Эхо потери

Боль, тупая и пульсирующая, сдавила виски железными тисками. Казалось, кто-то методично бьет кувалдой по затылку, каждый удар отдаваясь оглушительным звоном в голове. Мир вокруг расплывался, теряя четкость, превращаясь в калейдоскоп искаженных форм и цветов. Свет резал глаза, словно тысячи острых осколков, каждый звук - от тиканья часов до шелеста листьев за окном - проникал в мозг раскалёнными иглами. Тошнота подступала к горлу, тело прошибал озноб, несмотря на духоту в комнате. Хотелось лишь одного – забиться в темный угол, закрыть глаза и ждать, когда эта адская пытка закончится. Мир вокруг существовал лишь как пульсирующая боль, сконцентрированная в горле. Каждый вдох – пытка, каждый слабый стук сердца – отголосок далекого взрыва в разорванной плоти. Сознание юноши, вырванное из беспамятства, еще не успело осознать реальность, цепляясь за обрывки кошмара. Он не понимал, где находится, не чувствовал своего тела, кроме этой жгучей, всепоглощающей боли в шее. Единственным инстинктивным желанием было – отодвинуться, уйти от источника противного, резкого света. Собрав остатки сил, которые, казалось, жили лишь в этом единственном порыве, он попытался пошевелиться. Движение отозвалось новой волной боли, острой, пронзительной, словно лезвие, провернутое в ране. Тело, предательски слабое и непослушное, не смогло выполнить команду. Вместо этого мир вокруг качнулся, потемнел по краям, и юноша, потеряв опору, свалился с койки на жесткий, холодный пол. Удар об пол, который в обычном состоянии он бы даже не заметил, сейчас пронзил его насквозь, словно удар молнии. Сознание, не выдержав напряжения и боли, померкло, погружая его обратно в спасительную, хотя и полную кошмаров, темноту.

***

Ночной воздух, холодный и терпкий, грубо врезался в их разгоряченные лица. Двое детей, словно вырвавшиеся из клетки птицы, бежали по полю, залитому алым светом. Над ними, рассекая бездонную темноту, огненными штрихами падали звезды. Острые камни и сухая трава впивались в босые ноги, но дети только звонче смеялись, их переплетённые пальцы – маленький островок безопасности в огромном, пугающем мире, из которого они только что сбежали. Липкий, холодный кошмар остался позади, растворился в серебряной пыли звездного дождя. Настоящего, самого настоящего звездного дождя. Никогда прежде Тилл никогда бы не поверил, что Иван способен на такое. Самый послушный воспитанник, никогда не нарушавший ни единого правила – «бери с него пример!» – твердили ему. И сам Тилл верил, он видел, как Иван безукоризненно выполнял все приказы, словно дрессированная собачка. И вдруг… сбежать. Именно Иван предложил. Именно Тиллу. Юноша крепче сжал руку друга, жестом поддержки и одобрения. Метеоритный дождь был для них воплощением исполнения желаний, символом надежды на будущее, в котором не будет места кошмарам. Звездный ливень словно смывал страх и боль, очищая их души, оставляя место чувствам.

Вернее..Только одного из них

Но вдруг Тилл резко остановился, невидимая преграда вспыхнула в его сознании, и смех оборвался, сменившись придушенным всхлипом. Он замер, словно окаменев, глаза широко распахнулись, отражая не только падающие звезды. Страх, древний и иррациональный, сковал его движения. Выдернув руку, он попятился, не отрывая взгляда от фигуры друга, который почему-то не оборачивался. Но оставить её одну он не мог. Даже ценой собственной свободы. Не мог. Зажмурившись, Тилл бросился прочь. Бежал изо всех сил. Иван, окрыленный радостью освобождения от кошмара вместе с ним, не хотел признавать, что произошло. Его рука, еще мгновение назад крепко сжимавшая теплую ладошку друга, теперь пусто повисла в воздухе. Он обернулся и отчаянный, вымученный смешок замер на его губах. Вид убегающего Тилла мгновенно отрезвил его. Веселье сменилось тревогой, теплое чувство товарищества – холодком осознания и принятия. Он почувствовал, как радость отступает, уступая место смутной горечи. Парень предполагал, что так произойдет, но он до последнего не хотел верить. То, как он согласился, пошел с ним, не передумал у выхода, счастливо бежал с ним, крепко сжимал его руку, смеялся, смотрел на него.. Всё это заставляло верить, уступить место желанию, чувствам. Тогда разум отступил на второй план. Правда реальность ударила по нему с той же скоростью, с какой пришло мимолетное счастье. Он давно должен был понять, что не может всё быть так просто, так ярко, не может сказка быть правдой. Ивану хотелось подойти и снова взять его за руку, но что-то удерживало его. Он стоял, нерешительный и растерянный, между волшебством звездного неба и темной пропастью страха, поглотившего его друга. Казалось, будто метеориты рассекали не темную ткань неба, а резали точно по сердцу, оставляя нем глубокие раны и ожоги, что всегда будут отдаваться болью в груди, проходить весь путь с ними, одаривая каждого вниманием этой незабываемой ночи.

Звезды продолжали падать, но волшебство исчезло, оставив после себя лишь холодную пустоту и дрожь в маленьких телах.

***

Резкий всхлип разорвал тишину палаты. Неподвижное тело судорожно дëрнулось. Веки затрепетали, и из-под них выглянули мутные, полные ужаса глаза. Юноша, вырванный из объятий кошмара, жадно хватал воздух. В горле клокотало, пересохший язык царапал нёбо. Шея отозвалась острой, пульсирующей болью, напоминая о пуле. Воспоминания нахлынули мутной волной: звездное небо, смех, теплая рука Ивана… а потом – леденящий душу страх, одиночество, в котором он отчаянно возвращался, боль в ногах от острых камней, от которой больше не хотелось смеяться, резко похолодевший воздух. И свою руку, судорожно сжимающую собственную ладонь, точно ту, что когда-то держал он, в тщетной попытке согреться. Звезды, прежде казавшиеся волшебными, теперь напоминали лишь о той ночи. И этот холодный ужас, спустя годы, все еще сжимал его сердце. Только тихий стон сорвался с его губ – стон боли, страха и непонимания. Тилл почувствовал острую необходимость лучше осознать свое окружение. До этого момента комната, в которой он находится, существовала для него лишь как размытый фон для собственной боли и нахлынувших воспоминаний. Теперь же, словно просыпаясь от долгого сна, он захотел разглядеть детали, прикоснуться к реальности. Сначала он медленно, преодолевая слабость, повернул голову. Взгляд скользил по бледным стенам, цепляясь за мелкие трещинки на штукатурке, за неяркие отражения в полированной поверхности медицинских приборов. Пиканье аппаратуры, которое раньше казалось назойливым шумом, теперь воспринималось как ритм жизни, подтверждение того, что он все еще здесь, в мире живых. Затем он попытался пошевелить руками. Осторожно, боясь пробудить боль, он провел ладонью по прохладной простыне, почувствовал шероховатость одеяла. Эти ощущения, такие обыденные, сейчас казались ему невероятно важными, как якоря, удерживающие его в реальности. Наконец, собравшись с духом, он приподнял голову и осмотрел комнату уже более внимательно. Заметил маленький столик у кровати, на котором стоял стакан с водой и несколько флаконов с лекарствами. Увидел вазу с увядшими цветами на подоконнике и задёрнутые шторы, где смутно угадывались силуэты деревьев, но они казались такими далёкими, словно принадлежали другому миру. В этой палате, лишенной красок и эмоций, Тилл чувствовал себя еще более потерянным и одиноким. Внезапно тишину разорвал отдаленный звук шагов, приближающийся к палате. Каждый шаг отдавался в напряженном сознании Тилла словно удар гонга, пробуждая страх. Воспоминания о кошмаре – ослепляющий свет софитов, холодный взгляд этих монстров, смертельный приговор за проигрыш – нахлынули с новой силой, сжимая сердце ледяной рукой. Он зажмурился, пытаясь отгородиться от наступающей тьмы, тело инстинктивно сжалось, готовясь к удару. Дверь тихонько скрипнула, и в палату вошёл… свет. Не резкий, больничный свет, а мягкое, теплое сияние, которое Тилл потерял надежду когда-либо ещё увидеть. Он медленно открыл глаза, не веря тому, что видит. У окна, словно сотканная из солнечного света, стояла она. Та самая девушка, воспоминания о которой он так долго и бережно хранил в глубине своего сердца. Но что-то изменилось... Еë улыбка, такая же теплая и знакомая, уже не рассеивала мрак, словно первые лучи солнца после долгой зимы. Она не была одета в белый халат доктора, но ее присутствие здесь, в этой безжизненной палате, не являлось лучшим лекарством, которым могло бы быть раньше. И дело вовсе не в ней. Дело в нём. В ступоре от собственной реакции, Тилл похлопал глазами, нервно уставившись на Мизи. Что с ним, чёрт возьми, происходит? ーЯ так рада, что ты очнулся, Тилл ーотчего-то горько сказала она, а на её глазах выступили слезы. ー Д-да, я тоже.. ー начал он, но его голос слегка подрагивал, а горло отдавало сильной болью, ーТоже рад Неловкая улыбка одарила его лицо. Это было всё, на что он способен сейчас. Девушка отразила его же улыбку, и слегка помявшись на месте, будто сомневаясь, все же прильнула к нему. Она обнимала так, будто он - последнее, что у неё осталось. ー Я так боялась, что ты.. -ーслезы из её глаз полились ручьем, она еле могла говорить, глотая воздух кусками, буквально задыхаясь ー что ты не справишься.. Что ты умрешь, как и все остальные. Но главное, что ты жив — Жив… — повторил он глухо. Слово прозвучало чужим, неправильным. Мизи закусила губу, ее плечи задрожали. Она кивнула, не в силах произнести ни слова. — Где я? — спросил Тилл, голос звучал безжизненно. — В штабе, — прошептала Мизи, переплетая свои пальцы с его. — Тебя спасли. — Спасли… — слово прозвучало издевательски. — Одна организация… — Мизи прервала сама себя, словно не в силах продолжать. — Они помогают… помогали таким, как мы. Как… ты и Иван, остальные ребята. Они забрали меня после… моего раунда. Я… я уговаривала их спасти тебя. — Иван… — Тилл повторил имя, словно пытаясь удержаться за последнюю нить, связывающую его с ним. — Тебе… тебе нужно отдохнуть, — прошептала Мизи, ее голос дрожал. Тяжелая тишина снова наполнила комнату. Тилл смотрел на Мизи, видя в ее глазах отражение своей боли.