「После дождя」— ДжениЛиса

⚘️⚘️⚘️

На улице было холодно. Дождь лил, как будто кто-то в небесах решил устроить личный кризис. Меланхоличный, тяжёлый и абсолютно непреклонный, он сыпал с небес, словно в душу. И, что удивительно, ни одна сука не пошутила: "В душ и без меня?" — не до того было. Ветер, как бешеный, разносил и без того чересчур жирные капли небесных слёз по всем закоулкам — даже под навесами было сыро, будто кто-то плевался сверху. Машины, подловатые твари, с особым кайфом раздавали грязевые приветы по лужам, орошая прохожих. Те выглядели как кухонные тряпки, забытые на мокром столе — и звучали, кстати, тоже похоже: хлюп-хлюп, чвяк. Все торопились домой с работы, мокрые, уставшие, злые. Как и Манобан. Только вот у всех хоть как-то шло — а у неё? Зонт её унесло к чёрту — буквально. Машина умерла с последним «пыых» у дома. Такси? В такую погоду — только если почку продать. Поэтому, скрипя зубами и матерясь на всё подряд, Лиса шла пешком. — Какая же херня… — прошипела она, когда четвёртая по счёту машина окатила её с головы до ног. Грязная вода стекала по лицу, капала с ресниц, затекала за воротник. Она выглядела как вымокший волк с Уолл-стрит. Ключи, предсказуемо, решили не помогать. То вставали боком, то не проворачивались, то выскальзывали из пальцев. Лиса уже всерьёз хотела их укусить, но всё же с горем пополам, матерью и магией, дверь поддалась. Тепло хлынуло в лицо. Пахло приправами, жареным луком и... домом. А внутри — жена. Милая, любимая, нежная. И она, судя по всему, сейчас забудет, что любимая, потому что увидит — во что превратилась её гордая альфа. — Любимая, я дома! — хрипло, но бодро крикнула Лиса, стягивая капюшон. С волос тут же закапало на пол. — Сейчас, сейчас ужин накрою, ты—... Дженни вышла из кухни, вытирая руки о полотенце, и замерла. На секунду воцарилась пауза. Только капли со штанов Лисы «кап… кап…» в тишину. И выражение лица Дженни медленно переходило от «вот это сюрприз» к «я сейчас устрою казнь». — …ты серьёзно?.. — Я? Всегда, — буркнула Лиса, разматывая шарф. С него слетел кусок грязи. — Прогулка была пиздец какая романтичная. Дженни рванула к ней, выдернула из рук куртку и тут же отдёрнула руку: — Ты холодная, как труп! Ты час где-то плавала?! Где зонт?! Где машина?! — Зонт улетел в Неверленд, машина в кому. А я выжила. Вот кто у тебя альфа, — с сарказмом хмыкнула Лиса и попыталась шагнуть дальше. Дженни выставила руку, перекрыв ей путь. — Не-не-не. Стой. Дальше ты не идёшь. Ни на ковёр. Ни на кухню. Ни шагу! — голос был стальной, как у хрупкой, но властной хозяйки рода. — Но... — Лиса попыталась включить щенячьи глаза. — В ванную. Сейчас же. Сними это всё мокрое и заходи под горячую воду. Пока не согреешься и не перестанешь капать — ни слова, ни еды, ни даже взгляда от меня не получишь. Всё ясно? — …Хорошо, мама, — проворчала Лиса, топая к ванной. — И не смей разбрасывать мокрые носки по полу! Я только мыла! — А я только что мылась дождём, — буркнула в ответ Лиса, уже стягивая мокрую футболку. — Только попробуй использовать мой скраб — убью! — Ну всё, тогда точно не согреюсь… — Ванна, Манобан. Не спорь с женой, когда хочешь секса этой ночью! Дверь ванной хлопнула. Изнутри послышался плеск воды и драматичный вздох. — Не получу я секса сегодня, чувствую… Дженни фыркнула себе под нос и всё же пошла в спальню. Сердито, по-хозяйски. Если уж её альфа не в состоянии за собой уследить — кто-то же должен. Открыла шкаф, накинула на руку первое сухое: шорты, боксеры, топик — удобный, хлопковый — и футболку с теми самыми котами. Смешные, пузатые, с сердитыми мордами, прямо как её Лиса по утрам. Мимоходом взглянула на кровать. На ней, в разврате и блаженстве, развалились их коты. Один лежал на спине, лапы вверх — как жертва счастья. Второй нагло растянулся поперёк подушек, будто кто-то назначил его королём. — Беззастенчивые твари, — усмехнулась Дженни, — вы хотя бы не пачкаете ковры... С этими мыслями омега потопала в ванную. Открыла дверь — из душа валил пар. Запах шампуня, капли на полу, легкий влажный туман. Она поставила аккуратно одежду на полку возле раковины, приподняла бровь: — Ну, альфа мокрая, как там— Фраза не успела добраться до конца. Из душа вынырнула рука. Мокрая, сильная, живая. Схватила Дженни за запястье и рванула на себя. — Лиса, чёрт—! — воскликнула она, поскальзываясь, и с глухим шлепком врезалась в Лису, а следом — в плитку. — Спокойно, детка… — прошептала Манобан, вжимая её в тёплое, мокрое, скользкое пространство между собой и стеной. Вода текла по лицу Дженни, капала с носа. У Манобан гон начался раньше, видимо из-за погоды. — Помоги мне принять душ… — Лиса. Нет. — Дженни сразу же напряглась. Влажные волосы прилипли к её щекам, вода сочилась за ворот. — Я сказала: секса не будет. — И кто говорил про секс? — Лиса прижалась носом к её виску, чуть сжав ладонью талию. Ее кофейные феромоны обволякивали всю душевую кабинку. — Может, я просто хочу, чтобы ты стояла со мной. Пока я согреваюсь. Пока я снова чувствую свои пальцы. Пока не холодно. Пока ты рядом. — Пока я мокрая и злая, — сквозь зубы ответила Дженни. — Ужин стынет. Ты льёшься на пол. Всё к чёрту! — Ну давай хотя бы минутку... — почти мурлыкая, уговаривала Лиса, не отпуская. — Ты промокла, я промокла, пол уже умер, коты, наверное, в шоке. И ты ещё воняешь дорогим шампунем, который был мой. — Значит, теперь я официально — твоя. — Ты всегда была моей, просто в данный момент ты — моя головная боль. Они замерли. Пар плыл между ними. Дженни медленно выдохнула, капли стекали с подбородка, и в этот момент — какой бы бешеной она ни была — что-то внутри сдалось. — Хорошо, дай мне раздеться, — проворчала Дженни, закатывая глаза, будто делала одолжение, но уголок её губ уже предательски дрожал. Сняла с себя футболку, мокрую, прилипшую к коже, словно вторая — назойливая — кожа. Бельё пошло следом. Штаны? Ну, она и так их дома не носила. На радость Манобан. Ткань шуршала и падала за стеклянные стены душевой кабинки, на плитку, создавая мелкий ритуал сброса дневной усталости. Когда последняя преграда между телом и водой ушла, она шагнула к душу — и в тот же миг Лиса впилась в неё губами. Поцелуй был не из тех, что прощупывают осторожно. Он был как ливень снаружи — шумный, мокрый, неумолимый. Дженни инстинктивно дернулась, сердце кольнуло, но она не отстранилась. Злилась, да. Бурчала мысленно. Но стоило Лисе прижать её к себе сильнее — этим крепким, говорящим «я дома» объятием — всё оборвалось внутри. Ладони Лисы скользнули вверх, коснулись боков — жадно, но будто с уважением. Дошли до груди, задержались. Большие пальцы начали медленно массировать, деликатно, с нажимом. Не торопясь. — Лис... — Дженни простонала в поцелуй, не осознавая, что губы сами раскрылись. Голос у неё дрожал не от холода, а от той самой хрупкой грани, на которой тело говорит «да», даже если разум говорит «ты совсем с ума сошла». Манобан оторвалась от её рта на секунду, дыхание горячее, глаза блестят, как у волка, выжившего в бурю. — Ты дрожишь, детка, — прошептала она, касаясь носом её щеки. — И это не от холода. — Я дрожу, потому что ты наглая. — Дженни уткнулась лбом в её ключицу. — И упрямая. И мокрая вся. Лиса скользнула губами к шее Дженни — медленно, с тем самым бережным намерением, которое знала только она. Не спеша, без давления. Просто касалась, оставляя поцелуи, как отпечатки обещаний. Её дыхание смешивалось с паром, а губы были теплее воды. Она знала: с её Дженни иначе нельзя. Ни на миллиметр грубости. Омега была из тех, кто мог зарычать или сжаться в комок от любого слишком резкого движения — и не потому, что слабая, а потому, что слишком чувствительная. Как хрусталь, в котором отражаются целые миры, если к нему прикоснуться правильно. А Лиса всегда прикасалась правильно. Она целовала шею, партнерскую метку оставленную на задней части шеи, а именно на нежных железах, — от мочки уха и ниже, к линии челюсти, туда, где кожа особенно тонкая. Потом — к ключицам. Там она задержалась, посылая влажные поцелуи один за другим. Слушала, как Дженни дышит, как напрягается и снова расслабляется в её объятиях. Как пальцы омеги чуть дрожат, стиснув её спину. Вода шумела над их головами, но Манобан слышала её дыхание сквозь всё — сквозь звук, сквозь расстояние, сквозь даже собственное сердцебиение. Ей стало жаль глушить это всё водой. Рука Лисы потянулась к крану, и тёплая струя вдруг прекратилась. Осталась тишина. Слышно было только их дыхание. И капли, что падали с локтей на кафель. — Так лучше, — шепнула она и прижалась губами к плечу Дженни. — Я хочу слышать тебя. Дженни лишь выдохнула. Не слова — воздух. Сдавшийся, напряжённый, но не от страха, а от чего-то другого. Она не отстранялась. Не толкала. Не говорила «нет». Только стояла — открытая, уязвимая, дышащая. Лиса скользнула ладонями вверх, к аккуратной груди своей омеги, замирая лишь на секунду — будто спрашивая молчаливое разрешение. Дженни не сказала ни слова, только выгнулась чуть ближе, ближе к ней, доверяя — как всегда. Пальцы Лисы обвили полушария, нежно, будто держали не тело, а дыхание. Она наклонилась и коснулась губами кожи между ними — оставила поцелуй прямо посередине, в той точке, которую Дженни всегда отмечала лёгким вздохом и едва уловимым дрожанием. Манобан усмехнулась — почти незаметно. Да, она помнила каждую её слабость. И каждую обожала. Поцелуями она поднималась выше — к соскам, уже набухшим, чувствительным. Лиса обвела один языком, медленно, лениво, с намёком на игру, а потом легко втянула его в рот, посасывая. Не жадно — с наслаждением. С уважением к каждой реакции. — Лис… — простонала Дженни, грудь напряглась в её ладонях, а пальцы сжались у неё на затылке. Ответом был тихий, чуть насмешливый выдох против её кожи и новый, чуть более дерзкий укус. Лиса знала границы своей жены — не пересекала их, но умела водить по самому краю. Снова языком, круговыми движениями. Снова губами, аккуратно. Снова вдох — горячий, обволакивающий. Омега запрокинула голову, позволив себе быть слабой. Быть любимой. Быть в руках той, кто всегда знала, когда нужно осторожно, а когда можно чуть смелее. — А ты когда-нибудь думала, как бы это было?.. — Лиса обвела сосок языком и подняла взгляд, лениво, томно, но в нём читался дьявольский огонёк. — Твоя грудь, полная молока… для нашего ребёнка. Ты бы держала его вот так… — она крепче сжала ладонью её талию, — и кормила прямо здесь, у меня на коленях. Голос её был низкий, с хрипотцой. Густой, как феромоны, что медленно — но верно — накрывали Дженни тёплым, пряным, тягучим облаком. Омега тяжело вдохнула, прижав ладонь к стене, будто хотела упереться, но не знала — от чего: от желания, от слов, от себя самой. — Манобан… — прошептала она, и это было не «нет». Это было «ещё чуть-чуть и я сдамся». — Скажи да, — Лиса прошептала прямо ей на кожу. — Скажи мне, что хочешь. — Х-хочу… — едва слышно выдохнула Дженни, и губы её чуть дрогнули, словно она сама не верила, что это сказала. Но Лиса услышала. Услышала и в ту же секунду поцеловала её — нежно. До дрожи. Не яростно, не с напором, а будто бы впервые. Так, как будто у них было всё время мира. Как будто она держала в руках не тело, а сердце, бьющееся о её ладони. Её поцелуй был — вопреки ожиданиям — не альфийским. Он был человеческим. Да, в груди у неё кипело. Хотелось схватить, прижать, взять себе целиком. Хотелось завладеть. Окунуться в неё. До боли. До рыка. До укуса. Но вместо этого Лиса держала себя. Потому что грубые слова — это её. Это способ справляться с чувствами, прятать в упрямстве ту нежность, что рвёт изнутри. А грубые действия — нет. С Дженни — никогда. Даже если феромоны щекотали ноздри, даже если инстинкты внутри выли, требуя своё — Лиса не собиралась быть мудаком. Она держала её лицо в ладонях, целуя всё ещё осторожно. Мягко втягивала в этот поцелуй, как в воду — тёплую, безопасную. Руки скользнули на талию, потом на поясницу, ближе, но не дерзко — просто удерживая. Омега дрожала в её объятиях, и Лиса чувствовала каждую мышцу под пальцами. Чувствовала, как поддаётся. Не от феромонов — от доверия. Она чуть отстранилась, посмотрела в глаза — и шепнула, тихо, хрипло: — Дженни. Всё, что будет — только если ты сама… хочешь. Омега кивнула. Неуверенно, но искренне. И тогда Лиса снова притянула её к себе, медленно, крепко, и снова поцеловала — теперь глубже. И было уже всё равно: что за окном дождь, что одежда до сих пор валяется на полу, что ужин остынет. — Лис… — простонала Дженни, голос дрожал, как оголённый нерв. Её пальцы судорожно вцепились в плечи альфы. — Вставь мне уже… Я не могу больше… У Лисы чуть дёрнулся уголок губ. Этот голос — полустон, полуприказ. Этот взгляд — разбитый, голодный, почти отчаянный. — Как скажешь, любимая, — прошептала она, мягко коснувшись губами щеки Дженни, вдыхая в себя её запах, будто заглатывая последнюю каплю самообладания. Она подняла омегу на руки, легко, почти как куклу, и та тут же обвила её талию ногами, крепко, цепко, будто боялась, что та исчезнет, растворится, уйдёт. Лиса чувствовала это — страх в сжатых бёдрах, жажду в горячем дыхании у шеи, полное доверие и полный разнос. И тогда… медленно, неторопливо, будто смакуя, она начала насаживать Дженни на свой двадцать-трёх сантиметровый стоящий член. Тот был уже налитый до боли — твёрдый, пульсирующий, головка мокрая от предвкушения, а по венам, будто по оголённым проводам, струилась жаркая кровь. — Расслабься, детка, — прошипела Лиса сквозь зубы, чувствуя, как узкое тёплое кольцо плоти жадно принимает её внутрь, миллиметр за миллиметром. Дженни выгнулась, её ногти впились в спину Лисы, оставляя борозды, грудь прижалась к её груди, и всё внутри неё будто горело, но не болью — нет — чем-то безумным, сладким, рвущим на части. — Лис… ещё… пожалуйста… — Терпи, — хрипло ответила та, — я только начала… Лиса медленно, почти жестко, но с трепетом в глазах вела себя внутри Дженни, чувствуя каждое её движение, каждую дрожь. — Ты такая… моя, — прошептала она, крепче сжимая талию омеги, словно боялась потерять её в этот миг. Дженни задыхалась, смесь боли и удовольствия заполняла её до краёв. В каждом вздохе звучала мольба и вызов одновременно: — Не останавливайся… не отпускай меня… Лиса ускорилась, чувствуя, как огонь внутри разгорается всё ярче, пульсирующий ритм их тел стал словно дикий барабан. — Я здесь, — уверенно шептала она, — ты только держись, детка, я не отпущу. В этот момент всё вокруг перестало существовать. Были только они — дыхание, жар, шепоты, ударяющиеся о стены тихие стоны и ритм, который говорил: «Ты нужна мне, я нужна тебе». Лиса чувствовала, как внутри неё растёт жар, постепенно превращающийся в взрыв — сердце колотилось в бешеном ритме, мышцы сжимались сами по себе, а дыхание становилось прерывистым и тяжёлым. Она упрямо держалась, пока Дженни под ней не задрожала, но вот, когда напряжение стало невыносимым, Лиса позволила себе отпустить: — Я… — прошептала она, голос дрожал, — я скоро кончу, держись… С резким, но нежным рывком она вошла глубже, и волна горячего наслаждения накрыла её с головой, заставляя сжать Дженни в крепких объятиях. Влажный стон вырвался из горла Лисы — она кончила, наполняя омегу теплом и заботой. Дженни лишь на мгновение пришла в себя — сердце её бешено колотилось, голова кружилась, и вся она была словно на грани взрыва. Но Лиса не отпускала, поддерживая, погружая её в этот шторм. Тогда Дженни сжалась вокруг неё, а волна желания, отложенная до этого момента, прорвалась: — Лис… я… — шептала, сжимая её крепко, — я иду за тобой… И вдруг всё внутри Дженни взорвалось: дрожь, тепло, слёзы и смех — всё слилось в этом диком, прекрасном финале. Они дышали в унисон, ещё долго не отпуская друг друга. Они остались так ещё немного — Лиса медленно двигалась внутри, нежно и глубоко, словно играя с каждым нервом Дженни, оставляя следы тепла и дрожи по всему телу. Но затем, с тихим вздохом и легким напряжением в мышцах, Лиса вышла, оставив Дженни одну — с этим ощущением пустоты, что сковывало грудь и эхом отражалось в каждой клетке, — пустоты одновременно физической и душевной, болезненно острой, словно зияющая рана. Лиса нежно прикоснулась к щеке Дженни, пропуская омегу, и лёгким поцелуем коснулась её виска. Затем, чуть прищурившись, послала короткий, но глубокий чмок в губы — словно прощальная метка, обещание вернуться. Они оба знали: этот момент — не конец, а лишь пауза между их дыханиями. Потом они вышли из душа, тело Дженни было ещё влажным, а мысли — рассыпались, как песок между пальцев. Дженни выбрала для Лисы футболку с принтом котиков, и вторая усмехнулась, глядя на это нежное и немного детское изображение. — За это я надену твою любимую кофту! — пробормотала Дженни, всё ещё на ватных ногах, чувствуя, как тело будто забывает, что нужно двигаться дальше. Она явно забыла помыться — по внутренней части бёдер медленно стягивалась смесь спермы и естественной смазки, теплая и липкая, напоминая о недавно пройденном. — Хорошо, ваше высочество, — Лиса склонила голову, играючи, сдерживая улыбку, словно этот титул был для неё самым важным в мире. — Иди помойся, а я пока сбегаю за своей любимой кофтой. Дженни кивнула, ноги будто ватные, едва держали, но она всё же шаг за шагом, слегка шатаясь, направилась обратно в душевую. Тем временем Манобан тихо вышла из комнаты, чтобы найти и принести ту самую кофту — ту, что носила и любила именно для Дженни, а заодно и белое нижнее бельё, что обещало продолжение их тихой игры.