Вкус соли на ключицах.

Дождь над Фонтейном не утихал третий день. Сквозь пелену хмурого неба, низко нависшего над куполами суда и улицами, утопающими в воде, Арлекино шла, будто не замечая луж. Капли стекали по лицу, сливаясь с давно привычной влагой, в которой она умела дышать лучше, чем в сухом воздухе Снежной. Шаг — ещё шаг. Короткие, уверенные движения, как будто каждый сантиметр земли под ногами ей подчинён. Волна предвкушения перекатывалась где-то в животе — не от голода, и не от приближающейся течки, но от осознания: встреча будет напряжённой. И нужной. Судья Фурина вызвала её лично. Не как Фатуи, не как дипломата, не как угрозу. А как кого-то, кто ей был нужен. Когда Арлекино вошла в главный зал, тишина была почти торжественной. Лишь шорох шлейфа, доносившийся с верхнего уровня, нарушал её. На троноподобном возвышении сидела она — Фурина. Лицо её было надменно спокойным, поза изящно театральной, и только кончики пальцев — напряжённо сжимающие подлокотник — выдавали истинную бурю. — Ты пришла, — голос её был мягким, с хищной ноткой. — Как и ожидалось от послушной омеги. — Не переоценивай своё влияние, — отозвалась Арлекино, не остановившись ни на секунду, пока не встала прямо у подножия лестницы. — Я пришла, потому что ты позвала. Фурина встала. Грациозно, словно танцуя, она спустилась вниз, каждый шаг — будто отмеренный по нотам. Её аромат — терпкий, острый, с пронзительными акватическими нотами — ударил по инстинктам Арлекино. Но та не шелохнулась. Она никогда не шелохалась первой. — Я наблюдала за тобой, — произнесла Фурина, остановившись на расстоянии вытянутой руки. — Ты — не как остальные. Даже среди омег. Ни следа подчинения. Ни капли страха. Только выжженная пустота и воля к контролю. — И тебе это, разумеется, понравилось, — насмешка в голосе Арлекино была едва уловимой. Фурина медленно подняла руку и коснулась пряди её мокрых волос. — Мне это нужно, — тихо, почти срываясь. — Я устала от фальшивых кланов, трусливых альф и податливых партнёров. Я хотела увидеть, что будет, если связать себя с кем-то, кто не склоняется. Ни перед кем. Даже передо мной. Сердце Арлекино будто сжалось. Угроза? Испытание? Или... зов? — И если я не соглашусь на эту игру? Фурина шагнула ближе, так, что их дыхания переплелись. — Тогда я сломаю правила, Арлекино. И ты всё равно станешь моей. Молчание повисло между ними, тяжёлое, как перед бурей. Арлекино чувствовала, как начинает меняться её собственный запах — не покорность, нет. Сопротивление, и возбуждение, и злость, смешанные в один острый коктейль. Фурина, похоже, ловила каждый нюанс, и улыбалась — безумно, опасно, вызывающе. — Тогда начнём, — сказала Арлекино, опуская капюшон. — Посмотрим, кто из нас сломается первой. Рядом с Фуриной становилось трудно дышать — не от страха, но от слишком узнаваемого давления, с которым сталкивалась не раз, но никогда не принимала. Альфа. Сила. Претензия на чужую слабость. Только сейчас всё иначе: её не ломали — её испытывали. Её не доминировали — её взывали. Взывали быть собой, но рядом. Фурина провела пальцами по её щеке. Касание — неуверенное, чуть подрагивающее. Слишком живое для надменной богини. Слишком человеческое. — Почему ты не отступаешь? — прошептала она, вглядываясь в её глаза, как будто в омут. — Любой другой омега уже сдался бы. Прильнул бы к моему запаху. Задрожал бы. Заплакал. Подчинился. Арлекино смотрела прямо в неё. Без вызова, но и без страха. — Я не другие. Фурина вдруг обвела её вокруг талии, рывком притянула ближе. Не грубо, но с неотступной решимостью. Их тела соприкоснулись — горячее дыхание, контраст кожи, аромат, сгущающийся между ними, как гроза. Инстинкты Арлекино дрогнули — на миг. Почти незаметно. Фурина, конечно, уловила это. — Скажи мне: ты чувствуешь это? — прошептала она в самое ухо. — Это напряжение? Не назови это возбуждением, если тебе угодно. Назови войной. Сопротивлением. Только не говори, что тебе всё равно. Арлекино закрыла глаза. Уловила каждый оттенок: как у Фурины сбивается дыхание, как напрягаются пальцы на её спине, как пульсирует под кожей зов — и её, и чужой. Это не была влюблённость. Это была тяга, как к краю крыши, когда ветер зовёт шагнуть. — Мне не всё равно, — сказала она наконец. — Но ты не получишь меня, как получают других. Фурина отстранилась на сантиметр. Глаза её блестели, как у безумца, нашедшего истину в хаосе. — Так я и не хочу. Я хочу тебя настоящую. Я хочу знать, каково это — прижаться к кому-то, кто не тает, а разгорается. Кто не просит, но отвечает. Кто пахнет, как нож, но шепчет, как лезвие. Рука Арлекино поднялась — медленно, как будто сквозь воду — и легла ей на шею. Не для подчинения. Для контроля. Для уравновешивания. — Ты играешь с огнём, Фурина. — А ты, — выдохнула та, прикасаясь лбом к её лбу, — уже горишь. Губы их встретились внезапно, но не стремительно. Не было грубости. Только осторожность и сила, переплетённые так, будто обе впервые чувствуют, что значит быть не выше — рядом. Поцелуй был долгим. Медленным. Проверяющим. Он не покорял, но вызывал на ответ. И Арлекино ответила — не слабо, не торопливо. Словно признавая: да, это происходит. Да, это возможно. Когда они отстранились, обе тяжело дышали. Лица были близко, дыхание единым. — Мы можем остановиться, — прошептала Фурина, дрожащим, но искренним голосом. — Но если пойдём дальше, я не стану сдерживаться. Я альфа. Я захочу оставить след. Арлекино улыбнулась — впервые за долгое время. Улыбка была медленной, опасной, настоящей. — Тогда попробуй. Если сможешь. И они снова слились — не просто телами, но чем-то большим. Сложно сказать, где заканчивается борьба и начинается нежность. Их вечер не был сценой завоевания. Он был моментом, когда два мира решили не рушить друг друга, а вцепиться и остаться. Как прилив и ветер. Как пламя и пар.

***

Комната, в которую они ушли, была затянута полумраком. Шелест дождя за окнами казался тише, как будто сам город затаил дыхание, чувствуя, что что-то важное происходит — необратимое. Фурина толкнула Арлекино к стене, но не с силой, а как море, прижимающееся к скале. Она впивалась губами в её шею, ловя тот участок кожи, где запах становился особенно отчётливым — неуловимо омежий, но не слабый, не сладкий. Горький, дымный, будоражащий. Арлекино приглушённо выдохнула — не от удовольствия, скорее от того, что тело само выдало реакцию. Альфа касалась не только кожи — она пробиралась глубже, туда, где жили инстинкты. Туда, куда никто не смел лезть. Но Фурина уже была там. Нагло, яростно, и в то же время... осторожно. — Ты дрожишь, — прошептала Фурина, скользя руками по талии, выше, к груди. — Это от страха? — Это злость, — выдохнула Арлекино, ловя её за запястье. — От того, что мне начинает нравиться, как ты касаешься. Улыбка альфы была торжествующей — но не надменной. В ней была жажда — взаимная. Она наклонилась, впиваясь в губы Арлекино, а та ответила ей без промедлений. Поцелуй стал грубее, мокрее, в нём зазвенела потребность, не прикрытая больше ни словами, ни взглядами. Руки срывали с тела слои ткани — пальцы Фурины скользнули под рубашку, проводя по ребрам, как по клавишам. У Арлекино пересохло в горле, когда та склонилась к её животу, оставляя на коже влажные следы — язык, зубы, поцелуи, каждый из которых отзывался жаром внизу живота. Её омежье тело отзывалось волнами, как будто заранее знало, что будет дальше. — У тебя уже... начинается? — Фурина остановилась на мгновение, пальцы дрожали, обводя контур бёдер. Арлекино только кивнула. Она чувствовала набухшую, чувствительную плоть между ног, лёгкую влажность, и нарастающий жар внутри. Её организм знал, кто рядом. Альфа. Сильная. Резонансная. Совместимая. Фурина опустилась на колени, не отрывая взгляда. — Скажи, если не хочешь, — прошептала она, уже целуя внутреннюю сторону бедра, язык скользнул чуть выше. — Я… не хочу сломать. Я хочу быть тем, с кем ты сама раскроешься. — Не останавливайся, — выдохнула Арлекино, опускаясь на ладони. В глазах — искры, в голосе — рваный стон. — Только не вздумай жалеть меня. И Фурина подчинилась. Скользнула языком между её складками — сначала осторожно, потом глубже, чувственнее. Арлекино вскрикнула, изогнулась, пальцы судорожно вцепились в простынь. Язык альфы был искусным, уверенным, но не спешным — она пробовала, дразнила, впивалась, втягивая аромат, позволяя себе утонуть в нём. Омега под ней дрожала — не от страха, но от нарастающей волны, готовой обрушиться. Когда Арлекино пришла к кульминации — внезапной, сильной, с застывшим в горле криком, — Фурина поднялась, вся в её запахе, и прижалась всем телом. — Ты готова? — голос её дрожал от сдерживаемого напряжения. Альфа боролась с собой. Арлекино коснулась её лица, провела по губам. — Да. Войди. Фурина обнажилась полностью, и плоть её — твёрдая, влажная, альфийская — упиралась в бедро Арлекино, пока та подстраивалась под неё, раздвигая ноги. Вход был мучительно медленным. Гладкая головка, тяжело скользнувшая внутрь, заставила омегу вскрикнуть, впившись ногтями в плечи. Альфа выдохнула резко, зарылась в её шею, толкнулась глубже. — Боги… ты горячая… — простонала она, медленно двигаясь. Ритм стал нарастать. Сначала неторопливый, как танец в воде, затем — резкий, грубый. Каждый толчок отзывался внизу живота, и Арлекино стонала всё громче, теряясь в потоке ощущений. Узел начал надуваться. Фурина пыталась сдержаться, но инстинкты брали верх. Арлекино чувствовала, как плоть внутри неё раздувается, блокируя выход, фиксируя их. — П-прости… я… не сдержусь… — Не нужно, — прохрипела Арлекино, прижимаясь сильнее. — Закрой меня. Зацепи. Узел встал плотно. Сцепка замкнулась. Фурина вскрикнула, зарылась в волосы партнёрши, и их тела содрогнулись вместе, в финальном, длинном взрыве. Они дышали часто, тяжело, прижатые друг к другу, переплетённые до последней жилки. Никто не говорил. Им обоим нужно было остаться в этой тишине.

***

Утро не пришло — оно просочилось. Медленно, как вода сквозь трещины в стекле, как дыхание, затаённое между движениями. Солнце не светило, только блеклый серый свет скользил по стенам комнаты, по телам, всё ещё сцепленным в послеинстинктивной тишине. Фурина лежала на боку, уткнувшись лбом в шею Арлекино. Её дыхание было ровным, тёплым, убаюкивающим. Узел ещё не сдулся, но боль прошла — осталась только наполненность. Чужая плоть внутри — не как вторжение, но как тяжёлое напоминание: это случилось. Это было внутри неё. И Арлекино не знала, что с этим делать. Она не дрожала. Не плакала. Но внутри что-то распласталось — как разбитая маска. Странное, почти стыдливое чувство: не от слабости, а от того, что её видели. В момент, когда она стонала, выгибалась, теряла голос. Это было непереносимо честно. И страшно. Фурина коснулась её руки. — Ты не жалеешь? — тихо. Без давления. Без улыбки. Арлекино моргнула. Вдохнула. Медленно. — Я не знаю. Пауза. Их пальцы коснулись друг друга — случайно, но остались рядом. — Я… не собиралась идти так далеко, — выдохнула Фурина, прижавшись крепче. — Но ты была… Я не смогла остановиться. Ты пахла как буря. Как жертва и охотник одновременно. Я… хотела принадлежать тебе, даже когда вживлялась в тебя. Слова резанули, как шипы. Не от боли, а от неожиданности. Принадлежать — это сказала альфа. Арлекино повернула голову. Их взгляды встретились. У Фурины были тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы, следы поцелуев на шее. Она выглядела… не как судья. Не как богиня. Как человек. Уставший. Уязвимый. — Мне было страшно, — вырвалось у Арлекино, едва слышно. — Когда ты вошла. Когда я поняла, что… не могу не впустить тебя. Она замолчала. Глаза бегло скользнули по лицу Фурины, словно ища, не осудит ли она её. Но Фурина только сжала пальцы сильнее. — Мне тоже. Ты сильнее, чем я думала. Но ты всё равно приняла меня. — Я не приняла тебя, — хрипло. — Я… позволила быть рядом. Фурина тихо засмеялась. Без насмешки. Как будто это было всё, что она хотела услышать. — Этого достаточно. Они лежали так ещё долго, пока узел окончательно не сдулся. Арлекино почувствовала, как её тело стало свободным — но не пустым. Внутри, на самой границе ощущений, пульсировало что-то тёплое, новое. Не привязанность. Не ещё. Но возможность. — Мне надо в душ, — сказала она, не глядя. Голос снова стал твёрже, спокойнее. — Я пойду с тобой, — отозвалась Фурина, потягиваясь. — Не как альфа. Просто… как та, кто хочет остаться. Арлекино не ответила. Только поднялась, запахнув наспех рубашку. Но, уходя в сторону ванной, обернулась — мельком. И в этот миг, впервые, в её взгляде промелькнуло: она не одна.

***

Она почувствовала это утром. Не резким запахом, не болью — а едва уловимым смещением центра. Как будто всё внутри перекосилось на градус, и теперь всё её тело дышало иначе. Тоньше. Жестче. Жаднее. Арлекино стояла перед зеркалом, глядя на своё отражение. Бледная. В глазах — тень. Губы чуть припухшие от укусов, следы на шее, под кожей ноет, но это не рана. Это... зов. Фурина стучит в дверь, неуверенно: — Ты уже час как не выходишь. — Уйди, — голос хриплый. Не злой — напряжённый. Как струна, на грани разрыва. — Я не в порядке. Пауза. Потом скрип двери. — Я чувствую это, Арлекино. Твоя течка начинается. Омега оборачивается. Медленно. Во взгляде — не страх, но упрямство. Почти ярость. — Я держала её годами. Подавляла. Втирала ингибиторы в кожу до ожогов. Думаешь, я позволю тебе... увидеть меня такой? Фурина не приближается. Только говорит тише, ниже: — Думаю, ты слишком сильная, чтобы прятаться. Молчание. Потом Арлекино опускается на край кровати. Лицо — маска. Но пальцы дрожат. Сквозь ткань она уже чувствует, как намокают нижнее бельё, как пульсирует между ног. Сопротивляться бессмысленно. Тело узнало свою альфу. И альфа стоит перед ней. Фурина медленно приближается. Не хватает, не бросается — просто опускается на колени у её ног. — Ты боишься, что станешь слабой? — спрашивает. — Что я увижу не воительницу, а ту, кто просит? Арлекино не отвечает. Только смотрит. Глаза мутнеют. Зрачки расширяются. Запах течки насыщается — горький, дымчатый, с металлическими нотками. Он въедается в грудь, в живот, в бёдра. — Я не боюсь быть слабой, — наконец, выдыхает она. — Я боюсь, что мне понравится, когда меня держат. И Фурина протягивает руки. Не чтобы взять. Чтобы принять. — Ляг, — говорит она мягко. — Я не буду узлом. Я просто буду рядом. Пока ты горишь, я — вода. Арлекино срывается. Ломается. Падает на подушки, закидывает руку на лоб, тело дрожит от напряжения. Горячее, влажное, болезненно-чувствительное. Она стягивает с себя одежду с рваной яростью, как будто кожа лишняя. Сквозь пах идёт ритмичная пульсация, плоть приоткрывается, желает — требует. Фурина подползает ближе, укутывает её в своё тело. Ложится рядом, не вторгаясь, просто касаясь губами лба, виска, плеча. Руки — тёплые, сдержанные. Запах — дом, безопасность. Альфа здесь, но не берёт. И в этом — самое страшное. Потому что Арлекино не знала, что такое — быть рядом с тем, кто не пользуется моментом. — Я сойду с ума, — сквозь стиснутые зубы. — Я захочу, чтобы ты... — Тогда попроси. Только тогда. Омега издаёт короткий сдавленный стон. Нога подгибается, трётся о простынь. Она прижимается пахом к бедру Фурины, ищет хоть малейшее трение. Глаза на мокром месте, но не от боли. От унизительного, нечеловеческого желания. — Фурина, пожалуйста... И Фурина опускается ниже. Снова становится дыханием у самой плоти, языком, медленным, заботливым, не торопящимся. Не берёт, но лечит. И Арлекино приходит к первому облегчению с криком, который звучит, как рыдание. Не от оргазма. От того, что не одна. После — её укрывают. Втирают успокаивающее масло в спину, живот, пах. Пахнет сосной, кожей, дыханием ветра. Фурина не говорит ни слова. Арлекино, сквозь полуобморок, выдыхает: — Если ты скажешь, что любишь меня — я убью тебя. Фурина смеётся тихо: — Тогда я подожду, пока ты сама это скажешь. Прошёл час. Или два. Свет за окнами стал золотистым, тяжёлым, будто сквозь мёд. Комната дышала тишиной, нарушаемой лишь размеренным дыханием двух тел, сцепленных не в узле, а в покое. Арлекино лежала на животе, щекой к подушке, волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Голая, укрытая только лёгким покрывалом, она ощущала себя не столько одетой, сколько закутанной — в запах Фурины, в её дыхание, в следы поцелуев, оставленных между лопатками. Тело ныло — но не от боли. От предвкушения. Течка не уходила. Она вспыхивала снова, будто на пепел капали капли масла. В паху снова начиналась ломка — лёгкое подрагивание, липкая влага, и горячее, невысказанное "пожалуйста", поднимающееся откуда-то из нутра. Фурина лежала рядом, полураздета, лбом к её плечу. Казалась спокойной. Но Арлекино чувствовала — альфа напряжена. Сдерживается. Запах у неё стал глубже, гуще. Терпкий, смолистый, с хищной нотой, пробивающей сквозь масло и терпение. Омега приподнялась. Медленно. Лицо всё ещё затуманенное, губы влажные. — Хочешь услышать это от меня? — хрипло. Фурина чуть приподняла бровь, не отвечая. — Я тебя хочу. Не "альфу". Не облегчения. Хочу твоё тело. Твою силу. Внутри. Снова. Глубже, чем раньше. Фурина не двинулась сразу. Её глаза затуманились — тёмные, почти чёрные. Она поднялась. Осторожно. Опустила ладонь на бедро Арлекино и медленно скользнула по внутренней стороне — до тех пор, пока не нащупала мягкую, влажную, распахнутую плоть. — Горишь, — выдохнула. — Ты зовёшь меня всей собой. — Тогда иди, — прошипела Арлекино, выгибаясь, — пока я не умоляю. Альфа вошла не спеша. Раздвинула её бёдра, подложила под живот подушку, чтобы приподнять таз. Арлекино снова упёрлась локтями в постель, спина выгнута, рот приоткрыт. Влажная, трепещущая, готовая. Фурина не рвалась — она засаживалась медленно, упрямо, миллиметр за миллиметром, чувствуя, как омега сжимается, обволакивает, втягивает. Стук костей, прижатие паха к ягодицам, и только тогда — первый толчок. Арлекино застонала. Громко. Смешно беспомощно. Тело её трясло — не от боли, от сдачи. Вторжение было не грубым, но всё равно до мурашек глубоким. Так, будто Фурина входила не только в плоть — но и в то, что под ней. В ядро. — Ты прекрасна, — выдохнула альфа. — Такая сильная. Такая податливая. — Заткнись, — прошипела Арлекино, ритмично толкаясь назад, навстречу. — Просто… трахни меня. До хруста. До слёз. И Фурина подчинилась. Уже без нежности, без пауз. Только жар тела, всплески паха о ягодицы, липкий звук, стоны, врывающиеся криками. Руки её вцепились в бёдра Арлекино, удерживая, направляя, впечатывая каждый толчок глубже. Омега гнулась, плакала, царапалась. У неё не было слов. Только голос, полный срыва. Только ощущение — её альфа, внутри. Узел начал формироваться быстро. Фурина зарычала, приглушённо, прямо в позвоночник Арлекино, и омега только сильнее раздвинула ноги, дёрнулась навстречу, как будто искала сцепки. — Ещё... — выдох. — Я хочу, чтобы ты сидела во мне, долго. Пока не забуду, где заканчиваюсь. Щелчок — узел встал. Плотно. До судороги. Арлекино рухнула вперёд, губами в подушку. Всё в ней дрожало. Волнами. Глубоко. Она была наполнена до предела, переполнена, захвачена. И счастлива. Фурина осталась сверху, тяжело дыша, целуя в затылок. — Всё ещё хочешь убить меня? — прошептала. Омега чуть улыбнулась сквозь слёзы. — Если скажешь, что любишь, — простонала. — Да. Но, чёрт побери, я тебя не отпущу.

***

Свет коснулся её первым. Не шум, не прикосновение, даже не запах — а тепло, мягкое, как ласка невидимого тела. Скользнуло по плечу, по щеке, затаилось на линии ключиц. Арлекино вздохнула — не от просыпания, а от того, что слишком долго дышала внутри сна. Тело ломило. Не так, как после сражения, и не как после изнурительной тренировки. Это была влажная боль — та, что приходит после слишком долгой близости, после сцепки, где тебя не просто взяли, а заполнили. В паху — слабое, но навязчивое ощущение. Остаточная тяжесть. Влагалище сжалось, будто вспоминая. На бедре — подсохшая липкость. На шее — слабое покалывание от укуса. Он не до крови. Не метка. Но клеймо — всё равно. Фурина спала рядом. На спине, с рукой, раскинутой над подушкой. Волосы растрёпаны. Лицо — невообразимо мирное. Такая неестественная уязвимость, что хотелось прижаться и спрятаться в ней — как в тени от солнца. Арлекино приподнялась, сжав зубы от прострела в пояснице. Потащила с пола рубашку. Натянула её кое-как. Запах Фурины — повсюду. В постели, на коже, внутри. Обычно это вызывало раздражение, тревогу. Сегодня — тишину. Спокойствие. Жутковатое, как после бурного шторма, когда не веришь, что всё уже прошло. Она прошлась к зеркалу. Выглядела не как после победы — как после сдачи. Бледная. В шее — след от зубов. На бёдрах — отпечатки пальцев. Волосы спутаны, губы припухли. Аромат — насыщенный, терпкий, откровенный. Даже после сцепки течка оставила след, как шлейф дыма в разрушенном доме. Но она не мылась. Не терла шею, не стирала запах. Только подняла волосы и медленно провела пальцами по укусу. — Он тебе идёт, — тихо прозвучало из-за спины. Фурина уже проснулась. Села на кровати, наблюдая за ней — и не как альфа, ждущая продолжения, а как женщина, которой позволено быть рядом. Близко. Тихо. — Скажешь это кому-то — и я вытравлю тебе мозг, — отозвалась Арлекино, не оборачиваясь. Но в голосе не было стали. Только вялость, почти... нежность. Фурина встала. Подошла, не торопясь, босиком. Встала за спиной, положила ладони на талию. Они оба знали — Арлекино могла оттолкнуть. В любой момент. Но не сделала этого. — Это впервые? — спросила Фурина, проводя носом по её плечу. — Что ты не прячешься? — Это только сейчас, — коротко, сквозь зубы. — Не влюбляйся в это. Фурина улыбнулась, целуя в изгиб шеи, рядом с укусом: — Я не влюбляюсь. Я просто остаюсь. И Арлекино, впервые за долгое время, не сбежала.