кажется, что завтра меня не станет.

Летний вечер встречал нас теплыми объятиями, легким ветерком провожал до нужного нам адреса, высокие кроны зеленых деревьев отбрасывают такие же тени, на мгновение, пока они тебя прикрывают, бросая в легкий летний озноб.   Рядом бредут друзья, смеясь и переговариваясь друг с другом, а я же лишь плетусь за ними, вслушиваясь в диалоги, не встревая. На лице моем явно была глупая улыбка, но я ее не ощущал, как и в целом ничего не ощущал. Все утратило ценность, потеряло существование для меня: мое тело, мои чувства, разум, мысли. Существовали мои друзья и тепло лета, что обволакивало и обнимало своими желтыми и зелеными руками.   Я люблю своих друзей, мне хорошо с ними, всегда. Я люблю слушать их заливистый смех, пьяные речи, шуточную агрессию на колкий юмор каждого. Я забывал рядом с ними о бессоннице, вечных панических атаках, нарушенном сне и проблемами со здоровьем, хотя никогда не мог избавиться сам ни от одной мысли о чем-либо из всего вышеперечисленного. Мне всегда было необязательно активничать в беседах, я мог просто молчать, как и сейчас.   Однако в особенности я, почему-то, любил именно Влада. Влад… одно лишь имя заставляло мурашки бежать по коже, туманиться разум, а по груди разливалось тепло. Его забота, его прикосновения сводили меня с ума. Я долго не мог понять, за что мне досталось познакомиться с ним, за что Влад дарит мне всю эту заботу.   — Вован! А ты чего такой грустный сегодня? — вспомнишь солнце — вот и лучик, гласит знаменитый закон подлости. Я чуть поднял голову и взглянул на Влада, чьи глаза заполнены любовью, а руки, так же, как и лето, несли бесконечное тепло.   — не грустный я. — пожал плечами, как ощутил родную руку на плече. — вас слушаю. — я снова улыбнулся, криво так, по-глупому, в одну сторону только, но Калюка всегда мне говорил, что ценит мою эту «уникальность». А я верю ему. Привык слепо доверять тем, кого люблю.   Рука сместилась на волосы мои, тормоша их слегка. Влад знает меня слишком хорошо, слишком, знает, что только ему дозволено трогать мои волосы, гладить, знает, что я это чертовски люблю. Но люблю только тогда, когда это делает он, и это Калюка тоже знает.   Влад снова заливается смехом с чьей-то шутки, люблю я этот смех, всегда внушает жажду жить. Но не сегодня.   Сегодня все было до боли хорошо, до тянущей, медленной и назойливой боли, которою до конца не хотелось замечать. Я был будто во сне: солнце светило слишком ярко, ветер слишком легкий, было и не жарко и не холодно, родные люди рядом. Внезапно исчезла улыбка, я будто действительно понял, что во сне нахожусь. Но это ведь вовсе не сон, это реальность, я точно знаю.   «кажется, что уже завтра меня не станет.» — мельком пролетела мысль в голове, отзываясь звонким эхом.   А ведь и правда, все слишком хорошо, будто меня решили под конец моего пути наградить, позволить последний раз увидится с друзьями, с поистине родными людьми.   Улыбка мигом пропала с лица, а взгляд устремился в пол. Внимание и вовсе рассеялось, я перестал слышать друзей и начал прогонять эту мысль назойливую: «завтра меня не станет.». Навязчивая, громкая мысль встряла в голову, я не мог от нее избавиться.   Знал, что это бред, знал, что неправда, но почему я думаю об этом?   Друзья резко все заворачивают во двор, а я даже не сразу заметил это, лишь, немного погодя, подбежал к ним, когда кто-то уже искал ключи от подъезда.

***

  Холодное утро обнимало меня своими холодными, костлявыми руками, над моей головой белеет заря, хотя, летом в Петербурге заря длится всю ночь напролет. Я вышел в столь ранний час, чтобы покурить, что я, собственно и делал.   В такое время, когда спит весь мир, остаешься невольно наедине с собой, хочешь ты того или нет. Бессонница, она как надоедливая муха, что залетела через форточку и бьется об стекло. Глупая муха.   Табачный дым последний раз слетает с моих губ покусанных, растворяясь в свежести раннего утра. Я кинул бычок в урну рядом, что затухал уже там. Я вновь погрузился в тишину, вновь мои мысли стали неприлично громкими.   «Завтра уже наступило, почему я жив? — подумал я, запрокидывая голову к небу, вглядываясь в по-утреннему светлое небо. — может, я и не должен был умирать?»   Вдруг зашумела подъездная дверь, отдернув голову, я посмотрел точно на нее и увидел того, кого всегда мечтаю увидеть, где бы я ни был — Влада.   Он подошел к скамье и сел рядом, поворачиваясь ко мне чуть ли не полностью, начиная разговор:   — Вов, ты чего тут?   — не спится, покурить вышел. — невозмутимо отвечаю я, тоже посмотрев на Калюку: родные глаза, родные черты лица, родные мягкие волосы, родные губы.   Влад молча кивнул и отвернулся от меня, закидывая ногу на ногу и вглядываясь в куст сирени, прорастающий около подъезда, который уже давно отцвел.   Я повторюсь, Калюка знает меня слишком хорошо, знает, как меня медленно убивает бессонница, знает, как я трясущимися от страха руками набирал ему сообщения самые поздние часы ночи, знает, что меня может спасти только разговор с ним, даже короткий и совсем непринужденный.    — Влад, скажи… — вдруг донесся мой голос, я услышал его где-то со стороны, ведь я вроде и не собирался говорить.   Влад вновь посмотрел на меня, наплевав на куст сирени, всячески изображая интерес. Хотя я знал, что только он может слушать меня часами, даже самый бред.   — ты когда-нибудь думал о том, что завтра ты умрешь? — со стороны я услышал и увидел вдумчивое молчание, которое не разрывало мне грудную клетку, не загоняло в оковы паники, как молчание от любого другого человека.   — нет… — протянул Влад, почесывая подбородок и отводя ненадолго взгляд. — и давно ты об этом думаешь?   — с сегодняшнего вечера. — твердо ответил я, совсем не задумываясь, почему Влад об этом знал. — все было как во сне, слишком хорошо. Но ведь… завтра уже наступило, а я еще жив.   Озвучиваю ему свои мысли, хотя клялся оставить их при себе. Только, были бы у моих клятв бумажные договоры с печатями и подписями, на каждом договоре мелким шрифтом была бы выведена крохотная надпись: касается всех, кроме Владислава Станиславовича Калюки.   — …может, я не должен был умирать? — продолжаю, ловя на себе вновь ласковый взгляд, что был наполнен любовью.   Владу никогда не стоило делать что-либо, чтобы я видел, чувствовал эту любовь. Я мог находить ее лишь во взгляде, прикосновениях, в этом, пожалуй, была уникальность Влада, либо в моем слепом доверии, которое я целиком и полностью доверил сердцу, оставив мозг, что бился бы в панике в подобные моменты.   — не знаю, Вов. — выдержав паузу, ответил Калюка. — честно не знаю. Знай просто, что что бы ни случилось, если я могу повлиять, я повлияю. — он улыбнулся ласково, от чего вновь я услышал четкий и частый стук сердца, который крохотными вибрациями раздается по грудной клетке.   Я прошептал «спасибо» и кивнул, хотя в таких коротких благодарностях было гораздо больше смысла, я был всегда невероятно благодарен Владу, да и не только ему, но я никогда не мог грамотно излагать мысли на этот счет, вновь теряясь в собственной голове, блуждая в лабиринтах извилин мозга.   Его руки потянулись к моим плечам и затянул в объятия — родные, теплые — прижимая меня ближе, поглаживая мелко по спине.   Знает, как я люблю обниматься, как я таю в его руках, расслабляюсь. Влад делает это часто, только ему подворачивается удобный момент, я вмиг оказываюсь в его руках, порой и сам того не осознавая.   — Влад, знаешь, ты… — начал я внезапно для себя, моментально путаясь и забывая суть своих слов. — ты самый лучший человек, которого я когда-либо встречал.   Пик моей благодарности, о которой я могу заявить в словах. Конечно, я часто переживал, что меня легко можно посчитать не благодарным за все, что для меня делали, но Влад никогда не обижался и не сердился. Он знает меня гораздо лучше, чем все остальные, знает, какой я человек и знает мои слабости.   Рука опустилась мне на голову и Влад запутывает пальцы в моих коротких волосах. Я сильнее прижался к нему, вцепляясь в его кофту, пряча лицо в изгибе его шеи, уже чувствуя его улыбку на лице.   Холод утра меня не волновал более, ведь я был в самых теплых объятиях, кутаясь в которые, я не чувствую ничего, кроме сильных рук и безграничной любви.   — спасибо. — сдавленно и тихо прошептал я.