У Йокубаса не все нормально

      В первую ночь в отель они вернулись поздно. Только что прошедший концерт, саундчек, два бесконечных часа между ними и небольшая афтерпати с организаторами в гримерке после казались осязаемыми и настоящими, а то, что случилось раньше этим же днем – уже не совсем. Йокубас смотрел и смотрел на смятое покрывало на кровати, которое они не особенно старательно поправили перед приходом Эмилии, и в который раз пытался уложить в голове, что они с Лукасом… Собственно, что именно они с Лукасом, тоже было понятно не до конца; тогда днем они еще какое-то время лежали и упоенно целовались, пока Лукас не встал приводить волосы в порядок и не позвал Эмилию, а потом они все вместе отправились в лобби на общий сбор. Дальнейшие намерения и статусы четко обозначены не были; Лукас спросил, есть ли у него шансы, но Йокубас ничего ему так и не ответил и теперь видел, что это начинает становиться проблемой.       Лукас стоял возле стола в углу и натягивал рукава толстовки на пальцы, как делал всегда, когда нервничал. Решительность, с которой он говорил и действовал днем, испарилась, и теперь он выглядел неуверенным и растерянным. Смотреть на Йокубаса Лукас избегал, словно боялся, что тот сделает вид, будто ничего не было, или скажет, что это было ошибкой и больше ничего не будет. Йокубас был благодарен ему за прямоту; без нее он вряд ли смог бы признать свои чувства перед самим собой и уж точно сам не отважился бы на первый шаг. Еще он прекрасно понимал, насколько тяжело эта открытость далась самому Лукасу. Теперь настала его очередь быть смелым и вытягивать их обоих, несмотря на сумбур в собственной голове. Йокубас подошел к нему, подтянул к себе и негромко спросил:       – Как ты?       – Нормально? – вопросительно ответил Лукас. Он был напряженным; его скрытые толстовкой ладони легли Йокубасу на талию, но очень легко, как будто он не до конца был уверен в том, может ли это делать.       – Давай тогда я расскажу про себя, – предложил Йокубас, широкими движениями поглаживая его спину. – Если честно, я себя чувствую… странно. Мне очень непривычно, и я все еще пытаюсь это все как-то осмыслить и осознать. Но это пройдет, просто нужно немного времени. Главное, что я вообще ни о чем не жалею, ты мне тоже нравишься, и я хотел бы, ну, продолжать.       Лукас молча слушал и сопел ему в плечо. Чувствовать его дыхание было приятно. Йокубас быстро перебрал в голове формулировки; ни одна не подходила лучше, чем та, которую он в первый и последний раз использовал лет в пятнадцать, а дальше уже как-то обходилось без нее – но ведь и это тоже в своем роде были его первые отношения.       – Будешь со мной встречаться?       Лукас фыркнул, наконец сомкнул руки за его спиной и пробурчал смущенно и довольно:       – Ну буду.       После поцелуя, закрепившего договоренности, Йокубас обнял его покрепче и снова спросил:       – Ну так и как ты?       – Как и ты примерно – хорошо, но непонятно. Но хорошо. Еще устал так сильно почему-то.       Это эмоциональное опустошение Йокубасу было прекрасно знакомо – он и сам сейчас его чувствовал.       – Давай тогда спать? – предложил он, и Лукас кивнул.       Они по очереди сходили в душ. Йокубас, уже лежавший в кровати, дождался, пока Лукас тоже в нее заберется и укроется, а потом придвинулся, сгреб его в охапку вместе с одеялом и притянул к себе, крепко обхватив обеими руками. Лукас улыбнулся уголком губ; из одеяльного кокона торчала только его взлохмаченная голова.       – Мне так будет жарко, наверное.       – Значит, придется потерпеть, – с предельной серьезностью ответил Йокубас. Лукас хмыкнул. На лицо ему упала прядка волос и, судя по всему, щекотала нос; он мотнул головой, попробовав ее стряхнуть, потом подул наверх и, наконец, сморщился так, будто вот-вот чихнет. Йокубас тоже попытался сдуть волосы с его лица и тоже сделал только хуже. Ему все-таки пришлось расцепить руки, чтобы убрать эту прядку и заодно хорошенько почесать Лукасу нос, едва не залезая пальцами в ноздри.       – Блин, Йо, ну отстань, – Лукас наконец засмеялся и попытался от него увернуться.       – Стало лучше? – шутливо спросил Йокубас, обнимая его снова.       – Стало, – шмыгнув носом, пробормотал Лукас и наконец окончательно расслабился в его руках.       Следующая ночь была совсем другой. День перед ней ощущался как выходной: они все встали поздно, за несколько часов добрались до Берлина и всей командой успели нагуляться, поделать друг другу фотографии в расписанных граффити подворотнях, послоняться по магазинам с винтажной одеждой и бэушным винилом, съесть дёнер у метро, выпить пива и вернуться в отель уставшими и довольными, успев до зарядившего до утра дождя.       Капли опять стучали по карнизу, свет в их номере горел приглушенно, чемоданы и рюкзаки так и стояли возле двери, и разбирать их никто не думал. Йокубас лежал на спине, Лукас снова нависал над ним, закинув на него ногу, и они целовались тягуче и глубоко. От этих поцелуев Йокубас чувствовал себя пьяным; голова у него кружилась, тело стало разомлевшим и тяжелым. Когда на мгновение они оторвались друг от друга, чтобы набрать воздуха, между их губами протянулась ниточка слюны. Лукас улыбнулся осоловело и сразу прильнул обратно, не дав ей разорваться.       Все звуки вокруг казались убаюкивающими и сонными: дождь за окном, бормотание телевизора за стенкой, редкое звяканье дверей лифта напротив их номера. Лукас длинными неторопливыми движениями гладил под майкой его бок, потом подцепил подол и потянул вверх. Йокубас поднял руки, давая себя раздеть, следом тоже стащил футболку с Лукаса. От соприкосновения тел стало душнее и жарче. Йокубас перевернул его на спину, медленно провел языком по шее, стал целовать ключицы и плечи. Ниже он не спустился, но Лукас все равно задышал по-другому; кожа его уже была немного соленой. Оставив на ней последний влажный след, Йокубас вернулся к его лицу и снова скользнул языком в горячий рот.        Они катались по кровати, прижимались друг к другу; губы уже саднило, звуки вокруг исчезли – осталось только их учащенное дыхание, влажные поцелуи и шорох сминавшегося под ними покрывала. Йокубас первым стянул с него штаны и белье, и Лукас тоже повторил все за ним. Дальше они опять ласкали друг друга руками – на этот раз так неспешно и томительно, будто дойти до конца никто из них на самом деле не стремился. Все тело Йокубаса стало слишком чувствительным; от этих ленивых движений, чужого жара, липкой кожи, влаги на пальцах ему уже было почти плохо – но хорошо все-таки было гораздо больше. Кончал он тоже тягуче и долго, с каким-то измученным хныканьем, которого никогда в жизни от себя не слышал.       – Охуенно, – ошеломленно пробормотал Йокубас, когда они наконец отклеились друг от друга и раскатились по разным краям кровати, чтобы прийти в себя. – Какой ты охуенный.       Лукас обессиленно рассмеялся. Прямо сейчас Йокубас не мог даже поднять руку, чтобы дотянуться до бутылки с водой, но он уже заранее снова его хотел.       Следующая ночь прошла в этом же номере, и она тоже оказалась другой. Их вечерний концерт получился прекрасным – не в последнюю очередь потому, что Йокубаса наконец ничего не терзало, и он чувствовал себя взбудораженным и счастливым. Когда они кланялись на краю сцены, пальцы Лукаса снова сжали его бок; в прошлый раз, совсем недавно, такой жест его растревожил и смутил, но теперь Йокубас блаженно улыбался от любых его касаний и не особенно думал о том, как будет выглядеть на фото и видео из зала.       В комнату они ввалились все еще наэлектризованные и разгоряченные. Йокубас упал в кресло, Лукас забрался верхом ему на колени и сразу начал целовать в шею, запустив пальцы в его волосы. Сегодня Йокубас тоже ласкал его увереннее и смелее: водил ладонями по груди и животу, гладил бедра, сжимал ягодицы, мысленно помечая, что вызывало больше реакции. Лукас, податливый под его руками, горячо дышал ему в ухо и трогал языком сережку, потом втянул ее в рот. Было ясно, что сережка эта его тоже заводит. Йокубас вспомнил и про другое и спросил, чуть задыхаясь:       – Хочешь, отращу снова челку подлиннее?       – Мне вообще без разницы, – пробормотал Лукас. – Заканчивай ревновать.       Он коротко поцеловал Йокубаса в губы, съехал по нему на пол и устроился между его разведенных коленей. Йокубас уставился на него, судорожно сглотнув; ощущение реальности, вроде бы начавшее кое-как возвращаться на место, снова его покинуло.       – Если ты не хочешь, то я не буду, – успокаивающе сказал Лукас и погладил его по бедру. Йокубас онемело прошептал:       – Хочу.       Лукас заправил волосы за уши и начал расстегивать его ремень.       Йокубас не мог понять, что поражало его сильнее: то, что Лукас делал, или то, как он при этом выглядел, или то, что это в принципе происходило с ними обоими. Физические ощущения в итоге перевесили, и Йокубас бессильно откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Одной рукой он поглаживал Лукаса по затылку, другой сжимал подлокотник, чувствуя, как изнутри подступает сокрушительная волна, горячая и тяжелая; от нее уже начинали подрагивать бедра и живот. Лукас тоже это почувствовал. Не останавливаясь, он нашарил руку Йокубаса, отцепил его пальцы от кресла и переплел со своими. Это стало последней каплей; Йокубас задохнулся от нежности, стиснул его руку и позволил волне разнести себя в щепки. Он успел убрать ладонь с затылка Лукаса, чтобы тот смог отстраниться, если захочет, но он не захотел.       Пока Йокубас приходил в себя, Лукас продолжал его держать, поглаживая большим пальцем по запястью. Щеки и губы его раскраснелись, сам он дышал тяжело и смотрел снизу вверх мутными глазами. Йокубас снова усадил его себе на колени, расстегнул штаны. Несмотря на сильное возбуждение, Лукас был обмякший и послушный и обвил его шею руками так, будто без этого опасался снова сползти на пол. Он часто выдыхал открытым ртом, и в конце этих выдохов понемногу начинали пробиваться тихие стоны.       – Да, да, да, – зашептал Йокубас, ускоряя движения. – Давай, Лукей, так хочу тебя слышать.       Лукас захлебнулся в очередном стоне, задрожал и кончил. Йокубас мягко погладил его по судорожно вздымающейся спине, поцеловал в плечо. Ему нравилось, что Лукас так часто начинал дрожать; вообще-то ему нравилось все, но некоторые вещи – особенно.       В следующую ночь Йокубас попробовал сам – и заодно пополнил список таких вещей. День был бесконечно долгий, суетливый, радостный и одновременно грустный – это был последний день их первого большого тура. Встать пришлось еще в кромешной темноте, чтобы вовремя доехать до Варшавы – массивной, серой, окутанной густым липким туманом. В городе все понеслось стремительной каруселью: отель, клуб, саундчек, еда навынос в коробках с жирными пятнами из соседней забегаловки, концерт, который они сыграли на эмоциональном надрыве, и финальная вечеринка в подсказанном организаторами баре, где они даже забронировали стол, чтобы точно суметь отпраздновать свой маленький триумф, свою сбывающуюся мечту.       Они бесконечно смеялись и поднимали тосты: за мировой тур, включая Японию и Австралию; за место в Зале славы рок-н-ролла; за то, чтобы будущий альбом послушали на спотифае десять миллионов раз; за палочки Йокубаса, соляки Аланаса, аккорды Эмилии и волшебный голос Лукаса, а еще – за его вдохновение и за то, что сумел их всех найти и собрать. Лукас сиял; он был довольным, счастливым и таким красивым, что Йокубас не мог отвести от него глаз. Над баром мигали неоновые знаки, музыка била по ушам, вокруг бесконечно сновали модно одетые люди со стаканами в руках, Доминика под аплодисменты Аланаса принесла сет разноцветных шотов в длинной деревянной подставке, который Эмилия снимала в сторис. Йокубас завороженно смотрел на Лукаса через стол и осознавал, насколько же он чудовищно влюблен.       Один раз он быстро поцеловал его прямо там, на полутемной площадке лестницы, которая вела в туалет в подвале. Это было рискованно, плюс от самой идеи тайных поцелуев в баре до сих пор неприятно ныло в груди, но удержаться Йокубас не смог. От Лукаса пахло одеколоном и сигаретным дымом, а на вкус он был сладким, как фруктовая жвачка и все выпитые им коктейли. Йокубасу хотелось облизать его целиком. На это сегодня сил не хватило, но хватило на то, чтобы прижать его к двери номера их последнего отеля, как только она закрылась за ними. Их куртки полетели на пол. Йокубас уже примерно начинал понимать, как его надо поцеловать и потрогать, чтобы достичь желаемого эффекта, и когда эффект был достигнут, он опустился на колени.       – Ты уверен? – спросил Лукас; до этого он хихикал и поддавался ему с удовольствием, но теперь как будто вмиг протрезвел и посерьезнел.       – Я этого ждал весь вечер, – честно сказал Йокубас.       Про сам процесс он почти ничего не понял, потому что слишком концентрировался на том, чтобы подавить рвотный рефлекс, не сделать ему больно и как-то удержать во рту всю эту слюну. Но ему понравилось, как у Лукаса тряслись ноги, как он шарил вокруг в поисках опоры и как в итоге отчаянно и даже больно вцепился в его плечи. Потом Лукас его оттолкнул и закончил все сам.       – Думаю, это было ужасно, – прокомментировал Йокубас, сидя на полу и вытирая рукавом подбородок. Неловкости он не чувствовал – почему-то ему было весело; наверное, потому что он был влюбленный и пьяный.       – Ты шутишь? – Лукас опустился к нему, едва не запутавшись в спущенных штанах; испачканную руку он держал чуть в стороне. – Блять, это… Я даже не мечтал о таком никогда.       – А о чем мечтал? – шутливо спросил Йокубас. Он в целом не ожидал сейчас никаких серьезных ответов, но Лукас неожиданно смутился и сказал робко:       – Чтобы ты меня поцеловал после репетиции. Я иногда даже специально оставался, если тебе надо было барабаны разбирать, потому что, типа, ну вдруг.       Йокубас поцеловал его на полу под дверью; с учетом всех обстоятельств, это было не очень романтично, но Лукас все равно улыбался, а Йокубас мысленно пометил, что надо будет поцеловать его и после репетиции тоже.       – Я даже представить такого не мог, честно, – сказал он, оторвавшись от его губ. – Я думал, ты просто мне компанию составляешь, чтобы скучно не было.       – Блять, ну а что мне было делать, – в голосе Лукаса прорезалась неожиданная горечь. Йокубас записал в мысленный план еще одно дело – со временем осторожно выяснить больше подробностей о том, что Лукас чувствовал к нему все это время. И придумать, чем можно хотя бы чуть-чуть компенсировать ему тот период безответных чувств.       Сам Йокубас эту ночь пропустил; он слишком устал, и внутри опять было много новых эмоций и очередных открытий о себе, с которыми нужно было хоть немного освоиться. В кровати они снова целовались уже на границе реальности и сна, пока все-таки не уснули окончательно, почти прижавшись друг к другу лицами, на одной подушке.

***

      Йокубас даже не удивился, когда опять открыл глаза после рассвета и до будильника. Все биоритмы его организма сбились окончательно, и такого явления, как крепкий последовательный ночной сон, в его жизни больше не существовало. Сейчас Йокубас проспал от силы часа четыре и все еще не успел протрезветь от выпитого накануне; глаза ощущались абсолютно сухими, головная боль уже начинала давить на виски и затылок. А еще ему было грустно – казалось, что именно от этого чувства он и проснулся.       Эта грусть не была отчаянной и тяжелой; скорее, она была меланхоличной, светлой и немного тревожной. Йокубас не хотел, чтобы тур заканчивался. В нем он успел прожить сразу три жизни. Первая, самая далекая, была его старой жизнью, о которой он теперь вспоминал с удивлением и казался себе в ней каким-то другим человеком. Потом была вторая, неопределенная и зыбкая, давшаяся ему непросто, в которой Йокубас все еще боялся своих чувств, но уже не мог их не испытывать. А потом началась третья, где они с Лукасом были вместе и узнавали друг друга в невозмутимых безликих отелях, которым было все равно, что происходит за закрытыми дверями их номеров, в мягком свете прикроватных лампочек, на смятых покрывалах. Несколько дней назад Йокубас мечтал поскорее вернуться домой, чтобы привычный распорядок и быт избавили его от наваждений; теперь ему было страшно, что случится именно это, что обычная жизнь с ее рутиной и обязательствами переломит их пока еще хрупкие отношения.       Йокубас знал, что все про них все поняли. Это было очевидно и по изменившемуся настроению между ним и Лукасом, и по их глупым выражениям лиц – свое такое лицо Йокубас иногда замечал в каком-нибудь случайном зеркале и начинал краснеть от неловкости. Он замечал, как иногда переглядываются Аланас с Эмилией; взгляды были хитрые и веселые, негатива в них не было точно, но ему все равно казалось честным рассказать им обо всем и дать понять, что эти отношения в любом случае не повлияют на группу. Еще была Доминика. Йокубас никогда не забывал о двух ее личностях; Доминика-человек тоже наверняка была за них рада, но он не сомневался, что через несколько дней Доминика-менеджер вызовет их обоих на разговор о будущем группы, изменившейся динамике в ней и о каких-нибудь правилах поведения, как будто они с Лукасом были людьми, способными на бурные публичные проявления чувств.       Его самого дома ждал еще один разговор. Наутро после берлинского концерта, по дороге в Варшаву, ему написал Кристионас и спросил, как дела. Йокубас стеснялся говорить напрямую, и это пока казалось ему преждевременным. Поэтому он тоже решил прибегнуть к языку иносказаний и ответил, что последовал его советам и, кажется, действительно стал счастлив. Кристионас засыпал его эмодзи и экзальтированными гифками, потом написал:       10.11. Не смей включать эту голову обратно, просто наслаждайся и получай удовольствие       10.11. С вашим светленьким красавчиком? Я правильно угадал?       Йокубас тяжело вздохнул, написал:       10.11. Потом расскажешь, как ты угадал       10.11. Че там у тебя за наблюдения были       Кристионас не стал тянуть с пояснениями:       10.12. Наблюдения простые: вы всегда так друг на друга смотрите, что только дурак бы не угадал. Мне от некоторых ваших интервью на Евровидении аж неловко было       10.12. Это был вопрос времени       10.12. А потом я увидел твое выражение лица на фотках из Берлина… Блять, даже завидно стало!       10.13. Ну не отвлекайся, дома буду ждать подробностей. Рад за тебя очень! Люблю!       Часть про дурака Йокубас принял и на свой счет, но это было справедливо.       Вести все эти разговоры он совершенно не хотел – хотел лежать в очередном гостиничном номере и рассматривать спящего Лукаса в тусклом ноябрьском свете. Теперь он мог делать это совершенно легально. Когда Лукас открыл глаза, Йокубас тоже не удивился – еще с момента, когда он так же разглядывал его в лондонском отеле, он подсознательно чувствовал, что однажды это произойдет.       – И часто ты так делал? – спросил Лукас сонно и зевнул.       – Один раз всего, – признался Йокубас. – Но хотел больше.       – Ну я тоже пару раз смотрел, пока ты спал.       Йокубас улыбнулся, убрал волосы с его лица. Даже в серой полутьме, с опухшими от алкоголя и недосыпа глазами он был красивым.       – Про что думаешь? - пробормотал Лукас.       – Не хочу, чтобы тур заканчивался.       Успокаивать его Лукас не стал, просто сказал:       – Понимаю. – Они еще полежали молча, глядя друг на друга; потом Лукас спросил: – Когда мы отдохнем и придем в себя, приедешь ко мне?       – Давай лучше ты ко мне. Не хочу тащиться в твой стремный район.       Лукас вздохнул.       – Жители центра такие снобы. Но ладно, к тебе так к тебе, – он натянул одеяло до подбородка, поерзал под ним, устраиваясь удобнее. – Я еще посплю.       Йокубас все не мог перестать на него смотреть; потом он понял, что теперь ему доступно больше вариантов, и, положив руку сначала на спину Лукасу, чтобы не напугать его неожиданным касанием, поднялся выше по руке и плечу и погладил кончиками пальцев по лицу. Лукас вздохнул довольно.       – А тогда о чем думал? – спросил он.       – Когда? – Йокубас сразу понял, но зачем-то сделал вид, что нет.       – Когда курил ночью у дороги, и я тебя сфоткал.       – Вспоминал, как ты у меня затягивался, и я твои губы тогда потрогал.       Не открывая глаз, Лукас улыбнулся так, будто этот ответ был ему совершенно очевиден. Потом он чуть повел головой, чтобы рука Йокубаса снова оказалась у него на губах, и выдохнул:       – Так?       – Примерно так, – прошептал Йокубас.       Лукас легко поцеловал его пальцы, вернул голову на подушку, поерзал снова и затих. Йокубас смотрел на него и смотрел, касался того, что рассматривал еще тогда – щетины на подбородке, ресниц, обветренных губ, пока и его глаза не закрылись тоже.