного сна. Сказать: "Эй, зачем ты притворяешься стойким оловянным солдатиком, мне это не нужно?" Но Тедеско прикусывает язык и молчит, замерев в неудобной позе и чувствуя, как неизбежно затекает рука, засунутая под подушку. И в установившейся мертвой тишине, в которой даже обострившийся слух не способен уловить ничего, кроме шума ветра с улицы, шепот Беллини звучит особенно громко и отчетливо. — Тедеско, — говорит Альдо глухим голосом, — я могу задать вам вопрос? — Да, — раздается почти мгновенный ответ. И только спустя секунду Тедеско осознает, что это слово произнесли его собственные губы.

Non c'è più niente di capire

Non c'è più niente da chiarire

Spengo la luce, restiamo il silenzio

Ti sfioro e tu…

(И нечего больше понимать,

И нечего больше выяснять.

Я выключаю свет, и мы остаемся в тишине.

Касаюсь тебя, и ты…)

Отсутствие света делает мир немного фантастическим. Немного нездешним. И эти ночные часы — еще не сон, но уже и не вполне бодрствование, даже если голова покоится на подушке, а тело кутается в одеяло. Беллини медлит, и Гоффредо на несколько долгих секунд кажется, что ему почудилось, будто сосед по комнате задавал какой-то вопрос. Но затем Беллини длинно выдыхает и едва разборчиво бормочет: — Я очень сильно вас ударил? Гоффредо приходится потратить изрядное время, чтобы понять, о чем говорит Альдо. Наконец соображает, что тот, видимо, имел в виду случай в библиотеке, когда Беллини толкнул его плечом в грудь. Тедеско машинально прижимает ладонь к области сердца, но ничего особенного не чувствует. — Нет, — отвечает он наконец и добавляет прежде, чем успевает обдумать свои слова. — Но лучше бы, чтобы вы такого больше не повторяли. — Конечно, — моментально откликается Беллини. — Приношу свои извинения. В комнате вновь воцаряется мертвая тишина. Гоффредо вдруг ловит себя на том, что слегка досадует на самого себя — мог бы придумать фразу и получше, чтобы не обрывать разговор. Осмыслив это, досадует на себя еще сильнее. С каких пор ему хочется продолжать разговор с Беллини? — Я… — внезапно снова подает голос Альдо. Но обрывает себя на полуслове, кашляет и, судя по звукам, прячется под одеяло с головой. — Впрочем, нет, ничего. Гоффредо дает себе несколько мгновений на обдумывание ответа. — Если хотите говорить, я слушаю. — Нет, я просто… — тут же реагирует Беллини, затем опять прерывается. — Ерунда. На этот раз Тедеско обдумывает свои слова еще тщательнее. — Не такая и ерунда, если вы второй раз пытаетесь о ней заговорить. — Это просто из-за вас… Когда Беллини не заканчивает предложение в третий раз, терпение Гоффредо иссякает. Он рывком переворачивается набок, приподнимается на локте и, глядя в сторону кровати Альдо, бросает чуть резче, чем сам бы хотел: — Если вы думаете, что после такого вам удастся отмолчаться, то вы сильно заблуждаетесь. Из-за меня — что? Что я сделал такого на сей раз, что вызвало очередное ваше осуждение? — Я ничего такого… — Вы будете отрицать, что по какой-то неведомой причине видите во мне врага? Со стороны кровати Беллини слышится шорох — тот принимает другую позу и, судя по тому, что теперь голос Альдо звучит звонче, он наконец-то решился высунуть нос из-под одеяла. — Но ведь вы сами начали это, — почти виновато говорит Беллини. — Да что за чушь вы несете? — Тедеско приподнимается на локте выше, чувствуя, как неприятно напряглась шея и плечо. — Что я начал? — Вы не помните? — Альдо как будто бы тоже садится на кровати. — Здесь, в этой комнате, на этой кровати, вы сказали, что я вам не соперник. "Мой соперник должен быть стоек, — сказали вы. — Непоколебим". От растерянности Тедеско на какое-то время забывает даже о затекшей руке. — Но это же просто глупые слова, — наконец выдавливает он. — Просто слова, сказанные, чтобы успокоить вас. Бессмысленное сотрясание воздуха. — Вот как, — выдержав невыносимо долгую паузу, роняет Беллини. И затихает. Гоффредо ложится было, но ему настолько не нравится то, на чем оборвался разговор, что он сперва садится на кровати, откинув одеяло, а после и вовсе подходит к Беллини. И, помедлив, усаживается на край постели соседа. — Вы что… — давится воздухом Альдо, змеей взвиваясь вверх и отползая к стене. — Если вас снова надо успокоить, так и скажите, — Гоффредо добавляет в свой голос ровно столько шутливости, чтобы было совершенно не понять, говорит он всерьез или смеется. — Меня не надо… — сегодня красноречие Беллини явно его покинуло. — Вы невыносимы, Тедеско! — Неужели? — притворно обижается Гоффредо. — А не вы ли сами днем ранее сами настойчиво предлагали нам поискать общий язык? Очень, очень настойчиво предлагали, — и он добавляет прежде, чем Беллини успевает ответить. — И даже не думайте снова оправдываться просьбой Папы. — Я и не собирался, — вяло ответствует Альдо, судя по голосу, именно это и хотевший сказать в свою защиту. — Но вы же соглашались. Были не против. За этой странной фразой как будто скрывается нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Гоффредо несколько секунд пытается осмыслить услышанное, но в итоге просто фыркает: — Я ни разу не говорил, что я за. — И тем не менее вы все еще продолжаете разговор. Сидите на моей кровати. И… — матрас под Беллини слегка скрипит, когда тот пододвигается ближе к Тедеско. — Вы пользовались моими духами? — Просто было интересно, — неловко кашляет Гоффредо. — Вы пользовались моими духами, — будто не услышав, повторяет Альдо, и его матрас снова слегка скрипит. А после Гоффредо вздрагивает, когда чужая прохладная ладонь ложится на его грудь. — Вы это специально сделали? Гоффредо не отвечает, лихорадочно думая над своими дальнейшими действиями. Оттолкнуть руку Беллини и вернуться на свою кровать? Обратить все в шутку? Честно рассказать, что так вышло случайно, хотя интерес к соседу по комнате и его духам вдруг стал почему-то играть немаловажную роль? Он уже было открывает рот — шутка в данной ситуации кажется самым безболезненным для обоих выходом, хотя, как назло, на ум ничего забавного не приходит, но рука Альдо вдруг сжимается в кулак, комкая ткань рубашки Тедеско, а следом и вторая рука Беллини вцепляется в легкий хлопок, да так сильно, что тот едва слышно трещит. — Специально? — срывающимся голосом говорит Альдо. Как и тогда, в библиотеке, в голову Гоффредо вдруг приходит очень странное, но как будто бы очень правильное решение. — Да, — тихо отвечает он. В следующую секунду, как и много лет назад, Беллини прижимается губами к губам Гоффредо в требовательном поцелуе. Тедеско принимает происходящее с поистине христианским смирением, оставляя за скобками свое наслаждение в моменте. Он послушно отвечает на поцелуй, прикрывая глаза, вслепую проводит рукой по телу Беллини — кажется, его ладонь совершает путешествие от плеча к шее, — и почти уже готовится разомкнуть губы, как внезапно обнаруживает себя лежащим на спине, прижатым к кровати руками Альдо. — Ты же не думаешь, что все закончится так же быстро, как и двадцать лет назад? — шепот Беллини пускает по позвоночнику Гоффредо волну мурашек. — А когда это мы успели перейти на ты? — вместо ответа спрашивает он. — Тогда же, когда нашли общий язык, — отвечает Альдо и снова его целует. Тедеско пробует было приподняться, но руки Беллини не сдвигаются ни на сантиметр, а после Альдо и вовсе садится ему бедра, фиксируя все тело. Гоффредо реагирует на это недовольным мычанием в поцелуй, и когда Беллини с явной неохотой отрывается от его губ, говорит, слегка запыхавшись от нехватки воздуха: — Я все еще не говорил, что я за. — Ты сказал "да", громко и отчетливо. И сделаешь это снова. Альдо ложится Тедеско на грудь и ведет руками вверх — по плечам, по рукам, будто прослеживая рисунок вен, по предплечьям, запястьям, наконец, по ладоням, — под конец переплетая пальцы с пальцами. Наклоняется ниже, к самому уху Тедеско, и на грани слышимости шепчет: — Ты слишком напряжен. Сплошной… комок нервов. — Ты… снова повторяешь мои слова? — неверяще спрашивает Тедеско. — Тебе надо учиться расслабляться, — слова Беллини как будто бы проникают прямо в мозг, пуская по телу Гоффредо крохотные разряды. Пальцы в хватке чужих пальцев, грудь прижата к чужой груди, собственное пробудившееся и настойчиво напоминающее о себе сладкими спазмами в низу живота возбуждение чувствует чужое возбуждение, гораздо более твердое и напряженное, требовательно прижимающееся, рвущееся в бой. У Тедеско кружится голова — от полузабытых, слишком ярких телесных ощущений, от сокрушительной близости другого человека — физической и душевной, — от сандалово-табачного, с нотками специй и можжевельника запаха, от этого сладкого шепота, который толкает все дальше и дальше за грань. И видит Господь, Тедеско до искр в глазах хочется эту грань переступить. Но он бросает на сражение с самим собой последние силы и медлит. Медлит до последнего нерва, до последнего обрывка дыхания, медлит вплоть до того, как Беллини почти на грани слышимости не шепчет даже — выстанывает в ухо Тедеско его имя. — Гоффредо… По всему телу Тедеско проходит мучительно-сладкая судорога, и он вскрикивает в тишину погруженной в ночь комнаты, для Беллини, для себя и для всего мира, от глубин Преисподней до Господнего престола — на сей раз со всей искренностью, которая только у него есть: — Да! А после вытягивает шею, находит лицо Альдо, его губы и впивается в них долгим, голодным, капитулирующим поцелуем.

Mi fai bene anche se dici di no,

Di te, dei tuoi silenzi e anche de tuoi giorni stanchi…

(Мне с тобой хорошо, хоть ты и отрицаешь.

В тебе, в твоем молчании и даже в твоей уставшей жизни…)