Амплуа жестокости

      Весь этот жестокий мир словно провалился под ногами в адиках с уже дряхлой подошвой. И всё это берёт умеренное начало с тех пор, как Сонхун впервые решил довериться своим мнимым чувствам и вступить в отношения с человеком, который являлся его идолом с подросткового кризиса. Его элегантный образ в голове всегда кружил и пробивал насквозь каждую свободную косточку. Приятные пульсации боли растекались по всему телу, как алая кровь - схожи тем, что дают жизнь. Дают возможность дышать, верить в романтизированные образы и навязчивые грёзы.       Но сейчас Сонхун чуть вздрогнул, стоя на пороге тусклого, мрачного дома и рассматривая трещины на мраморном пороге, что выглядел как ночное небо, испачканное звёздами и иными космическими объектами. Даже такая искусно проделанная работа над каким-то порогом не вызывало восхищения и вообще какого-то образа в голове парня. Перед ним было абсолютно неоспоримое ничего. Это не было густой темнотой, это не было блестящим светом. Это «нечто» не имело никакой материальной формы, оболочки, иных физических свойств - по сути, это «нечто» просто функционировало в голове меланхоличной потерянной личности.       «А что если туда ступить ногой?», подумал Сонхун, придавая много значения такой мелочи в данный момент. Стоит отметить, что в обыденное время ему было даже тяжело подумать о том, что сегодня за день такой... А здесь его пробивает на странные размышления. Ночные порывы прохлады прошлись сквозь ушные раковины и обдали весь его организм, особенно сердце. Ощущение тут же было сравнимо с наркотическим.       Однако жизнь редко когда даёт возможность испытать такое. Одна малейшая помеха - и ты снова в керамической вазе, из которой нет выхода.       Раздался скрип входной двери, и из нее выглянула бордовая голова. На лице тут же исказились все мускулы в страшной гримасе агрессивной поссесии.       – Где тебя носило, м?       Услышал Сонхун рваный голос, подняв тут же голову и увидев перед собой самый главный объект своей фантомной жизни. Объект, мелькающий каждый день, даже в информационной и мыслительной средах - его самый «близкий» человек. Ли Хисын.       – Что ты стоишь, заходи. И поторопись. Милый.       Сонхун переминался с ноги на ногу около двадцати пяти беспечных секунд, а потом с подскоком зашёл в дом, при этом всё в такой же какой-то мыслительно-потерянной манере. Масштабный кризис и бунт против своей пустой и незамысловатой личности даже не позволяли ему ходить ровно, он выглядел так, будто долбился об стену за кварталом от коттеджного района на протяжении нескольких часов.       И вот оно, апатичное и никакущее месиво стояло перед физически состоявшимся диктатором во плоти юноши с влажными от взмокшего лба волосами изысканного бордового и сжатыми в кулаки ладонями, имеющие рубцы от постоянно впивающихся в них ногтей.       – Ты где был?       Сонхун отвёл взгляд в сторону, невольно сделав шаг назад, к двери. Его влажная рука закрепилась на холодной дверной ручке. Так и норовилась дрожащая от тремора рука дёрнуть эту ручку и сбежать в окутывающую туманную темноту...       Хун хотел убежать, но он не убежал бы никогда, нет... Ему бы не хватило бы сил и желания лишиться чудесной возможности помучить себя. В периоды апатии лишь боль могла поднять его снова на ноги и позволить протрезветь от этого алчного желания забивать на жизнь.       Хисын, как и полагалось, всё слишком остро воспринимал. Он краем глаза заметил эти мелочи и тут же свирепо выдохнул, разжимая кулаки.       – Так дело не пойдёт... – дрожащий от немыслимого гнева голос Хисына упал на несколько октав.       Сонхун не успел отреагировать так, как репетировал в своей голове ещё не доходя до дома. Не успел как-то объяснить всё в мягкой форме и жалобно, приторно извиниться, поэтому вместо этого полетел лицом в паркет, разбивая в кровь свои ангельские контуры. Он лишь стиснул и оскалил зубы, окрасившиеся в оранжевый от крови вперемешку со слюнями оттенок, и посмотрел своими пустыми, полными уязвимости глазами в живые от негативных эмоций глаза своего.       Хисын не церемонился, хоть и знал, что ещё сильнее добивает сейчас своего. Он искусно умел воспользоваться своей возможностью управлять Хуном, как тряпичной марионеткой, доказать, кто здесь главный, а затем погладить по голове и убедить, как маленького котенка, в том, что так он проявляет свою нежную и трепещущую любовь. Ему было в радость так себя вести.       Он вцепился в влажные от выступившего пота тёмные волосы Сонхуна и потянул вверх, заставляя того поднять лицо с пола и посмотреть в свои тёмные от дикости и первобытной ярости глаза.       Эта невообразимая ярость в глазах комбинировалась с поразительной улыбкой, полной садизма и страсти к принуждению.       – В пяти словах жду объяснений.       Процедил Ли, другой свободной рукой хватая Сонхуна за его челюсть, впиваясь ногтями в его порозовевшие от ссадин тонких щек.       – Я... – отвечал дрожащим и слабым шепотом Сонхун, пока по его лицу стекали прозрачные речки то ли пота, то ли безразличных слёз, а лицо кривилось в страшной гримасе от резкой боли в затылке. – гулял, заблудился. Телефон разрядился.       Хисын какое-то время помолчал, а затем досадно усмехнулся, махнув одной из рук. Для него это было слышать крайне нелепо. Они жили в этом мертвенно пустом райончике уже несколько месяцев, поэтому было странным говорить, что он заблудился. Учитывая, насколько часто Сонхун гуляет.       – Опять с родителями поругался, м? – резко сорвалось с уст Хисына его колкое предположение. Он часто пользовался положением младшего относительно его семьи, в которых были крайне натянутые отношения. Знал, нагло пользовался тем, как ему было больно даже вспоминать о том, что у него есть такие родители.       Он жестоко улыбнулся, глядя на потерянное выражение лица Пака. Его всегда поражало и пробивало до корки мозга с того, как Хисын может прекрасно знать о нём всё и постоянно давить в те точки, в которых ему больнее всего? В этом видимо и заключалась вся прелесть и суть садизма.       – Я сразу это понял, милый. У тебя постоянно такие сбои из-за стычек с ними. Я не так давно это заметил. Получается какой-то непрерывный цикл: ты жалуешься, ноешь, повышаешь свой нежный голос на них, срываясь и разбивая свои костяшки в мясо... А они закрывают глаза на все твои жалобы, хотя и знают о твоей жизни столько же, сколько и ты сам, и монотонно отвечают, что ты заслуживаешь это.       Сонхун застыл, его выражение лица помрачнело. Каждая мускула его лица вздрогнула, прокручивая эти слова в голове и впитывая их, как губка. Тем временем Ли уже был крайне близко к его лицу, все ещё держа его за волосы и оттягивая назад, создавая тандем напряжения и пронзительной боли.       – А ты сам посуди... Яблоко от яблони недалеко упало. Ты страдаешь так же, как и твоя мать. Разве это не прелестно?       Хисын ядовито поддразнил Пака, пока его разбухшие губы ласкали кончик бледного и разбитого носа, а холодное от мятных леденцов дыхание охлаждало опухшие от слёз глаза.       – Пойми, милый... – Старший сладко промурчал, пытаясь успокоить его своим шёлковым голоском. – Ты же знаешь, что родителям всё равно на это. Их не волнует твоя судьба. И ты не должен из-за этого угнетаться и отшельничать, пытаться по сто раз на день осознать суть сей мира и твоего призрачного существования в нём.       Хисын оставил короткий, влажный поцелуй на кончике его носа, слизывая языком бордовую кровь на своих пухлых губах. Солоноватость крови заставила его передёрнуться в экстазе, будто он превратился в вампира. Его голос падал ниже, пока он продолжал травить на вид безжизненное тело.       – Ведь ты снова и снова забываешь своё место. Ты забыл, кому ты принадлежишь? Кто тебя действительно любит и кто действительно готов заботиться о тебе?       Ли вздохнул, возвращаясь к тому, с чему они начали – вершина американских горок. Одним лёгким движением, без каких-либо предупреждений, он резко отпустил его волосы, от чего Сонхун ударился своими чертами об пол снова. Отхаркнув скопившуюся во рту кровь, он неспешно поднял голову и снова оказался впечатан в пол. По зефирным щекам стекались слезы, смешанные с кровью, заставляя кожу гореть от невероятного раздражения.       – Только я могу дать тебе то, что ты хочешь. То, что ты заслуживаешь.       В глазах всё поплыло ещё сильнее и ощущение было таким, будто Пак оказался за гранью реального, но не нереального. Время, кажется, потеряло свою суть как нечто нематериальное – Пак не вспомнил последующего ответа после вопроса о том, чего он действительно заслуживает. Он вспомнил, что было, что заставило его потерять рассудок и лишь сбивчиво взвизгнуть от протяжной боли. Эта псевдо-любовь, напоминающая метод кнута и пряника в пропорции 80 к 20, позиционировалась как то, что отпечается навечно в его сердце и будет ныть до самой смерти. Как рана, которая будет затягиваться и снова раскрываться, давая напомнить о боли, которую ты испытал до этого за своё существование.       Но в этом Сонхун видел привилегию.       Эта боль поднимала его на ноги. Ненависть. Это было тем, что пожирало его за всё, что он совмещал в себе. Ему не нравилось ничего, кроме Ли Хисына. Он был его смыслом жизни, был его прародителем, мыслителем. Даже если Сонхун наступал на острые грабли в сотый раз, только Хисын мог высвободить его из этого цикла. Не самым нежным, ласковым и успокаивающим способом, но ведь мог. И даже доказывал, что никак иначе нельзя, нет...       Даже если потом Пак снова падал, и нет, не в тёплые объятия. Он падал навстречу неправильной любви, опасных действий, первобытной жестокости и абьюзу. Это было тем, что залечивало его долговечные раны, которые будут затягиваться всю его жизнь. Он ненавидел себя за это страстное и гнилое желание чувствовать боль на себе, но любил Хисына, который всегда был готов дать то, что нужно. Знал все тонкие грани податливого, слабого тела своего милого и ударял туда, где будет больнее всего. А Сонхун лишь закрывал глаза на это, потому что границы между «здоровой» и «нездоровой» любовью давно были размыты в его сердце.

***

      Сонхун отчётливо помнил тот день, когда впервые увидел Хисына. Как он величественно пришёл на пару по аранжировке в качестве магистранта, проходящего практику. Преподаватель, старый как фолианты на партах у немного напряжённых студентов, явно презентовал себя полным гордостей. Такой чересчур избирательный мужчина считал Ли достойным музыкантом. Он кратко, прецизионно представил всей группе эту новоиспеченную легенду академического композиционизма и поспешил покинуть кабинет и винтажную музыкальную академию тоже, оставляя студентов-первашей один на один с этим чудом.       По началу все шло, как обычно. Пара как пара. Скромные представления, приветствия, которые Сонхуну совершенно были неинтересны. Он выглядел достаточно сонным и хмурым из-за бессонной ночи, чтобы внимательно слушать речи, которые толкали главные отличники и девушки, пытаясь закадрить главного сердцееда академии. Закатив глаза от приторности этих диалогов, Сонхун лишь поникнул головой и погрузился в приятный, правда мимолётный сон.       – Последняя парта.       Студенты переглянулись, не поняв с первого раза, к кому обратился магистрант. Они непонятливо осмотрели друг друга, как при встрече первокурсников, и поняли, что обращение было к Сонхуну, который задремал из-за очередной скучной пары и совершенно не обращал внимания на происходящее вокруг, так как опустил голову на лакированную деревянную поверхность. Всю ночь он не спал и сейчас предоставилась такая уникальная возможность отдохнуть, которой он не мог не воспользоваться. Перепугавшись от одного только сурового взгляда магистранта, одногруппники не попытались что-либо сделать, им было просто плевать. Главное, что по шапке достанется не им. Они просто безразлично отвернулись и уткнулись кто во что, хотя в глубине своих сопернических и эгоистичных душ они хотели, чтобы всё обошлось в мягкой форме. Хисын развёл руками, стоило ему подойти к Паку и попытаться разбудить его снова, но безуспешно. Не удержавшись, он стукнул его по затылку, но не рассчитал силу и это получилось довольно сильным и гулким ударом.       Сонхун разлепил глаза, насупил брови и встряхнул свою растрёпанную голову, как сонный щенок, пытаясь осознать, что происходит. Секунда, и... Он чувствует пронзительную боль в голове. Такую резкую, тянущую...       – А ты думал, что с тобой будут церемониться, м? – Ухмылка. – Детский сад в другой стороне, а здесь взрослая жизнь, поэтому будь любезным вести себя подобающе. Иначе будешь всю жизнь плясать под чью-то дудку.       «Например под мою», словил себя на мысли Хисын и хмыкнул, возвращаясь к преподавательскому столу. В его глазах блеснул интерес, вызванный желанием овладеть невинной душой. Сомнительный.       – В опережение ваших возмущений, сразу скажу, что это заслуженно. Этот студент, – Ли обернулся и посмотрел на Сонхуна, который выглядел довольно жалобно и словно был на грани слёз, не понимая, почему боль его преследует даже на учёбе, как карма за его бессмысленное появление на свет. В глазах магистранта не было ни капли сожаления, он просто помассировал переносицу и продолжил глумиться над уже пропитанным ненавистью к себе студентом. – ...остаётся после этой пары в качестве наказания. А теперь обращаемся к мелодии, подготовленной для вас на сегодня.

***

      Сонхун помнил этот роковой день в каждом его оттенке, звуке и запахе. Тогда после пары всё было чересчур клишировано и романтизировано, как в типичной школьной новелле с дешёвой графикой: он остался после пары, чувствуя себя виноватым и уже придумывая возможные идеи для формулировки бьющей по личному делу объяснительной, но вместо этого он просто... нашёл компромисс и познакомился со своим «обидчиком». Впрочем, Хун не отличался злопамятностью. Для него это знакомство было глотком свежего воздуха, впоследствии обернувшегося угарным газом – ты не сразу поймёшь, что вдохнул его, а когда поймёшь – будет поздно.       Хисын его сразу завлёк. Будет честно звучать, что Сонхун был ослеплён этой симпатией, совершенно не обращая внимания на все его заскоки и наклонности. Когда люди влюбляются, они склонны мыслить безрассудно, словно мозг отключают и действуют лишь под действием шквального адреналина и дофамина.       «Живи и наслаждайся моментом, жизнь одна и ты проживаешь её один раз» – фраза, которая горько смешила и била по коленям. Он совершенно забыл, что такое наслаждение, что такое душевное равновесие и состояние ублажающей эвтюмии – он слишком привык жить день за днём в боли, при этом проживая её вроде как не в одиночку. После каждого кнута давался пряник... Сонхуну хоть и было это чуждо, но он всегда наивно радовался этому, ему льстило то, что хоть кто-то не оставлял его одного в полной темноте и мраке, в луже горьких слёз и капли бурой крови, и давал заботу даже после очередных побоев... Его всё устраивало, хотя в глубине его здравомыслящего мозга иногда срабатывали звоночки и сигнализации, кричащими «Беги, просто беги». Устав слушать всё это, мучить и терзать себя размышлениями и грёзами, Пак отрёкся от всего этого и таким образом отбросил резкие желания бросить Хисына после очередной сцены – смирился.       Понял, что находится там, где и должен быть.       Жестокость – это то, что гармонировало в их отношениях с любовью, грани которой были острые и ранящие, но их легко было залечить.       Встав с холодного пола, Сонхун лишь отряхнулся, поправил растрёпанные тёмные волосы и посмотрел на Ли. Тот же, в свою очередь, разжал наконец-то свои тяжёлые кулаки, испачканные кровью. Из-за синяков они теперь напоминали по цвету его волосы – у Хуна бордовый ассоциировался с тяжёлой, неправильной любовью, как раз.       – Милый... Тебе больно? – мягкая улыбка.       «Конечно больно, но мне нет до этого дела. Даже если бы я и хотел уйти от тебя за это, я не ушёл бы. Слишком люблю тебя, мудака».       – Немного. Рёбра болят. – Сонхун томно вздохнул, держась за правые рёбра, которые ныли из-за воспитательной работы.       – Пойдём, я тебе компрессы сделаю. Потом спать ляжем. Поздно уже.       Уголки губ Сонхуна приподнялись в мягкой улыбке, когда он покорно кивнул и, нелепо хромая, пошёл в спальню за расслабившимся и вмиг подобревшим Хисыном, снова возвращаясь в колею, вылезая из ямы и вставая на краю. Он больше не станет затрагивать тему в своей голове – разве что, у психиатра. Сонхун всё для себя сам решил, и будет сам решать, как ему лучше заглушить ненависть к себе и заместить ее жалкой любовью.