Прах моих родственников

Когда мама умерла, Эдварду было всего пять. Он сидел на полу, разрисовывая старую обёртку от сахара. Карандаш был обломан, пальцы испачканы. Комната пахла хлебом и травами — мама сушила шалфей у окна. Альфонс дремал на её коленях, а она тихо пела. Это было утро, когда всё ещё казалось живым. Потом голос оборвался. Он поднял глаза. Мама не шевелилась. Не моргала. Улыбка осталась на лице, но её руки безвольно соскользнули с колен. Альфонс проснулся от её падения. Он заплакал. Эд не сразу понял. Он ползком подобрался к её лицу, тронул пальцами холодную щеку. — Мам? Она не ответила. Он позвал снова. Сильнее. И снова. До крика. До хрипа. Пока его голос не сорвался, а в груди не стало жечь. Слёзы, как вода, хлынули наружу, и он закрыл лицо руками. Альфонс прижался к нему, не понимая, но ощущая: случилось что-то ужасное. Что-то такое, чего не исправить. Хоронили её в белом. Они стояли вдвоём, как маленькие теневые силуэты под серым небом. Соседи что-то говорили, кто-то плакал, кто-то шептал молитвы. Но Эдвард ничего не слышал. Только глухой стук в висках. И шёпот в голове: "Не должно быть так. Это ошибка." С этого дня он начал искать ответы. Он читал. Спрашивал. Воровал книги. Писал формулы на стенах сарая. Он не понимал всего — но знал главное: смерть можно обмануть. Алхимия — ключ. Она сильнее боли. Сильнее судьбы. Он хотел воскресить маму. Но чем больше он узнавал, тем сильнее рос ужас. Внутри формул, за линиями сигилл, между строчек — звучало предупреждение. Что-то запретное, тёмное, как зияющая пропасть, откуда нет дороги назад. Когда ему исполнилось девять, он сказал: — Мы не будем этого делать. Никогда. Альфонс молчал. Потом тихо спросил: — Почему? — Потому что это не работает, Ал. Это не наша сила. Это... это неправильно. — Но это же мама… — Обещай мне. Он смотрел в глаза брата. Долго. Пока тот не опустил взгляд и не кивнул. — Обещаю. Он не заметил, как брата стало мучить одиночество. Не заметил, как тот ночами смотрел в старую рамку с фотографией матери. Как подолгу стоял у окна, шепча формулы. Как потайком читал запрещённые главы, которые Эд прятал под половицей. А потом — однажды ночью — его не стало. Эдвард проснулся в темноте. Что-то было не так. Простыня рядом холодная. Подушка пустая. Сердце забилось. Он вскочил. В доме — тишина. Гулкая, как звонок перед катастрофой. Он знал, куда идти. В подвал. К алхимическому кругу. Он сорвался с места, босиком по лестнице, мимо чердачной пыли, мимо двери, что скрипела в такт его крику: — АЛЬФОНС!!! Он влетел внутрь — и пытался что-то увидеть пока свет падал глаза. В центре стоял Ал. В руке — нож. Кровь капала на пол, закрашивая линии. Он смотрел вверх. Эд только успел разглядеть его лицо — испуганное, но решительное. А потом — вспышка. И тишина. Когда свет исчез, от Альфонса не осталось ничего. Только тень в форме круга. И горсть пепла на полу. Эд не плакал. Он просто сел. И смотрел. Часы. Дни. Он не помнил, как выходил. Как ел. Как дышал. Его больше не было. В нём осталась пустота. Страшная, зияющая. Он хотел умереть. Но вместо этого к нему пришёл Он. Существо без имени. Голос без тела. Оно не спрашивало, хочет ли он сделку. Оно знало — он уже сломался. — Ты потерял брата. Ты нарушил клятву. Ты не остановил. Ты слаб. — Я знаю… — Ты хочешь забыть? — Нет. Я хочу помнить. Всегда. — Тогда живи вечно. В теле, которое не твоё. С душой, которую ты проклял. Эдвард стал гомункулом. Он не умер — но перестал быть человеком. Прошло сто лет. Двести. Тысяча. Люди забыли о нём. Он скитался, меняя имена. Он не ел, не спал, не уставал. Но каждую ночь ему снился Аль. Тот, кто обещал. Тот, кого он не уберёг. Он смотрел на детей, держащих матерей за руки, и отворачивался. Он видел лица, похожие на брата, — и уходил. Он строил дома и разрушал, создавал и стирал города, но нигде не находил забвения. Вечность — это не дар. Это приговор. И в каждом отражении — он видел не Эдварда. А чудовище с глазами того, кто выжил зря. Иногда он всё же оставался в городах. Под чужими именами, в рваной одежде, среди нищих и изгнанных. Дети подходили к нему, называли его стариком, не зная, что его тело застряло в двадцати. Он улыбался им — и уходил. Потому что голос Альфонса эхом отзывался в каждом детском смехе. Он пытался снова изучать алхимию. Пытался найти след души. Может, хоть тень. Но всё, что он находил — это мрак. Мрак в себе. В формулах. В невозможности изменить то, что сделано. Иногда он подолгу стоял на обрывах. Внизу ревело море. Он представлял, как бросается в волны. Но каждый раз вспоминал: гомункулы не тонут. Однажды он нашёл мальчика. Его звали Ноа. Он был сиротой. У него были глаза, как у Альфонса. Мягкие. Тёплые. И такие же вопросы. Эд остался с ним на несколько лет. Учил читать, писать, смеяться. И однажды, когда мальчик прижал голову к его плечу, прошептал: — Я скучаю по тебе, Ал. Но все кто осмеливались остаться с ним, пытались хоть как-то обнимать Эдварда. Он давно отвергал хоть какие-то телесные контакты..это так напоминало ему его брата. Все умирали. А Эд остался. Опять.