Пойдем гулять в лес, пока там нет волка

Волков смотрит сверху вниз, и Вадику это не нравится. * Сирия, десятые, Вадик сидит на заднице на заметенном песком полу, а Волков, отправивший его туда пинком в брюхо, смотрит сверху вниз и велит сваливать. Мог бы морду начистить, между прочим, Вадик честно предложил, да вот решил проявить… снисходительность? Щенок. Молоко мамкино в пузе булькает, а он того… снисходительный, понимаешь. Морда у Волкова такая, словно сейчас не то заорет, не то разревется. Нюня. Слабак. Сопля. Раскрутить бы его на мордобой, и плевать на автомат, дуло которого пару секунд назад едва заметно подрагивало в такт движениям кадыка, но Вадик молча поднимается и сваливает. Не оглядываясь. * Прошло сколько… лет десять? Да, пожалуй. Волков опять смотрит на него сверху вниз. Бесит. Чуток скрашивает ситуацию маленькая деталь: Волков не нависает, как тогда, а висит буквально, носы грязных ботинок насилу дотягиваются до бетона. Переступает мелко, будто балерина на пуантах, только пачки да шелковых лент не хватает. Мощное тело выгнуто длинной напряженной дугой. Давно не мягкий пушистый щеночек – матерый волчара, подстреленный не раз. Вадик ведет раскрытой ладонью от колючего подбородка до ремня штанов зигзагами, размазывая кровь и собирая по пути шрамы от пулевых. Раз, два, три, четыре. Плюс один на плече. Рыжий псих не поскупился. А волос на груди почти нет, даром что подмышки лохматые. Волков – литой металл под нежной шкуркой, плотный и твердый, скользкий от пота и кровищи, пышущий жаром, несмотря на ангарный холод. Его хочется стиснуть – так, чтоб треснули кости. Хочется пробить насквозь и проверить, насколько мягенькое его нутро по сравнению с каменными мышцами. Вадик прописывает ему пониже солнышка, без сожаления ушибая костяшки об напрягшийся пресс. Если б Волков стоял, то шлепнулся бы на задницу, и получилось бы как тогда, в Сирии, но сверху вниз смотрел бы Вадик. Волков плюется кровавой слюной. Съеденные перед приятельским воссоединением бутерброды он выблевал в самом начале. Молчит. Кроме задушенных коротких стонов, рваных вдохов-выдохов, глухого ворчания и пары бесполезных насмешливых реплик, брошенных много часов назад, когда на разговоры хватало сил и воздуха в легких, Вадик не добился от него ни-че-го. Ну и похуй. Вадику не нужна информация. Ему нужно… А что ему нужно? Отомстить за унизительный пинок, полученный десять лет назад от глупого идеалистичного щеночка, уверенного в своей способности контролировать чьи-то поступки, помимо собственных? Он отомстил с лихвой. Но этого недостаточно. Или месть всегда была лишь поводом. Что-то, чему не подобрать определения, гложет изнутри, словно острый голод. У Волкова ладные черты лица, одновременно рубленые и тонкие. Идеально прямой нос и зубы как америкосовское военное кладбище. Заплывший, подернутый алой пеленой глаз, рассеченный висок и окровавленный рот его ничуть не портят. Вадик мог бы начистить эту красивую морду так, что пластические хирурги собирали бы её как пазл на тысячу деталек. Волков трепыхается вялой рыбешкой на крючке. Вадик обходит его по кругу, кладет ладонь между лопаток. Под смуглой горячей кожей слабо подергиваются вздувшиеся буграми мышцы. Вадик обводит пальцами очертания татуировки. – Передай Разумовскому, что ты не волчара, а болонка-переросток. На коленках не помещаешься, но стараешься изо всех сил. Вадик прижимается к волчьей голове ухом и щекой: глубоко внутри – под татушкой, кожей и ребрами – что-то хрипит и булькает. – А вообще можешь не напрягаться. Я твоему… хм, боссу сам весточку оставлю. Пока из-под лезвия ножа от плеча к нижнему ребру бежит узкая красная лента, Волков вздрагивает и скрипит. – Что? Рычать разучился? – вторая лента перехлестывает первую наискось. – Как насчет поскулить? Он думал вырезать какую-нибудь фигню, типа «Волки в цирке не выступают», чтоб Разумовский глянул и от кринжа сдох, но влом возиться. Щелчок камеры на телефоне бьет по ушам не хуже выстрела. Волков согласно дергается. Кровь тонкими струйками катится вдоль ложбинки хребта и впитывается в кромку штанов. Интересно, у Волкова есть ямочки на пояснице? Штаны сидят высоко, не разобрать. Вадик пытается вспомнить, видел ли его голым. Наверняка видел, кто там чего и у кого не видел. Просто… не приглядывался. Он рассеянно ловит на язык каплю крови с лезвия и вытирает нож о чужие штаны. Расстегивает на Волкове ремень. Расстегивает заклепку и молнию. Собирает ткань в складки и с силой дергает вниз. Дались ему эти ямочки, ну. От Волкова начинает фонить по-другому, чем-то непохожим на усталое презрительное безразличие. В воображении вздыбленная спина горбиком, пушистый хвост-палка плотно укладывается между ног. В реальности незагорелая округлая жопа, показавшаяся из-под съехавших вместе со штанами боксеров, поджимается так, словно Волков ей дохренища здоровенный пиздец почуял. Что ж, чуйка у Волкова есть, с этим не поспоришь. А вот ямочек нет. Облом. Вадик разочарованно поправляет член в джинсах. Замирает. С удивлением косится вниз. О-па. Дракон-младший сделал стойку на добычу. Очуметь. Вадик сам не знает, чего от Волкова хочет, а его хер, кажись, давно в курсе. И кто он такой, чтобы спорить? Люди – незнакомцы, приятели, коллеги – подводили его кучу раз, член – никогда. *** Вадик смотрит задумчиво. Он бы Волкова лишний раз не трогал, тот подозрительно квелый, а вдруг придуривается. Но не изображать ведь Камасутру на табуреточке. Вадик бьет его под дых еще раз, сильно, и, пока по его расчетам Волкова занимают только и исключительно попытки глотнуть воздуху, быстро режет веревки. Волков мешком рушится на пол. Звук, с которым его башка встречается с бетоном, заставляет поморщиться. Идиот… Зато теперь точно есть пара минут. Вадик несильными пинками перекатывает оглушенного Волкова на живот, хватает запасной моток веревки и вяжет ему руки за спиной, по сбитым костяшкам и стертым до ссадин запястьям. Выдыхает. Глаза… Глаз у Волкова открыт, но словно ничего и не видит. Вадик трясет у него перед носом пятерней. – Эй, сколько показываю? А, к черту. Следи за пальцем. Вадик так-то не доктор, но по крайней мере ясно, что Волков его слышит и понимает. Значит, последние мозги не расплескал. Он странно вялый, не сопротивляется, не корчится даже, хотя боль в плечах должна быть зверской. Обезвоживание? Сотряс? Какая-нибудь важная требуха ненароком отвалилась? – По шкале от одного до десяти на сколько брюхо болит? Ребра? Башка? Он не ждет внятного диалога, однако Волков в ответ на каждый вопрос с видимым трудом, но четко показывает один палец. Средний. Живее всех живых, бодрее всех бодрых. Сука. Вадик тащит от стенки тонкий комковатый матрас, скручивает и, приподняв Волкова под локти, укладывает животом на получившийся валик. Не роняет со всей дури, опускает медленно. – Скажи спасибо, что я тебе поцелуй взасос с бетоном не обеспечил. Волков глухо стонет. Плечи его, как пить дать, убивают. И пузо. И котелок. В этот списочек грех задницу не добавить. Задранная кверху задница весьма аппетитна. И вся в распоряжении Вадика. Он в третий раз вытаскивает нож и тычет рукоять Волкову в разбитые губы. – Оближи-ка. Волков молчит, но хриплое натужное дыхание моментом разгоняется с нуля до сотки. – Попался! – радуется Вадик. – Обманули дурака. Волков всхлипывает. Волков – всхлипывает! Хорошо, но мало. Вадик бы посмотрел, как он захлебывается рыданиями. Правда, сомневается, что его до такого реально довести. Он раньше подохнет. А еще с собой ни резинок, ни смазки. Ну как-то не планировал Вадик, что будет дрючить Волкова в настолько буквальном смысле. А по слюне свой же член жалко. У Волкова небось задница как тиски, и хорошо если зубы там не отрастил чисто из вредности. Вадик ложится на широкую, залитую кровью спину, со смаком елозит закованным пока в джинсу пахом по напряженным ягодицам и проталкивает предплечье Волкову под подбородок. – Обнимашки? И начинает давить. Нежно. Ак-ку-рат-нень-ко. Тут-то Волков принимается хрипеть и дергаться всерьез, выгибается, сучит стреноженными ногами, откуда что взялось. Вадик бывал в удушающем захвате, он отлично знает, как каждый вдох превращается в маленькую войну, а каждый выдох – в поражение, готовое стать последним. Знает, как грохочет в ушах кровь и колотится пульс в висках. Знает, как вспыхивает животная жажда жить и как медленно меркнет сознание. И надо бы вовремя постучать ладонью о мат, но Волков не может, у него лапки. За спиной связаны. Вадик выпускает его, побагровевшего и конвульсивно вздрагивающего, проверяет, чтоб не запал язык. – Ты покемарь пока, окей? Я туда и обратно, ты и не заметишь, что меня не было. *** К тому времени, как Вадик возвращается, лицо Волкова снова естественного цвета. Дыхание частое и мелкое, но ровное. Здоровый глаз прикрыт. Вадик, присев, треплет его по щеке. – У тебя ресницы как у коровы. Зачем мужику такой забор, а? Наверное, чтобы соблазнять драконов. Одного конкретно взятого так точно. Вадик, вывалив принесенное неаккуратной кучкой, пристраивается сзади. Член приятно ноет, но спешить некуда. Вадик с удовольствием играется с Волковской задницей: хлопает, шлепает, вымешивает, сжимает в горстях, кусает, собрав плоть толстой складкой. Когда забава наскучивает, зад больше не бледный – горит почище носа диснеевского оленя, на обеих ягодицах красуются симметричные отпечатки зубов, а Дракон-младший настойчиво намекает, что с играми пора заканчивать. Вадик с наслаждением стягивает джинсы и плавки, раскатывает презик и льет смазку сперва на себя, затем Волкову между булок. Побольше, потому что растягивать – чести много. Потом раздвигает ягодицы шире и подает бедрами вперед. Счас же. Гребаный Волков сжимает свою гребаную жопу так, словно у него не дырка, а пасть нильского крокодила. Вот небось почему он не рыпался – силы копил, чтобы в нужный момент бросить их все на оборону своей анальной девственности. Член стоит как на параде, но тычется без толку, не влазит даже головкой. – Олежа, волчонок, ты или расслабься, или я возьму пыряльник и подгоню твою дырку точно под свой размерчик. Вадик выжидает несколько ударов сердца, достает нож, прикладывает плашмя к пылающей коже. Сразу после этого толкает рукоять между ягодиц. Без нажима толкает, но Волков силится отпрянуть и выпускает из горла тихий панический звук. – Сейчас опять будет хуй. Потом – лезвие. Я не шучу. До Волкова доходит, что все серьезно. Со второй попытки Вадику удается протолкнуть головку. Мышцы обхватывают так, что искры из глаз. Вадик стонет сквозь зубы и мелко, враскачку двигается вперед-назад, на каждом «вперед» погружаясь немного глубже. И еще. И еще. И еще. Бля, как же хорошо… Волков сейчас на его члене как бабочка на иголочке. Или преступник на колу. Нутро в самом деле мягенькое, и, если подумать, его способ это проверить – неплохая альтернатива пробитому брюху. Он входит до упора, смелеет, набирает скорость. Шарит плывущим взглядом по изуродованной татухе, по каплям пота на пояснице, по распухшим пальцам, почти незаметно сжимающимся в такт толчкам. Голову застилает алый туман беспримесного блаженства. Вадик прекращает думать, знай себе загоняет и вытаскивает, загоняет и вытаскивает, оттягивая ягодицы и глядя, как член ритмично погружается в мокрую растраханную дырку. Под финал перед глазами вспыхивает белое, Вадик выдергивает пульсирующий член, сдирает презик, рычит сквозь зубы и ухает в короткий острый кайф по самую маковку. Ох, нифига себе. Волков из него едва душу через хер не вытащил. Рассеченный порезами волк смотрит так, будто хочет грызануть. Поэтому Вадик нападает первым. И снова. И снова. С азартом и злобой, словно нарисованный волк кусается в отместку и на каждый укус нужно цапнуть сильнее, чтоб неповадно было. Он не знает, сколько длится их поединок, но знает, что победил. У Волкова не спина – музейное полотно, абстрактная картина из крови, спермы, синяков и потускневших чернил. На груди у Вадика волк и дракон продолжают скалиться друг на друга вхолостую, но в реале все кончено: Дракон завалил Волка во всех смыслах, которые только можно себе представить. *** Волков лежит на раскатанном матрасе нормально, а не в позе недопереполз. Вадик поправляет ему голову, перекладывает на висок и щеку, чтоб не тянул в покоцанные легкие пыль и бетонную крошку. Целый глаз стеклянисто блестит, но слез нет. Как же, дождешься от него. А может, нечем плакать. Пить ему Вадик не давал. Кстати. Вадик хватает бутылку воды, принесенную с набором первой секс-помощи, и выдувает разом три четверти. Его мучила жажда, а он и не заметил. Остальное капает Волкову в угол рта. Волков большого энтузиазма не проявляет, но глотает прилежно. Он снова будто не здесь. – Лю э тю? – немелодично мурлычет Вадик. – Ке фэ тю? Антан тю Чужая речь неприятно щекочет кончик языка. Произношение наверняка кошмарное. – Извиняй за мой французский. Из той же кучки Вадик достает пачку и зажигалку. Сигарета в пачке одна, не уследил. Начхать: по-любому курить вредно. Вадик умиротворённо затягивается, выдувает дым. Сует сигарету Волкову в рот – тот не вдыхает, просто держит в зубах. Сигарета после него мокрая и на вкус как медный гвоздик. На пробу Вадик проталкивает ему между губ палец, кладет на язык, с веселым холодком вспоминая историю про Тюра и Фенрира. Волков палец прикусывает, но оттяпать пару фаланг то ли духу не хватает, то ли сил. Так и есть, не волк – болонка. Беззубая, с языком наружу. Как бы то ни было, сжирающее изнутри наконец угомонилось. Сирия, десятые, нежный мальчик, который слишком много о себе возомнил. Самум налетел и занес прошлое пустынным песком. Сгребая вещички, Вадик спокоен, почти безмятежен. – Я попозже загляну. Отдыхай. В полуприкрытом коричневом глазу осознанности меньше, чем в пуговице того же цвета. Волков смотрит снизу вверх, как должен, и Вадику это нравится.

КОНЕЦ