Lover

I bet on losing dogs — Mitski Memories — Conan Gray Coraline — Måneskin WILDFLOWER — Billie Eilish Кровать подо мной дешёвая, скрипит при каждом движении. Матрас жёсткий, как и подушки. Вместо привычных мягких покрывал облезлая тряпка тошнотно-малинового цвета. Не знаю, почему сегодня Он выбрал это место. Может, боится, что кто-то наконец заметит. Обои светло-зеленые, чуть светлее ковра, который когда-то, очевидно, был пушистым, но сейчас торчит колючками. Когда его в последний раз стирали? Мысль бегло мелькнула в голове и затерялась в сотне других. Он опоздает? Не придет? Я привычно успокаиваю себя — не придет, и к лучшему. Моя нервная система уже измотана достаточно. Я смотрю на свои потёртые черные кеды — они расклеиваются по бокам, и когда я наступаю на носки, это видно более всего. Не могу сидеть, и начинаю ходить по крошечной комнате. Здесь пахнет пылью, остатками чьих-то приторных духов, и я открываю окно, предварительно раздвинув тяжёлые, кофейного цвета шторы, все в аляповатых закрученных узорах. У того, кто подбирал интерьер, явно проблемы со вкусом. Бросаю взгляд в зеркало — волосы торчат в разные стороны прямо как ворсинки на этом ковре, и я тщетно пытаюсь пригладить их пальцами. Хотя, зачем? Он все равно растреплет. Мои волосы Ему нравятся, удивительно. Рукава серого свитера доползли до кончиков пальцев, а джинсы выцвели. Надеюсь, что тоже когда-нибудь так выцвету. По отношению к Нему. Левую половину моего лица пересекает ломаный шрам. Выглядит он как попытка маленького ребенка провести карандашом по листу бумаги, но нет — это последствия пожара. Когда мне был год, деревянный дом вспыхнул, а вместе с ним и мое счастливое будущее. Мои родители остались на пепелище, а меня чудом спасли — только вот острый обломок деревяшки подарил мне кривую линию на лице. Он часто водит кончиками пальцев по шраму, словно любуется. А я ненавижу это. Не знаю почему, просто сердце в эти моменты сжимается так сильно, как не сжимается никогда. Я поднимаю голову — в стыках между потолком и стеной плесень, темно-зеленая, и я хмыкаю. Мои глаза тоже зелёные, почти такого же цвета, как эта дрянь в этом дешёвом номере. Мне надоедает стоять просто так, и я смотрю в окно. Край города это серые фабричные здания, трасса, по которой редко проезжают машины, тускло-желтое небо, ведь уже вечереет. А я сажусь на кровать и жду, как, впрочем, и всегда, бросая взгляд на часы на стене и нервно сминая покрывало в руках. Наконец, ручка поворачивается вниз, и мое сердце заходится в бешеном ритме. Презираю это, но не могу не вскочить на ноги. Презираю, что чувствую и веду себя как щенок, наконец дождавшийся хозяина. Только хвоста не хватает. Он заходит внутрь. Том. В белой рубашке, прямых брюках, начищенных ботинках, которые стоят больше, чем я. Блестящие черные волосы красиво спадают на лоб сбоку, и я подавляю в себе желание потянуться, дотронуться. Ведь нельзя. Пока мы одеты — я никто. Глаза Тома темные, как самый горький шоколад. Он и сам такой — пробуешь снова и снова, морщишься от того, что горечь заполняет рот, но остановиться невозможно. — Гарри, — Мягко говорит он, приветствуя меня. А я словно спичка, уже пылаю и хочу броситься к нему, но сдерживаюсь. Как-то раз он меня так уже оттолкнул и молча ушел, больше я не повторяю своих ошибок. — Привет, — Сипло отвечаю я, делая осторожный шаг вперёд. Том непредсказуемый, несмотря на то, что кажется холодным и сдержанным человеком. Может, сегодня он позволит мне обернуть его руки вокруг меня. У здоровых людей, это называется объятие, — Хорошее место ты выбрал сегодня. Я не могу сдержать сарказм, но Том лишь усмехается. Значит, сегодня он в хорошем настроении. И даже не опоздал. Был случай, когда я ждал его пять часов. — Извиняюсь, малыш, — Он расстёгивает рубашку, а внутри меня натягивается струна слепой радости. Обожаю, когда он ласковый, хотя после этого я расслабляюсь и позволяю себе вольничать, — Белла в последнее время подозрительная, это меры безопасности. Я киваю, как болванчик. Ненавижу ее. За то, что боюсь даже представлять себя на ее месте. За то, что знаю, что это самая сокровенная и самая невыполнимая мечта. Они — семья. А я кто? Когда я вижу их вместе по телевизору, в газете, да где угодно, начинаю жадно пожирать глазами. Наверное, я все-таки мазохист. — Ничего страшного, — Отрицательно мотаю головой, быстро скидывая свитер. Не сказать, что у меня красивое тело. Ребра торчат, плечи костлявые, а смуглые руки тонкие, как тростинки. Но Тому почему-то нравится. Или я хочу так думать. Его же торс я могу рассматривать бесконечно. Молочно-бледный, стройный, с редкими темными родинками. Расположение их я изучил наизусть, пока он не видел, спал. Невесомо выцеловывал, тёрся кончиком носа, проводил пальцами, стараясь впитать в себя его запах. Том неспешно подходит ко мне, а я смотрю ему в глаза и не могу оторваться. Заглядываю в бездну, да. Даже его жена, наверное, не знает ее глубины. Никто не знает. Закатное солнце бросает золотую день на его угловатое, бесстрастное лицо. — Как ты? — Тихо спрашиваю я, и сердце снова сжимается. Он расстёгивает мои джинсы, задевая длинными музыкальными пальцами мой живот. — Нормально. Как ты? Нормально. Я хочу умолять, хочу узнать чуть больше. Чем ты живёшь, почему ты сейчас со мной? Почему ты не видишь, каково мне? Хотя лучше тебе не видеть этого, ты ведь не хочешь, чтобы я привязывался. А я давно. Очень, очень давно, стоило только тебя увидеть. Я не хочу секса. Я хочу обвить руки вокруг Тома и спрятать лицо в ткани его рубашки. Хочу рассказать, что мне страшно. Что я не хочу так жить. Это жалко, это слабо. Он осторожно приподнимает мой подбородок, и я прячу все слова глубоко в черноту своих зрачков и выдавливаю улыбку. Все лучше, чем потерять его. Это мой самый главный страх, кошмар, что преследует меня по ночам. Упав на кровать, я тяну его за собой. Я уже подготовился ранее, ему даже делать ничего не нужно. Том стаскивает с меня джинсы и боксеры, и я перед ним весь, такой, как есть. Если бы он попросил, я бы отдал ему все, свою жизнь, сердце, душу. Внутри что-то дрожит. Провожу пальцами по его ключицам, плечам, шее, волосам. По всему, до чего могу дотянуться, ведь пока я обнажен, я имею на это право. Хочу запечатлеть в памяти его всего, каждую частичку, и спрятать в отдельном архиве головы, чтобы потом перебирать с трепетом, когда он вновь оставит меня. — Том, — Рвано выдыхаю я, когда он входит в меня. Ему нравится, когда я зову его по имени, — Том… Притягиваю его к себе, пряча лицо во впадинке между плечом и шеей. Здесь сильнее всего пахнет им самим — мылом, одеколоном, слегка пеной для бритья. Я дышу, дышу, дышу, и не могу надышаться. Мне так хорошо с тобой, — хочу закричать я, но продолжаю цепляться за Тома, как мокрый бездомный котенок за тепло. Ненавижу это, но и жить без этого не могу. — Гарри, — Стонет он, и я прижимаюсь так близко, как только могу. Для меня этого никогда не было просто сексом. И пускай мне отведена позорная роль любовника, я буду ценить каждое мгновение. Это не так, как в фильмах, сериалах и книгах. Быть этим самым любовником. Я не ненавижу его жену за то, что он принадлежит ей. Только себя, за то, что сделал осознанный шаг в это и не вышел вовремя. Каждый день я чувствую, что захлебываюсь, бессмысленно барахтаюсь в ледяной ядовитой воде, коря себя за то, что не сбежал сразу. У меня нет злости на свое положение. Осталась только тупая усталость, что отдается такой же тупой болью по всему телу. Удивительно, но я не секретарь Тома, ассистент или стажёр в его фирме. Он не возит меня во Францию втайне от жены, не заваливает подарками. Наши встречи происходят либо в таких же мотелях на окраине, как этот, грязных и дешёвых, либо в шикарных комплексах, которые и принадлежат Тому. Мне двадцать один, ему тридцать, мы познакомились год назад, когда он приезжал в мой колледж на занятие по профориентации. А дальше все по шаблону — хочешь, подвезу, ведь идёт дождь, а ты без зонта. Сначала меня смешили эти клишированные обстоятельства, затем стало не смешно совсем. Уже тогда, в машине, мое сердце забилось быстрее, чем нужно. Уже тогда я вгляделся в его глаза, и под ногами пошел трещинами лёд. Он вытирает мой и свой живот салфетками, затем довольно быстро засыпает. Я никогда не пойму почему, но он редко уходит сразу после секса, чаще просто спит рядом, пока полноценно не выспится. Том лежит на боку, сложив руки под подушкой, а я прижимаюсь к его лопаткам щекой, зажмурившись. Не хочу, чтобы завтра наступало, хочу остаться с ним подольше. Поверить, что я хотя бы немного нужен ему как человек, а не как мальчик для утех. — Том, — Шепчу я, и он поворачивается ко мне. Темные глаза едва приоткрыты, как у сонного кота. Том никогда не обнимает меня сам, поэтому я беру его запястья и оборачиваю его руки вокруг себя. Мои губы почему-то жалко дрожат, но ему нельзя этого видеть. Не хочу думать о том, насколько сильно я увяз. Я не в порядке, каждый божий день от меня отлетает кусок. Боюсь, что скоро от меня ничего не останется. Том окончательно засыпает, его дыхание ерошит мне волосы. — Останься, — Шепотом умоляю я. Он стал моим единственным близким человеком, — Скажи, что я нужен тебе. Он не ответит, даже если и услышит все. Скорее, встанет и уйдет. Четыре месяца назад у меня случился нервный срыв, когда я уже напрямую спросил, важен ли я для него. Громкий хлопок закрывающейся двери номера в отеле до сих звенел в моих ушах. — Ты мне нравишься, — Совсем тихо выдыхаю я правду, что лежит на сердце как камень Сизифа, — Очень, очень сильно… Наверное, я даже тебя… Затем я касаюсь губами его лба, и щек, и остррых скул. Интересно, есть ли у него ещё такие, как я? Наивные мальчики или девочки, что ждут его в своих отельных номерах также преданно. Смотрят также жадно, надеясь, что когда-нибудь он выберет их. Просыпаюсь я один. Сегодня Том ушел раньше, чем я проснулся, но вторая половина кровати ещё хранит его тепло. Я зарываюсь носом в жёсткую подушку, а в грудной клетке оплетают лёгкие бессмысленные ростки пустой радости. Ненавижу его, ненавижу себя.