chevalier de la princesse

Рассвет близился к своему началу, когда они, оба растрепанные, подбирая одеяла под себя, выходили на балкон. Выводить ночного гостя через двери — неудачная затея, так что вынужденная мера была цикличной. Перед прощанием он целовал каждый раз как в последний, будто там, внизу, коснувшись земли ногами, другой уже не ступит на полы его спальни: осторожно, но уперто, убеждая в том, что это не последний. С надеждой, что не последний. Сердце трепещет от одной только чужой руки на щеке, хотя до этого в собственных кроватях происходили вещи, даже не снящиеся порядочным юношам. Проникновенные и нежные глаза смотрят последние секунды, перед тем как вновь раствориться, оставив до следующей встречи ледяные и непробиваемые, но любимые с такой же силой.

***

Семья де Бельмар славилась своей безмерной религиозностью, по большей части, приобретшую такую славу благодаря набожной супруге графа де Бельмар. Именно её слово стало последним в принятии решения о редком имени сына. «Антоний. Его будут звать Антоний. В честь святого» — твердо произнесла женщина, уперев проникновенный взгляд в мужа, и он не смел возразить ни слова против её вольности. Так и записали. Антон де Бельмар был прекрасным ребёнком. Без упреков слушавшийся старших, как и полагается, с прилежием учившийся в монастырской школе. Мать улыбалась при каждом взгляде на своё чадо, с нетерпением глядя в солящее будущее, на то, как тот расцветет. Он оправдывал всё ожидания: сам был заинтересован в учёбе, изучал языки. Был смышленым и хорошо разбирался в литературе, ловко пересказывая стихи из книженций, которые получал от отца в подарок за прилежность. С семи лет вместе с отцом и другими наставниками начал ходить охотиться, а с четырнадцати уже сам принимал активное участие, упрямо беря с собой только одного сопровождающего. Наследник не имел ни одного минуса и недостатка. Каждая деталь его биографии указывала на превосходство и доброчестие. В глазах родителей — прекрасный сын. В глазах слуг и рыцарей — добрый и честный будущий правитель. Но только в одних глазах — свет сердца. Роман де Валар был отдан в замок Бельмар в качестве пажа в восьмилетнем возрасте. Его отец — младший рыцарь, служивший дому графа, погиб в седьмом крестовом походе. Дитя преданного вассала приютили и воспитали, обучая всем нормам рыцарского этикета и владения оружия. С юных лет он воспитывался рядом с будущим наследником Бельмара. Как покорный слуга, оруженосец и друг, с детства всегда находившийся рядом. Совместные тренировки в фехтовании, верховая езда, обязательное вечернее чтение учебников вынудили привязанности выстроиться крепкими немыми узами, рожденной из детской дружбы, выплетающейся в доверие и близость. Возможно, даже слишком близкую, чем положено двум молодым мальчикам. Волар прошел множество боёв, в первый раз используя меч не на турнире, на потеху публике, а на поле. Слыша предсмертные крики людей, которых звал товарищами, без вдумчивости забирая и чужие жизни. Он прошел через многое — от потери человека, которого когда-то звал отцом, до крови на собственных руках, которая никогда не отмоется. В его глазах сталь и слепая преданность, которую так ценил его правитель. Но хоть никто не говорит об этом в слух: взгляд его мягче, когда он рядом с наследником. В тайном единстве он стыдливо сжимал рукава его изысканных платий, стараясь облегчать мысли о страшных кровопролитиях. Его укрывали на руках, не говоря не слова, но даже этим спасая его сходивший с ума разум. Сложно было следить за возвышающейся степенью их близости. Никто же даже и не следил. Детство в нежном ребячестве рука об руку, братство, по началу казавшееся таковым, позже щекотавшее чувство под ребрами, оказавшееся слишком сильным, чтобы его скрывать. Именно Антон был тем, кто в шестнадцатилетнее посвящение прикрепил шпоры к его сапогам. Именно Рома был тем, кто посадил его на лошадь. Именно они друг для друга были теми, кто открыл в душе у другого перевернувшее мир наизнанку. «Ami spécial» — говорили они друг другу, подкладывая под эти слова свой собственный смысл. Босые пятки часто сверкали на траве в задней части территории замка, а слуги нередко могли слышать перезвон детского смеха, то утихающий, то поднимающийся вновь. Летние вечера, проведенные в тихом уединении, романы, которые читались вслух не только себе, отпечатывались в памяти, как обряд: руки, руки, руки… Ладони и пальцы, глаза и обкусанные губы, розоватые щеки и побитые колени… Охотничьи вылазки, которые со временем, избавившиеся от лишних глаз, перестали быть охотничьими. — Мимо, — подмечает ровный голос, когда стрела пролетает мимо птицы, не задевшая даже её пёрышка. Антон хмурится и наконец опускает руку с оружием, тяжко выдыхая. — Не надо было тебе пропускать в прошлый раз, — вновь звучит сбоку, и непривычно сильно Антон хочет отмахнуться от этого командирского тона. Он закатывает глаза и морщит нос. Хруст где-то неподалеку и он в мгновение натягивает лук, выпуская ещё одну стрелу. Заяц падает. Антон удовлетворенно хмыкает, поворачиваясь к Роме, на чьем лице пропадает всякий упрек, превратившийся в удивление. Но и оно не длилось долго, сразу же сменяясь одобрительной улыбкой. — Попал, — с ухмылкой, а затем и взглядом, направленным на него, констатирует Рома. Антон уже и сам улыбается. Но даже не пойманной добыче, а чужому удивлению. Хотя тому и не надо было ничего доказывать. — Знаю, — пожал плечами Антон, начиная шаги в сторону убитого зверька. Звук хруста засохших листьев раздается сзади перед тем, как ему на плечо опустилась чужая рука. Теплый шепот охватывает слух. — Bien, — говорят так нежно, как не звучало бы даже от родной матери. Он раскисает и всё насущее становится ненужным. Всё, что следует — это развернуться и прижаться ближе, бросив и лук и мертвую заячью тушку неподалеку. Он не чувствует никакого сопротивления, когда касается чужой груди и тянет на себя. Желание в удачной охоте растворяется в воздухе вместе с их дыханием, а время тут же теряет свой счет. В замок вернулись оба только через несколько часов, но в околосумерках, их обоих вновь потеряли из виду. Графский сад лежал в тени южной стены замка, плотно уросший зелёным клевером. Никакие слуги не беспокоили уединенное место позади башни, так что прятаться здесь часами было любимо обоими. Здесь, среди заросших кустов шиповника и запаха чайных роз, они расплетали друг другу мысли. — …И когда стража отвернулась, а волны глухо били в борт, Тристан поднял кубок, — Антон зачерпнул в 
легкие воздуха, прерывая непрерывное чтение на вздох, — Пей, госпожа, чтобы забыть страх. Она сделала глоток — и он вслед за нею.
И в ту же секунду вино заполнило их кровь — и сердце каждого узнало другого. С того часа, до последнего дыхания, они принадлежали друг другу — вопреки долгу, королю, закону и Богу. Но они этого не знали. Пока ветер нёс их к Корнуэллу, они смеялись, как дети, не ведая, что судьба их уже решена любовью, которую нельзя было отнять, ни отпеть, ни простить. Прочитавши последние строки, Антон провел пальцами по шероховатым страницам. Закусывая губу, он затем перевернулся на спину, укладывая затылок в чужие бедра, пока книга, открытая на той же странице, прилегла на его грудь. — Мне кажется, — умиротворенно прикрытые глаза открываются, тут же одаривая Антония внимательным взором, — Чем-то и мы с ними схожи. Молодой рыцарь вдруг почему-то кривит нос, качая головой. — Ни за что, — отрезает он, поднимая голову к небу, и Антон снизу внимательно смотрит, как подрагивает чужая губа при разговоре, — Это не любовь, а вынужденность, — кроткий и всё ещё немного хмурый, на внимающее лицо, взгляд вниз, который затем вновь прячется в другой стороне. И только мельком Антон успевает заметить побагровевшие щеки перед другими словами, — Я люблю, потому что люблю. Мне для этого ничего не нужно. Может немного резко по отношению к героям, но правдиво. И дело даже не в нелюбивости к романам — но в том, что он, как никто другой, знал на себе, что значит истинно запретное. Антон отложил книгу, улыбнувшись чужим словам как новой правильной истине. Ладонь потянулась к румяной щеке, кончиком пальца проводя по очертанию прижившегося шрама . — Я так же. Лицо сверху расслабляется. Рома проводит губами по нежным пальцам, подставляется под касания, прикрывая очи. Книга больше не планировала быть прочтенной сегодня. А солнце вскоре должно было зайти за горизонт, приблизивши момент их новой близости. Тайные ночные встречи проводились раз в несколько дней, под строжайшей осторожностью, скрываясь от чужих нежелательных глаз. Поздно вечером двери в спальню молодого графа тихо запирались и открывались только по утру, когда в покоях оставался лишь один. В растрепанной постели, с таким же растрепанным видом. Прохладный утренний ветер забирался под сорочку, когда губы касались других на последок, слегка съезжая в уголок. Горизонт розовел, когда рыцарь сбегал, и, перебираясь через балюстраду, на прощание прижимал бледную руку к своей щеке, запечатляя её прохладу и оставляя призрачное касание до следующей ночи. Всё это не мешало тому усердию и прилежию, которое видели в молодом графе родители. Поэтому и оставалось в неведении. У Антона не было времени думать о том, что могло произойти, узнав бы кто о их связи. Голова напрочь отказывалась держать в себе мысли о том, что с ними будет. Всё это не видело конца, поэтому конца не видел и Антон. Существовали только они и их время. Их вылазки, их сад и их ночи. В его собственном мире существовали только они. Даже когда служанка Жаннетт позвала его в отцовскую комнату для решения серьезного вопроса, он ни на секунду не задумался о плохом. Ровно до этого ведь было так хорошо. — Mon père?, — тяжелые двери скрипят, когда Антон их отпирает. Отец же не подал и вида, что услышал, согнувшись на дубовом стуле, пока на его недрогнувшем лице плясал свет от камина. — Союз с домом Серваль не возлагает достаточных ожиданий, — задумчиво звучит сквозь его зубы, будто в пустоту, — Мы были слишком долго в розни и недоверие никуда не делось, — Но Герцог готов к миру. И он предложил дочь. Взгляд сына стал недоверительнее, и брови свелись меж глаз. Огонь не утихал, выплясывая под слова отца, как будто угрожая. — Ты уже взрослый, — озвучил он вновь, со смесью тонкого сожаления в голосе, — Старше, чем я, когда женился на твоей матери. Тень его на стене выросла. Стул, на котором он сидел, прискрипнул, когда он распрямился, оценивающе оглянув сына, будто рассматривая его с точки зрения цены. — И ты можешь обрести не только для себя, но и возвести устойчивый фундамент для семьи. И наших людей. Создать мир, который не смог до конца обеспечить я. Он наконец взглянул на сына. Антон почувствовал, как собственные ноги вдруг перестали создавать прежнюю опору. Все карты сложились в одну в миг, не успел отец дотянуть формальность до конца. — Я должен?… — одними губами и потухшим голосом только смог начать осознавать он. — Вы полюбите друг друга, — звучит из уст родителя уверенно. Голос его ровный и твердый глушит все мысли в голове. Он не хотел слышать согласия или отказа. Он только говорил, как сделать обязательно, а Антон должен понимать. И следовать. Всё уже предрешено. Его не просят, не наказывают. Ему предсказывают правильное и выгодное будущее. Для всех. И для него оно тоже должно быть таковым. Но не является таким, как бы его не повернуть. Он ничего не слышит дальше, безсовестно почти не разбирая последующих напутственных слов, пока отец и сам не говорит ему уйти. — Я женюсь, — звучит в его ушах, но он не верит, что говорит это вслух, когда двери родительских покой захлопываются. Лицо напротив напряглось. У него в глазах страх. Такой же, как у самого Антона, а может и сильнее. Слова, произнесенные уже из собственного рта звучали так неестественно, что он невольно сжался. Они противоречили не только его мировоззрению, но будто даже биологической природе, которая не могла сдерживаться и вместе с сердцем билась о его грудь сильными ударами. Словно боролась за выживание. — Правда? — глупый и такой наивный тон от Ромы он слышал в последний раз лишь в детстве. Антон не отвечает: не хочет подтверждать. Не хочет этим отрекаться от всего. А тот больше не переспрашивает, сжав губы в тонкую полоску. Он тут — последний, кто может сказать хоть что-то против, поэтому молчит, молча смотря на того, кого вот-вот потеряет.

***

Алиса де Серваль была милейшим созданием. Прилежной, достойной дочерью и наследницей. Такой же, как и её будущий жених. В первую встречу он молчал, не смея проронить и слова. Язык размяк после чтивого приветствия и мягкого поцелуя в гладкую женскую ладонь. Она была бесспорно красива и нежна. Таких девушек носили на руках и превозносили золотым эталажем. Но заинтересованности, несмотря на излишнюю вежливость, в ней не было. Во время банкета она смотрела лишь в свою тарелку, не замечая ни будущего мужа, ни герцога, не перестававшего осыпать похвалами свою дочь перед ним. Она была товаром на полке, на который он должен был клюнуть. За который должен бороться и который должен заполучить. Ради всех. Ради себя. Но взгляд вновь и вновь лип к высокой фигуре в кольчуге. Стоявши почти не двигавшись подле знати, Роман не спускал с него глаз, то ли пытаясь сочувствовать, то ли осуждая его попытки следовать предписанному исходу. Хочется бросить это всё и подойти. Шепнуть на ухо и сбежать ото всех. Сбежать от судьбы, от которой не убежишь, и резвиться на поляне подобно детям. Чтобы забыть о своих нуждах и заботах, чтобы не играть в обязательный спектакль. Но ему объяснили всю важность. Отец подвел его под нужный исход. Сказал оставить впечатление и влюбить в себя. Сказал влюбиться. И он влюбился. Но ещё задолго до этого, совсем не тогда, когда это было нужно. После церемонии они встречаются в саду. Он шепчет слова прощения в чужие губы, гладит шрамистое лицо в истерике. И сколько бы раз, его не убеждали в его невиновности, он не может сдержаться, и слова извинений льются из уст водопадом. Он извиняется перед ним и самим собой. Извиняется за то, что так получилось. За то, что не может ничего изменить, не может остаться. Ему всё прощают. Конечно, прощают. Не задумываясь, исцеловывая его лоб в ответ, бормочат слова преданной любви, которые сейчас кажутся прощанием.

***

Дни проходили как в бреду, будто в торопящемся ритме, замедляющемся только тогда, когда он искал чужие глаза в куче этой неразберихи. Все события предсватания, казалось, отдаляли его от прежней жизни всё дальше, а сам он даже не заметил, как стал скучать за знакомыми прикосновениями. И хоть Рома всегда был рядом: как прежняя стража, сопровождающая на каждую встречу — Антон чувствовал, как они далеко. В отличие от невесты, он присутствовал почти на всех переговорах между семьями. Зная все условия заключения договора, он понимал все положения вещей и ещё больше - свою обязанность быть в них участником. Отец, настоятельно содействующий его участию в решении политических условий, старательно выстраивал в нём тот стержень, который должен будет помочь воспитать в нём будущий титул. Антон был свидетелем всех договоренностей, слышал слова герцога о надежде крепости их будущего мира, и свою ношу с каждой минутой осознавал все тяжелее. Обручение проходило в его памяти смазано, как очередная ступень к перечеркиванию его собственных чувств. Голос епископа звучал фоном, пока он пытался всмотреться в лицо будущей жены, которая и сама явно была не настроена находиться в этом замке, в этом зале, рядом с ним. «Желаешь ли ты, Алиса, взять Антония в супруги по воле Божией?» «Да, с Божьей помощью.» И когда она бесцветный голосом произносила выученные слова, это был первый раз, когда он услышал её голос. Чужая рука, холодная, другая, лежит в его руке, когда он натягивает на её палец перстень. И даже тут он не может не сравнить её с той тёплой и шершавой ладонью, которую он готов был исцеловывать до стертых губ. Подписывая контракт на шероховатой верже, он проходился глазами по всем пунктам, оглашающим приданные, будущие титулы и дату, запечатавшуюся в памяти красным цветом. — Семнадцатое августа — день, когда все недомолвки меж нами исчезнут и узы наши станут ещё крепче, — гордым голосом произносил отец, поднимая бокал вверх, за столом, на пиру, после того, как официальная помолвка была совершена. Звон стекла друг о друга звучит как ещё один заключенный контракт. И Антон сжимает под столом край своей туники. Мать безумно горда за него, и после обручения, её обычно сдержанный тон звучит даже нежнее. Она рада за него. Но он не может даже заставить себя улыбнуться её теплому, ободряющему тону. — Ты справишься, — приговаривала она, проводя ладонью по его волосам, пока внутри него потихоньку сыпалось то, что он никогда бы не смог ей объяснить. Предсвадебные события захлестнули его с новой силой. И в их течении Антон не мог найти даже секунды, в которую он может пропасть, как раньше. Нетребовательность того, кто раньше и сам мог ненавязчиво утащить его с важных мероприятий, с каждым днём отзывалась колющим чувством в животе. Он и сам больше никого не тащил за руку, под шум чужих скучных разговоров, не прикладывал палец к губам, пока вместе прятался от тех, кто упрежет делами. Беспечность, которая раньше казалась вечностью, сейчас превратилась во что-то старое и блеклое. Что-то, за что не ухватиться вновь. Будто никогда и не было. Хоть он и, по прежнему, прислушивался к каждому шороху на балконе.

***

В одно из утр, постель Антона стала пустой немного раньше, чем обычно. Последний день перед свадьбой. Всё ещё велись точные подсчеты гостей. На кухне разбирались с количеством еды на будущем пиршестве. А сегодня с обеда должны были начать украшать главный зал замка цветами. Может именно поэтому пропажу наследника выпустили из внимания. Обычно, если это случалось, пропадал ещё один человек. Но в этот раз Роман был там же, где и должен. Проходя мимо слуг, занимающихся своими делами, в основном не сильно заинтересованые в ком-то, кроме своих обязанностей, Антон легко проскользнул в конницу. И вдруг задержал дыхание. Когда наконец увидел его — одного, без посторонних маячащих лиц рядом, без доспех и стойкой маски невозмутимости. Окруженного каким-то странным спокойствием. Рома стоял подле одной из стойл, ладонью проводя по серой довольной морде. Антон знал, что здесь он обычно бывал, чтобы проверить своего коня. В какой-то степени знал ещё и потому, что так же бывал здесь и за приятную компанию чесал гриву Фривана. На языке вертелось безумно много слов, которые он хотел вылить разом: и слова прощения, слова любви, много переживаний, душащих его шею, но каждое застревало в горле. Вид такого Ромы окунал его куда-то далеко, разполошая что-то важное, но эгоистично забытое. Редкое пыхтение жеребца, застоявшийся запах сена, умиротворенное лицо неподалеку, за которым наверняка маячит что-то гложевшее. Вся атмосфера укутывала его ощущением дежавю. Будто всё, что с ними было - было в прошлой жизни. — Здравствуй, — произнес он сквозь тишину, шагнув ближе. Голос его звучал неестественно криво. Такое пресное приветствие слишком контрастировало с тем, что он испытывал внутри себя. В метрах пяти от него фигура даже не вздрогнула, будто совсем не удивилась присутствию. Но Антон даже с небольшого расстояния увидел как слегка взлетели чужие брови. — Здравствуй, — произнесли с почти такой же беспечностью. А спустя пару секунд, наконец развернулись к нему, отрывая руку от фыркнувшей лошади — какой никакой знак заинтересованности, от которого совсем на немного, но стало легче. Он осмелился сделать ещё несколько шагов вперед, оглядывая уже на пару метров приблизившееся лицо, будто впервые. Наверное, вина захлестнула его, потому что по новой смотря в серые глаза напротив, он практически сдержался в том, чтобы резко сократить расстояние и забыть о завтрашней свадьбе. — Как ты? — вышло из него с трудом, самого себя резанув по глотке безмятежным тоном. Чужой тихий и невеселый смешок заставил ощутить ещё больше вины. Хоть, наверняка, Рома никогда бы не захотел, чтобы он себя так почувствовал. — Наверное, это я должен спрашивать, — Антон видел, с какой болью ему дается приподнять уголки губ, выдавая это за какое-то подобие улыбки, — У тебя. Хотел бы Антон хотя бы попытаться усмехнуться так же, но собственная совесть загоралась внутри от одной только мысли об этом. Последнее, что ему хотелось делать — это пытаться смеяться над потерей самого дорогого. — Лучше не надо. Он снова взглянул в глаза напротив, этим подталкивая и Рому смотреть на него точно так же. С честностью, уже без притворного безразличия. — Мне тяжело думать о том, что с завтра все будет по-иному. Антоновы слова звучат сипло, окончательно наталкивая отбросить идею делать вид, что все идет своим чередом. — Всё уже по-иному, — неожиданно приглушенно-хрипло напротив. И Антон почувствовал очередной укол душащего стыда. Ромина улыбка беспечности спала так же быстро. Теперь во взгляде ещё легче читалась тоска. Та же, что отражалась и в собственных глазах, наверняка. Но Рома всё ещё не решает подойти так же или сделать хоть шаг. Всё ещё остается на прежнем месте, не сдвигаясь. И это больно напоминает о том, что и в их ситуации он находится в том же положении. Неподвижно в стороне. И ничего не может сделать. — Я этого не хочу… — собственные кулаки сжимаются. — Я знаю… — тихо, наверняка стараясь держать равный тон, чтобы поддержать. Или чтобы не загнуться самому. Собственный корпус накреняется вперед, а ноги, все таки, делают последние шаги. В нос бьет твердый запах жаркой кожи. Он оказывается в теплоте чужих рук сам того не замечая. Но принимают его с той же легкостью, как и всегда. До боли знакомый мускусный шлейф заползает в ноздри. Он прижимается к нему ближе, носом проводя по горячей шее. То, что ему не хватало эти дни до изнеможения. Сухая ладонь опускается ему на макушку, проводя вдоль затылка. Его, действительно, ждали так же. И с таким же упоением прижимались виском к его волосам. Возможно, даже ещё сильнее сжимали его плечо. — Я так сильно скучал… Я так желал сделать это в любой раз, как видел тебя, — он подавился воздухом, — Я… — Знаю, — вновь уверяют его спокойно, успокаивающе проводя ладонью по волосам. Он отрывает голову от него с силой только через добрые полминуты, поднимая блестящие глаза к другим напротив. Большего усилия стоило отстраниться на шаг. — Приходи сегодня, — несвойственно жалостливо выходит из его рта, — пожалуйста. — Приду. Антон нервно кивает, закусывая губу. Делает полный вдох легкими, чтобы хоть как-то привести мысли в порядок, чтобы не выйти с конницы вывернутым наизнанку. Фриван под боком фырчит, откидывая назад гриву. Антон тянет к нему руку и проводит ладонью по довольной морде. Вспоминается и первая конная прогулка, и чувство возвышенного доверия, когда сильные руки помогали спуститься с этой лошади. На какое-то время вокруг, кроме лошадиного пыхтения, образовалось молчание. Каждый думал о чем-то своем, неизменно пересекавшимся между друг другом. — Антон, — тихий возглас на грани с шепотом призвал поднять взгляд. Он с нескрываемым интересом посмотрел на чужие поджатые губы, вот вот произнесущие что-то точно важное. — Я люблю тебя, — говорят сипло, смотря прямо в глаза. Больше не смущаясь и не отводя голову в сторону. Ведь шанса сказать об этом прямо больше не будет. Ведь сейчас в этих словах запечатывалось то, что скоро должно было быть закопано глубоко в землю. Антон до боли закусывает губу. — Я так же, — выдыхает он, — больше всего на свете.

***

Последняя ночь перед венчанием кажется последней трапезой перед публичной казнью. Когда на небе зияет луна, его босые пятки ступают по половицам. А со стороны балкона уже слышатся знакомые шорохи. Те, которые мерещились ему последние дни в тихой надежде. Первый скрип кровати был сравним с глотком меда. Матрас прогибается под большим весом. Тела сплетаются в каком-то машинальном действии. Руки, как и губы, быстро находят свои места. Покрывало быстро мнется, теряя ухоженный вид. Переодически встречающиеся взгляды растворяются друг в друге. Дыхания сбиваются в одно. «Ты — мой свет.» — слышит Антон правым ухом, ловя затем чужие губы своими, — «Сердце, отданное тебе мной, когда я только заглянул в глубину очей твоих, будет с тобой, даже когда меня рядом не станет.» — лепечат сквозь мазавшие лицо пальцы, — «Любовь к тебе будет жить во мне и, даже когда разум мой покинет меня и кости мои сгниют под землей твой образ будет сниться мне. Я буду верен тебе до самой смерти и после неё. Буду существовать в твоём сердце и целовать твою душу, пока ты сам не захочешь несуществования этого. Пока мой образ будет в твоей голове. Пока ты будешь помнить моё имя.» Слова обжигают слух, стихи, бормотавшиеся в отчаянном бреду, рассыпаются по его телу. Все касания остаются на коже ожогами, которые ни за что не захочется залечить. Которые, по его воле, даже если он сгорит полностью, врастут в него. И сгореть в этом хочется больше всего на свете. С болью. Чтобы запомнить навсегда руки на своих бедрах. Чтобы губы печатями оставались на шее. Рассвет близился к началу, когда они оба выходили из его спальни на балкон. В этот раз это случилось словно еще скорее. Перед прощанием, он целовал в последний. Сердце молчит, будто перестало биться, но вырывается из грудной клетки, как только чужие пальцы перестают касаться его лица. Глаза напротив смотрят преданно, с искристой нежностью в поблескивающих зрачках. И Антон знает, что также будет смотреть в эти глаза. Даже когда они будут не напротив. Даже когда напротив будут совсем другие. Даже когда это будет так скоро.

***

Ближе к обеду в замковой капелле собрались люди. Антон стоял подле алтаря, украшенного и готового уже задолже до того, как весть о свадьбе облетела народ. Отец сидел у первый рядов слева, пока мать слезящими глазами глядела на него с другой стороны. Он и подумать не мог, что когда-нибудь будет не рад одобряющей улыбке человека, с честью звавшего его сыном. Украшенный алтарь сзади пышылся от цветов на нём, а звон колоколов из приходской церкви оглушал мысли. Сбоку от него пели менестрели, и под их песнопение невесту вели к алтарю. На свадьбу наследника графа и дочери герцога созвали всех, кого он видел в своей жизни хоть раз. Ещё тучнее, чем когда либо, зал заполнен гостями, из лиц которых Антон разбирал лишь немного. Или же просто не хотел разбирать. Все тут. И все смотрят. На час его торжества и потери. Алиса была ещё красивее обычного: свадебное платье из светлого шелка, обшитое узорами ближе к низу, струилось на ней так привычно, будто выходить замуж для неё — было самым подходящим украшением. Венок из цветов был аккуратно вплетен в её пестрые рыжеватые волосы. Рыцари тоже были на своих местах, с мечами наперевес, держали покой в помещении у стен. Священник читал молитвы, которые Антон старался повторять про себя, но они пролетали мимо его ушей. Он поднял взгляд. Темные глаза встретили его издалека спустя мгновение. И мир сузился. Налитая горечь в этих глазах затмевала всё остальное, что могло только быть. Голова стала пуста, и он стал вдруг неспособен ни вынести их, ни отвести свои собственные, поэтому, стоя как изваяние, смотрел также, издалека, не прекращая. Он не старался передать свои мысли со своей стороны, не хотел даже пытаться прочитать чужие, ведь всё плескающееся в этих глазах отчаяние обливало и его даже с расстояния. Он не хотел, чтобы так все было. В эту секунду он мог быть готов бросить всё. Потому что всё угодно хотел отдать этим глазам. Всё угодно совершить ради них. Может, эта его судьба - урок? Покаяние от греха, который он сможет искупить только сейчас. В этом месте, вступая в законный и правильный союз. Возможно, ему правда стоит покаяться. Слова обета выходили из него четко и без запинок, хоть и больно резали горло. — Я, Алиса де Серваль, — голос, звучащий после его собственного, в сравнении тихий и натресканный, — беру тебя, Антония де Бельмар, в мужья моего и обещаю хранить тебе верность, пока смерть не разлучит нас. «Пока смерть не разлучит» — прозвенело в голове эхом, и чужой голос, произнесший эту фразу показался гораздо тверже и убедительнее его собственного. «Пока смерть не разлучит» — звучит как угроза для него. Заторможенно он протянул пальцы к женской бледной руке, податливо сомкнувшейся в его ладони. Кольцо легко проскользнуло по тонкой коже и, как тиски, закрепилось на своем месте. — Quos Deus coniunxit, homo non separet. Стыд колол его грудь, когда он наклонялся к ледяным губам. И окончательно забурлил, когда под всё ещё оглушающий звон церковных колоколов, прикоснулся к ним своими.

***

Длиннющий стол во время пиршества ломился едой. Гам в помещении заполонял пространство зала. Бурные обсуждения шли с разных сторон — он даже не вслушивался, всё теребя серебряный ободок на пальце. Первый тост от отца уже давно прозвучал. Руки пожаты, бокалы чокнуты. Союз заключен. Алиса сидит рядом с ним. Её пустая тарелка отражает свет блестящих люстр — она даже не пыталась притронуться к еде. Всё смотрит куда-то понуро, забыто. Словно тоже потеряла что-то важное. Антон посматривает на неё с тоской, как посматривал бы на речную рыбку в сетях. Поджимает губы и чувствует себя обязанно перед ней. Что-то должно было измениться после прозвененных колокол, после надетого перстня. Но всё, что поменялось - это степень тяжести на сердце. Грудную клетку всё ещё сжимало проклятое отчаяние. Он должен что-то делать. Кому-то должен. Только кому? Кому-то, кто стоит вдалеке, или тем, кто рядом, кому должен открыться, что-то пообещать? Он должен действовать, обязан сказать окончательное слово. Но сам разрывался от двух сторон и обещаний. Ничего не станет лучше с его бездействием. Он уже давно выбрал к чему будет идти, но в последний момент колебался, как никогда. Его стул скрипнул подозрительно громко для огромнейшего зала, царящего беспечным шумом. — Извольте… — Антон принимает все поднявшиеся на него взгляды, оглядывая каждого, — произнести речь. С чутким принятием и интересом утихнул гам. — Этот союз с домом Серваль… Много значит для меня. Больше всего на свете за него я благодарен Господу. Но то, что сладит мою отраду в одну из главных новостей — Алиса… — услышав своё имя, бледно-голубые глаза поднялись на него, в застывающей смеси непонимания и равнодушия, — Ты — мой свет. Моя надежда… Его глаза заглядывали в девичьи недоверчивые очи с предписанным восхищением. Губы тараторили сладкие речи, услышанные от другого человека. Придуманные другим человеком и принадлежащие ему. Взгляд напротив совсем не похож на любимый, но он старается разглядеть в нём хоть каплю знакомой нежности, чтобы звучать не лживо. В ледяных глазах вдруг расцветает что-то, чего не было в них еще мгновения раньше. Настороженность стала менее острой, почти ушла. И губы разжались, отпуская напряжение. Со стороны слышится бравадные восхищения. Вновь звенят бокалы, хлопают ладоши. Он не отводит взгляда. Скорее от страха, чем от забвения момента. Он пошел на это. Подменил свою наружность; предал, но уже по настоящему. И подло. Он чувствовал, как сзади него рушится и чужой мир. Бывший их общим, до сего дня. Как сыпется всё доверие, надежда на что-то хорошее. Как отношения холодеют с каждым сказанным словом. Как крепнет стена между душами, сцепляются цепи на чужом сердце. Так пропали все вечера, проведенные вместе, поцелуи в макушку и сплетенные руки. Перезвон смеха закончился в этом месте, а стук сердца перестал звучать вместе с ним. Но почему то он чувствовал, что так было нужно. Не для него, и не для Ромы. Для кого-то другого, кто возможно даже не имел никакой ценности в его сердце. Но эта нужда перевешивала все возвышенные чувства, переоценивая «здравый» смысл и втоптывая всё остальное в грязь. Вместе с честью и совестью перед тем, кого он так любил.

***

Дни вновь поплыли, будто своим чередом. Антон встал на место графа. Руководительные дела захлестнули его в полной мере, особенно после венчания. Алисины ответные чувства показались ему высшей любезностью. Она была милой, а он мог на неё опереться. Он не любил её так, как было нужно по всем рамкам брака, но точно испытывал нежную заботу, искренние теплые чувства и понимание. Алиса была с ним честна. И была бы не так сильно, если бы те слова не прозвучали тогда в зале. Возможно, она поверила ему. А возможно и разглядела за ними что-то скрывающееся, молча поняв и приняв его в свой мир. Где им предстоит прожить вместе. В молчаливом понимании и откровении. Чтобы не сойти с ума обоим. Рыцаря Романа он стал видеть реже. Не из-за чьего-то желания, скорее просто сама судьба над ним посмеялась. Обязанностей к нему прибавилось больше. Он чаще стал занят военной службой, придворным порядком. И они отдалились вновь. После венчания они даже не разговаривали. А Антон не предпринимал больше никаких попыток сближения. Простого подойти он стал боятся, как огня. Слишком стыдно было смотреть в глаза, и еще страшнее было увидеть в них разочарование. И потому быть ошпареным о последствие собственного действа он избегал всеми силами. И этого стыдился так же, хоть и не пытался себя перебороть, удачно ища договоры с совестью в виде сваленных на плеч обязательств. Он стал обязан ещё одному дому, ставшему частью их самих. Политика никогда не была легкой, но разбираться даже с обычными междоусобными делами казалось ему удручающим, заполняющим всю голову. Только в это время он мог уйти от навязчивых грез. Заключенные узы с де Серваль вместе с междуличным доверием принес за собой и проблемы. Давно длившийся конфликт между соседним с ними домом перешел и к ним. Переговоры ни к чему не приводили. Антон был бессилен в этих политических интригах. Его долгом стало защищать свою семью, и он старался сделать для того все, что было в его возможностях. Коих было не так много, как оказалось. Отец захворал через пару месяцев. И с этой быстро облетевшей народ новостью, им вскоре объявили войну. Начался созыв людей в войска. Суетной и спешный. Отец слег в кровать, с состоянием, предвещавшим не лучший исход. Но всё же имел силу на приказ о наступлении, пока Антон со спущенными ресницами не мог сказать чего-то против воли умирающего отца. Да и слов правильных не знал. Их армия была достаточно сильна. Не без трудов одного их главных рыцарей, от которого в те минуты отходило еще больше холода, чем прежде. Роман, являющийся приближенным к графской семье, мог отказаться от собственного ухода на фронт, оставаясь рядом с семьей, «защищая» их вблизи. И любой другой человек так бы и поступил, по суждению Антона, но вскоре до наследника дошла весть о том, что рыцарь отправляется воевать. Вечно прислуживающий дому, он был верен их семье с самого своего рождения. Не было удивления тому, что и здесь бился вперед. Но и смириться с этим было бы Антону не совместимо. Кажется, что он уже должен был его потерять, что они больше никогда не заговорят, как прежде, но сейчас всё обернулось гораздо маштабнее и гораздо страшнее. Ведь тогда он действительно его потеряет. Безвозвратно и навсегда. Он не вызывал его к себе через слугу, хотя казалось, что кроме официальности у них двоих ничего больше и не осталось. Он подошел к нему сам. Вновь. Как только увидел, что никого рядом не стояло. Сам от себя не ожидая, вцепился пальцами в ворот, не сдерживаясь, тряхнул как следует и затрёсся сам. — Ты не в своем уме! — процедил он сквозь сомкнутые зубы, не тратя время на слова приветствия или любые другие слова, должные прозвучать либо гораздо раньше, либо вообще больше никогда. Не как господин, а как сам подданный, он практически молил на подкошенных ногах, вот вот готовых обиться коленями о пол. — Да что ты… — растерянный голос выбивается из образа со стали, до этого стоявшего около графских покоев, — С чего вы вдруг? — Зачем ты идешь..?! — он ткнул ему в грудь, будто ругался, хотя, в большей степени, был близок к тому, чтобы расплакаться, — Ты мог остаться..! И тот вдруг будто понял, о чём ему пытаются сказать, вернул серьезности к лицу. — Я не могу так поступить… — ответ лишь вызвал новый приступ нерва, Антон пихнул его в плечо. Его мягко пытаются охватить руками, поддерживав ровную стойку, но тот не пытается выглядеть статно, отчего лишь только вцепляется по-новой о чужие плечи и протестует — Да успокойся ж ты… Роман сам, наверняка, не мог предположить, что следующий их разговор пройдет в таком ключе. Когда после всего, что было, после затяжного молчания, к нему придут и станут вдруг просить или обругивать. — А как я могу? Ты же себя смерти отдаешь..! — лепечет Антон, смотря исподлобья, пока голос не может найти стабильную тональность, то возвышаясь, то опускаясь к хрипоте. Он постарался вздохнуть ровно, но получился лишь надломный всхлип. — Я давно себя уже ей отдал, — режет он упрямо, всё ещё поддерживая чужие руки, словно сейчас уже готов ловить, если Антон спадет на пол, — Вы только для этого пришли? Осадить меня? В голосе, возможно, звучит даже обида, но руки обхватывают до знакомого нежно, что поверить в существенность их разговора становится трудно. Антон морщится от их холода, морщиться от уважительного обращения. — Нет… нет я… не говори так. Это же не прихоть, я переживаю. — Как раз, как прихоть, — холодный тон опять его кусает. — Рома… — звучит так отчаянно, что даже жалко. Он сам жалок, — Я не могу тебя терять. Снова. На него смотрят. Долго, секунд с пять. Будто действительно обдумывают за и против. Хотя, в глубине души, Антон понимает, что тот не передумает. — Это мой долг, Антон. — Я освобождаю! — в надломанном отчаянии восклицает он, — Больше нет… Не уходи, прошу тебя! Ты же погибнешь. Ему обхватывают запястья, ровняя вертикально пола. — Значит так будет нужно. А не пойду, тогда вместо меня погибнут. «И пусть!» — рвется наружу, но выходит лишь тяжелый выдох. Уверенный негибкий в своем решенеи голос больно слышать. Он может ему приказать, но у него нет к нему контроля. Он сам считает, что просто не имеет права. Особенно после того, как сам отрекся от всего. — Так же нельзя, — вздыхает он. — Нельзя сидеть спокойно, пока другие… — он хмурится, прикусывая язык, — Я сделаю, что в моих силах, а если вернусь, — и заглянул в глаза другие прямо, — то подожди меня. Если, конечно, тебе это так нужно. Антон разжал его одежду, отшатываясь назад, мотая головой. Он не хотел сдаваться этому. Но взгляд напротив, этот тон… Он вынуждал его разжалиться, довериться и отпустить. Пытался убедить. Антон знал об этом, но всё же велся. Велся вновь и вновь на эти темные глаза, наполненные ясностью. — Ты меня совсем не жалеешь, — шепчет он на выдохе — в конце концов сдается. — Хотел бы я, — Рома сводит брови, смотря на чужие дрожащие губы. Тень жалости проходит в его радужке, но он старается держать её в себе, — И это не твоя вина. Я знаю на что иду. Ты только… — он смыкает губы на секунду, будто боясь слишком наглой просьбе, следующей за этим, — не забывай меня. Антон болезнено прикусывает губу. — Конечно, нет, — лепечет он, и больно от того, что тот вообще мог подумать об обратном. И он ушел. Топот лошадинных ног раздался во вторник в полдень. Антон своими глазами видел, как отходила от ворот замка армия. Как ветер дул им в спину, подгоняя. И как ты самая серая лошадь отдалялась все дальше и дальше, пока не стала совсем не видна.

***

За всё время в замке, он ни минуты спокойной для себя не находил. Алисино общество его сердило, и он несколько ночей подряд уходил из их спальни в сад, бессонно бредя кругами, будто сноброд. Она сочувственно вздыхала чему-то, но не останавливала. Он искусал себе все пальцы. Пару раз пытался сесть за чтение, но останавливался после пары строчек, застывая на месте и буравя текст, как землю. Каждую весть от гонца он ждал, как утешение. Слушал с застывшим дыханием доклады, число погибших и раненых. С каждой возвышавшейся произнесенной цифрой он вздрагивал. И стыдно молил про себя, чтобы в это число попал кто-то другой вместо него. Но не он. Не тот, который наверняка бы сам пожертвовал собой ради других, кто наверняка идет в самое побоище, кого даже представить нельзя отсиживающегося в стороне. Но всё же он молил. Хоть и понимал, что даже бог против него бессилен. Война длилась три месяца. Король ввел королевский мир, положив запрет на войны между феодалами и обеих сторон оставили ни с чем. Обратно воины вернулись поколеченые, с пустыми глазами, как всегда бывает после сражений. И один из баннаретов положил к ногам Антона меч. И тот сразу узнал его. Этот же меч он прикладывал к чужому плечу, и этим же мечом провозглашал рыцаря Романа. Рому. Он пал на колени перед ним тогда, не смея держать стойкости. Прикрыл рот ладонью, чтобы не кричать. Провел невесомо пальцами по основанию меча, до крови закусил губу. В тот день, зайдя к себе, он больше не выходил из спальни. Безутешно рыдал, хоть слезы казались слишком малыми. Заламывая пальцы, скручивая руки, сдерживаясь в том, чтоб не шагнуть за балюстраду. Но Антон верил. Заставлял себя. Ведь не верить Роме — предать последнее. Любовь должна быть всё ещё жива. Даже когда его живого в этом мире уже нет. И когда кости его покоятся в земле. Он все еще был в его голове. В его сердце. А помнить его имя Антон будет пока не умрет сам.

***

Покоившийся замок за хвойным лесом и степями, укрывавший деревьями свои окраины всё ещё стоял на своем месте. Наследник графа — ныне граф — возымел семью и двое чад. Его жена — Алиса, принявшая христианство около нескольких лет назад, беременная женщина в данный момент, подошла к нему сзади, глянув на задумчивый вид мужа, обращенный к высеченному камню в южной стороне замка. На поляне, обшитой густыми кустами шиповника. «Рыцарю бесстрашному, отдавшему жизнь во имя графа и в его честь. Доблестному и любимому. Роман де Валар» И год. Она мягко кладет руку на его плечо, он смотрит на неё украдкой, меняет наконец-то позу на более расслабленную. — Уже как десять лет… — произносит Алиса тихо, боясь прервать мыслительную деятельность, смотря туда, где был взгляд мужа. — И тридцать восемь дней, — чеканит он, как будто сам думал об этом только что. — Конечно, — она не удивлена его точности, покладисто кивая. Он ведь был таким всегда, когда дело доходит до... Она громко вскрикивает, — Рома! Живо спустись на землю! Мальчишка лет восьми, ухватившись руками за крупную ветвь, лез на дерево, раскинувшегося посреди сада в нескольких метрах подле каменной плиты. Его нога соскользнула со ствола с осыпавшейся корой, но затем вновь уткнулась в соседний сук. Клик матери остался незамеченным. — Несносный ребенок, — вздыхает Алиса, подбирая платие, наровясь самой снять сына с возвышенности. Но останавливает её мужская теплая ладонь. — Пускай, — кивает Антон в сторону, — Дай мальчику свободу. Он обращает наконец-то на неё свой взор. Она кивает, становясь на месте, хоть может и думает о том, чтобы не баловать свое дитя уж слишком. Мальчик хохочет, когда наконец полностью влезает на толстый сук. — Осторожней..! — вновь прикрикивает Алиса, на что рядом снисходительно мотают головой. — Пусть веселится, пока может, — шепчет Бельмар, будто самому себе. И даже Алисе становится чрезмерно печально. Она тихо кладет голову ему в плечо. Антон кладет свою ей сверху, и они стоят безмолвно дальше. Сзади звучит знакомый частый топот ног. Девочка, чуть старше Ромы, запыхавшись, подбегает к ним. — Mes parents, я могу помочь Мари в конюшне? Алиса улыбнулась. Её собственная мать сочла бы помощь служеннице неблагодарным делом. Настолько, что даже не представила бы между ними дружескую связь. Алиса не такая. Алиса не может сказать дочери ни слова против, видя её воодушевленный вид. Она поворачивает голову на мужа, и видя его незамедлительно одобрительный кивок, кивает ей. — Конечно, дорогая, — она не удерживается от того, чтобы провести ладонью по её золотистым волосам. Оннора лучезарно улыбается, прежде чем таким же спешным бегом покинуть сад через клеверную поляну, вдогонку дразня брата по пути. Алиса устало смотрит на угол каменной стены, за которой сверкнула растрепанная коса. Что-то трогает её душу в этот момент, и она не понимает, ностальгия это, или счастье. — Они близки… — лепечет она мужу, почему-то захотевши поделиться. Близки, как он когда-то с кем-то. И как она сама когда-то с кем-то. — Наверное. Его глаза в этот момент мерцают чем-то важным. Возможно, он тоже это чувствует. Алиса улыбается, последний раз нежно взглянув на сына, прежде чем оторваться от мужского твердого плеча. — Я спрошу Жаннетт об ужине, — молвит осторожно, и ей не отвечают, но она уходит. Оставляет мужа там, задучиво стоять и вспоминать о том, что не забыто. Но чего ни ей, не самому ему, никогда не вернуть.