Платье

Это платье шилось на красивую девочку. На ту, чьи щеки покрывает нежная бледность, на ту, у которой губки бантиком. Не на Олесю. Мама сказала: «Глупости! Очень хорошо сидит. Ну-ка, пояс поправлю… Не вертись!» Олеся не смотрела в зеркало. Зеркало причиняло боль. А завтра визит к семье Дорошенко, где будет гадкая девочка Лиза, красивая девочка Лиза, маленькая шлюшка Лиза. Если бы только она! Будет Стефания Ставиньская, белобрысая курва с дурацким акцентом, будет толстый Богдан, которого, однако, никто не упрекнёт в полноте. Мужчинам простительно. Кроме того, заявятся близнецы Рудины, скверные мальчишки, которые будут дразнить Олесю. Платье от насмешек не защитит. «Замечательно, — мама улыбнулась, оглядывая Олесю со стороны. — Надо придумать что-то с волосами». «Волосы выдрать, — про себя отвечала Олеся. — Лизе надо волосы выдрать. Но волосы — ерунда. Новые отрастут, а лицо если порезать, то шрамы останутся. Кому она нужна будет? Хоть узнает, каково мне живётся». Мама стала расчёсывать тонкие редкие волосы Олеси, затем заплела косичку и обвила вокруг головы. «Некрасиво, — проворчала Олеся. — У меня щёки огромные. Надо прикрыть». «Глупости. У тебя очень милое личико». «Никто так не думает, кроме тебя с папой». «Перестань! Для тебя столько делаешь, а ты только ворчишь! Платье, между прочим, дороже моего обошлось. Если женщина не чувствует себя красивой, то конечно, никто не увидит её красоты». «Можно чувствовать себя умным, но быть дураком». «Нет, Олеся, это совсем другое». Чувствовать себя красивой, но быть уродиной — это путь к сумасшествию. Говорят, какой-то бродяга из Варшавы провозгласил себя Стефаном Батурой и обещал свергнуть пана Юзефа. То же самое. Любой может назвать себя королём, но не любой будет править. Кому какое дело до того, что ты о себе выдумал? Люди оценивают внешность, а уж на основании внешности делают вывод о внутренних качествах. Уродина — значит, глупая, бездарная, а если даже умная — то зануда. Вот Золушка, наверное, была красивой, так что могла прийти на бал в том же платье, в каком чистила нужник. Мало ли там девиц в богатых нарядах! Не все же они красавицы. Да, именно так — люди не переносят то, что выглядит отвратительно. Отвратительное — значит, чужое, значит, опасное. Надо избавиться, убрать с глаз долой. Люди в большинстве своём — дураки. Иногда казалось, будто есть выход. Выход из этого безобразного тела, в котором задыхалась свободолюбивая душа. Сломать себе рёбра, лопатки, бедренные кости и выйти наружу, как из гроба. Это не я — двигаюсь, это не я — дышу, это двигается и дышит мерзкое существо, а я наблюдаю за ним и кричу от ужаса. Я хочу спастись. Я хочу воздуха. Мой крик неслышно из-за существа. Вы, люди, разве не видите разницы между мной и этим? Я покажу. Постойте, я покажу! Но вы уже ушли, вы испугались существа. Что ж, идите, подлые, не нужна мне ваша любовь! Притворяюсь, утешаю себя. Конечно же — нужна. Вечером был праздник. Олеся чувствовала, как ткань натирает кожу, как пояс сдавливает живот, как душит воротник. Платье будто сопротивлялось тому, чтобы принадлежать уродливой девочке. Шлюшка-Лиза была в чём-то розовом, светлые кудряшки лежали на худых плечиках, на запястьях блестели дешёвенькие браслеты. Шлюшка-Лиза была не так богата, как Олеся, но выглядела настоящей госпожой, которой полагается целовать ручку. Да чтобы сдохла! Шлюшку-Лизу сверстники охотно принимали в игры, всякий хотел с ней подружиться, и не было такого, чтобы кто-то сказал ей: «Отойди, ты мешаешь». Или: «Ты будешь чудовищем, будешь нас ловить». Теперь вот Лиза превратилась в девушку, на неё стали заглядываться мужчины. Вчера гуляла она с двумя студентами, хвасталась, что один купил ей пирожное. Подавись, мразь. Олеся посмотрела на кусок сладкого пирога, который лежал на тарелке. — Мне не хочется, — сказала она. — Наелась. — Зря, Олеся, — ответила Ставиньская, натыкая на вилку ягоды. — Ощень вкушно. Олесе стало тошно при взгляде на Ставиньскую, которая за обе щеки уплетала вишнёвый пирог. — Душно, — сказала Олеся. — Я выйду на балкон. — Я с тобой! — напросилась шлюшка-Лиза. «Ещё чего! Я от тебя, идиотка, убежать хочу, а ты…» — у Олеси дыхание перехватило от злости. На балконе пахло сиренью. Олеся опустила ладони на перила, свесилась вниз, будто рассматривала что-то в траве. Отсюда можно было разглядеть башни Святого Юра, но её мало интересовал собор. То ли самой хотелось прыгнуть, то ли столкнуть Лизоньку. Невысоко здесь, вряд ли умрёшь, а вот ноги переломаешь. Лиза кашлянула в кружевной платочек, затем подошла к подруге и тоже перевалилась через перила. — Что там? Кошка? Олеся почувствовала, как лизины волосы касаются её щеки, точно гадкое насекомое ползёт. Олеся буркнула: «ничего» и отошла. — Мы с папой скоро поедем в Тернополь, — сказала Лиза. — К дяде Олексею. — Ага. — Олесе дела не было до дяди Олексея. — Вчера с Митей гуляли. — Лиза повернула голову в сторону Олеси, улыбнулась. — Он анекдот один рассказал, ой, стыдно как… Но я смеялась, аж живот заболел! — она хихикнула, прикрыв рот всё тем же платочком. Митя. От одного имени становилось не по себе. Кидать камнями в некрасивую девочку — его любимая забава. Сейчас, конечно, он поспокойнее стал, но Олеся всё помнила. Испачканную одежду, порванный учебник (от учительницы тогда досталось), лиловый синяк на ноге. Митя дружил с двумя оборванцами, которые поддерживали все его жестокие затеи, а порой и сами выдумывали, как поиздеваться над более слабыми сверстниками. Что может сделать мышонок против троих котов? Нет у мышонка острых зубов, когтей. Остаётся скрыться в норке, но ведь рано или поздно придётся высунуть носик. Лиза, Стефания, другие красивые девочки преспокойно ходили до гимназии, не боясь, что их подкараулят хулиганы. Самовлюблённые твари пользовались безопасностью, пока уродливая девочка вздрагивала при виде любого мальчишки. — Здорово, — сухо ответила Олеся. — В общем, поссорились две торговки… — начала Лиза, но прервалась, поняв, что подруга не слушает. — Олеся? Обиделась что ли? Знаешь, Митя изменился. Я с ним поговорю. У него друг есть, студент тоже. Познакомишься, может… — Не хочу я знакомиться! — вспылила Олеся. — Что ты привязалась со своим Митей? Он гулять с тобой ходит, пирожными кормит. Вам, красивым, вечно всё лучшее достаётся. Голос дрогнул. Олеся опустила глаза, слезинки скатились сперва по щеке, потом — по шее. Дело было, конечно, не в пирожных. Это про Лизу, про красавицу писал поэт: «Мой взор тебя рисует и во сне… и будит сердце, спящее во мне». А об Олесе, об уродине, напишет ли кто-нибудь доброе слово? Будут ли юноши улыбаться ей с нежностью, а не насмешкой? Вспомнилось хищное лицо Митьки, его колкие словечки: «Утопись, чудище». Лиза попыталась обнять подругу: — Олеся, ты чего… Извини, не плачь только! Олеся отпрянула. Утешения были как приторная, засахаренная конфета, которую хочется сразу запить водой. Лиза думала, наверное, что своими скользкими объятьями облегчит боль, накопленную за годы унижений. Олеся вернулась в гостиную, остановилась у зеркала. Это платье — отвратительно. Потому что надето на отвратительное тело.