А Валек то вообще че угодно за профком готов!

Душный воздух профкома, пропитанный запахом старой бумаги, дешевого кофе и чего-то затхлого, висел тяжелым одеялом. Алексей Киселёв, развалившись в своем профкомовском кресле как хан на троне, смотрел на Валентина Будейко с туповатым, но довольным выражением лица. Его глаза были мутными от недавно выпитой водки – той самой, за которой Будейко, скрепя сердце, сбегал по просьбе Алексея, надеясь на благосклонность. На столе перед Киселёвым лежал пресловутый 16-й листок. Для Вали – важнейший документ, требующий подписи председателя профкома. Для Леши – всего лишь бумажка и инструмент власти, которой он так внезапно обрел вкус. – Ну что, ботанидзе? – Киселёв протянул руку и похлопал по документу ладонью, издавая громкий хлопок. – Думал, водка – это билет к успеху? Фигушки. Мне мало. Валентин стоял по стойке смирно, нервно потирая пальцы. Его лицо было бледным, а за стеклами очков читалась смесь отчаяния и привычного для него аналитического поиска выхода из неэтичной ситуации. – Алексей, я уже выполнил три твоих требования, сильно противоречащих моим принципам гигиены и здравого смысла, – начал он, стараясь сохранить научную интонацию, но голос слегка дрожал. – Очистка сантехнического прибора унитаза без применения должных дезинфицирующих средств с использованием лишь подручных материалов... Перемещение архива документов в пылезагрязненный угол без соответствующего инвентаря... Даже публичное озвучивание той... той нелепой фразы про... – он сглотнул, – ...про кроликов и шляпу. Это уже переходит все границы рационального компромисса. Подпиши документ, пожалуйста. Он критически важен для моей заявки на студенческую конференцию по биохимии нуклеиновых кислот. Киселёв широко ухмыльнулся, обнажив не самые белые зубы. Алкоголь и власть ударили ему в голову, смешавшись в гремучую смесь абсолютной наглости. – Границы? – Он фыркнул. – Я тут границы рисую, понял? Я – профком! Без моей подписи – твоя конференция как тот кролик – в жопе! – Он сам захихикал над своей шуткой. – Деньгами профкома пользоваться, говоришь, не дам. Мол то что я пользуюсь своим положением, ботаник. Ну и ладно! Только скучно, а мне веселья хочется. От тебя. Он откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову. Его взгляд, мутный и наглый, медленно, оценивающе скользнул по фигуре Валентина, от его аккуратно застегнутой рубашки до ботинок. – Я вот подумал, – протянул Киселёв, и в его голосе появилась та самая, знакомая по прогулкам по темным улицам Ростова, гопницкая постановка. – Слышь, ботанидзе... а отсоси-ка мне. Вот тогда подпишу. Без разговоров. И больше никогда не буду впаривать типо чтоб ты мне что-то сделал, окей? Киселёв расхохотался, воздух в комнате словно сгустился. Валентин замер, будто его ударили током. Его глаза за стеклами очков округлились до невероятных размеров. Розоватый румянец стыда мгновенно залил его щеки, шею, уши. Он открыл рот, чтобы возразить, привести доводы о недопустимости, унизительности, нарушении всех мыслимых норм... Но слова застряли в горле. Он посмотрел на листок который якобы нужно подписать Киселёву. На свою мечту о конференции, о признании, о шаге к Нобелевской премии. Посмотрел на Киселёва – довольного, пьяного, абсолютно уверенного в своей безнаказанности и праве требовать что угодно. Принципы Будейко о здоровье и законности столкнулись с жестокой реальностью власти глупца над его судьбой. И в этот момент, под гнетом необходимости и полной беспомощности, что-то в Валентине надломилось. Не страх, а холодное, отчаянное принятие правил этой грязной игры. – Алексей, – его голос звучал непривычно тихо и ровно, почти без интонации. – Ты отдаешь себе отчет, что предлагаешь совершить акт орально-генитального контакта, который является не только глубоко унизительным, но и потенциально опасным с точки зрения передачи патогенной микрофлоры? И что твое требование является формой сексуального домогательства, караемого... – Бла-бла-бла! – Киселёв грубо перебил его, махнув рукой. – Ясно сказал: отсоси – подпишу. Не отсосишь – пошел вон, и конференция твоя сдохла. Выбирай, ботаник. Быстро. Киселёв не испытывал ни малейшего стыда или сомнения. В его пьяном, возбужденном властью мозгу это было просто следующим, логичным шагом в игре "заставь ботаника прыгнуть". Весело, прикольно, и он этого хочет прямо сейчас. Идея, что это что-то неправильное, даже не мелькнула. Валентин закрыл глаза на мгновение. Когда он открыл их, в них не было слез или паники. Был лишь пустой, отстраненный взгляд человека, решившего пройти через ад ради цели. Он молча подошел к столу. Его движения были скованными, механическими. – Условие принято. – прошептал он, больше себе, чем Киселёву. – В обмен на подпись. Прошу обеспечить минимальные гигиенические условия. Антисептический гель... – Харе трепаться! – Киселёв нетерпеливо расстегнул ширинку своих поношенных джинсов. – Делай, что сказано! Валентин опустился на колени перед креслом. Запах немытого тела, дешевого алкоголя и сигарет ударил ему в нос. Он подавил рвотный позыв. Его научный ум автоматически начал анализировать бактериальную флору, но он насильно отключил его. Только цель. Только подпись. Язык Валентина начал неумело брать толстый фаллос в рот. Действия его были неуклюжими, неопытными, механическими. Он делал то, что требовалось, без души, без желания, только потому, что другого выхода не видел. Он сосредоточился на мысли о конференции, о формулах, о будущем признании – на всем, что могло отгородить его от ужаса происходящего. Понять не мог, как докатился до такого. Вроде, он планировал что разведёт Киселя на сломанную руку, ректор прикажет, чтобы Валя подписывал подписи и тд. Может, надо было остановиться на 16 подписях? Впринципе нормальное количество. А потом бы пошло по плану.. Наверное... Ну, если быть точнее, 90% что план удастся. Остальные 10% то что произойдет что-то по типу этого. Но не именно связанное с оральными ласками. Киселёв же... Киселёв просто наслаждался. Он откинул голову на спинку кресла, глухо застонал от удовольствия. Его рука легла на затылок Валентина, не помогая, а просто владея, направляя с грубой силой. В его мутных глазах светилось тупое торжество. Он даже не думал о Валентине как о человеке. Это был просто "ботаник", выполняющий его приказ. И это было круто. Весело. Он – царь и бог в своем профкоме. – Да... Вот так... Ага... – его прерывистое бормотание было наполнено животным удовольствием. Никакого стыда, никаких угрызений. Только власть и удовлетворение похоти. – Молодец, ботаник... почти... почти... Когда все закончилось, Киселёв просто тяжело дышал, уставившись в потолок довольным взглядом. Валентин быстро отстранился, вскочил на ноги. Он не смотрел на Алексея. Его лицо было каменным, только губы плотно сжаты, а руки дрожали. Он резко повернулся к столу, схватил свою бутылку с водой и сделал несколько огромных глотков, старательно полоская рот и сплевывая в ближайшую, к счастью пустую, урну. Потом достал салфетку и навязчиво вытер губы. – Подпись, Алексей, – его голос звучал хрипло, но с ледяной настойчивостью. Он ткнул пальцем в злополучный 16-й листок. Киселёв лениво повернул голову, смотря на него сквозь дымку похмельного удовлетворения. Он ухмыльнулся. – Ага... держи, заслужил, – он неуклюже наклонился, схватил ручку и с размаху нарисовал на документе свою неразборчивую закорючку. – На, герой. Теперь катись. Он протянул листок, не глядя. Валентин схватил его, словно это был единственный спасательный круг в бушующем море. Он не сказал ни слова. Ни "спасибо", ни упрека. Он просто резко развернулся и почти выбежал из профкома, хлопнув дверью. Киселёв проводил его ленивым взглядом. Потом потянулся, зевнул во весь рот и удобнее устроился в кресле. Никаких мыслей о только что произошедшем. Никакого стыда, сожаления или осознания мерзости поступка. В его голове тупо крутилось: "Вот это да. И удовольствие получил, и подпись поставил. Молодец я." Он достал из ящика стола припрятанную бутылку пива, щелкнул крышкой и сделал большой глоток. Жизнь, по мнению председателя профкома Алексея Киселёва, удалась. А совесть? Ей тут и не пахло.