Ангел и Человек

Гром расколол небо оглушающим раскатом, за ним вспыхнула молния. Из высоты, будто стрела или пуля, сорвалась вниз ослепительная вспышка света — и рухнула на землю.Это был ангел. Его длинные белоснежные кудри разметались по траве, кожа — бледная, почти прозрачная, а крылья, некогда величественные, теперь были изломаны. Он лежал без сознания, как сброшенн ая с небес стрела. Ангелу повезло с падением — место оказалось тихим, почти забытым миром. На склоне гор, среди дикой природы, пряталась крошечная деревушка, едва насчитывающая полсотни душ. И всё же, когда в ту ночь небо вспыхнуло и горы озарились светом, кто-то осмелился выйти и проверить, что же там происходит. Это был мужчина средних лет — высокий, крепкий, с короткими светлыми волосами, серыми глазами и сетью морщин у рта и глаз, оставленных ветрами, солнцем и временем. Он подошёл к ангелу и приземлился около него на корточках, чтобы с любопытством заглянуть в его лицо. Ангел по прежнему был без сознания. Сначала человек не поверил своим глазам — ну не может быть, чтобы перед ним лежал настоящий ангел. Он решил, что крылья — не более чем искусная подделка, странная и нелепая шутка. Но, перевернув незнакомца и внимательно рассмотрев, где начинаются перья и как плотно они срастаются с кожей на спине, он застыл. Слова застряли в горле. Реальность дала трещину — это был не обман. Он тяжело вздохнул. Оставить умирать существо, кем бы оно ни было, здесь, среди холодных гор и диких зверей, — это было бы не по-христиански. Совесть не позволяла отвернуться. И тогда он решился — наклонился, подхватил ангела и, чувствуя весь его вес и хрупкость, понёс вниз, в деревню. Наконец он добрался до своей хижины и осторожно уложил ангела на простую деревянную кровать. На лбу мужчины пролегла глубокая морщина — он нахмурился. Существо, хоть и обладало нечеловеческой красотой, казалось ни мужчиной, ни женщиной. Его черты были слишком тонкими, почти эфемерными. Но больше всего его поразило другое: ангел выглядел совсем юным — не старше его собственного сына, которому в тот год едва исполнилось тринадцать. Стоило ему подумать о своем сыне, как вдруг он тут как тут. Дверь скрипнула, и на пороге появился — худощавый подросток с длинными растрёпанными золотистыми волосами и пытливым взглядом своих таких же золотистого цвета глаз. Он замер на пороге, увидев незнакомца на кровати. — Пап, а это кто..? — спросил он вполголоса, подходя ближе. Мужчина выпрямился, вытирая ладони о штаны.— Не знаю точно, — тихо ответил он. — Но, похоже, нам с тобой послано испытание. Мы должны помочь. Мальчик подошёл ближе, разглядывая ангела с неподдельным интересом и осторожностью. — Он весь в грязи… и эта кровь на крыльях, — прошептал он. — Я принесу тёплой воды. С тех пор они ухаживали за странным гостем вдвоём — отец и сын. Как оказалось, существо было мужского пола. Они поочерёдно меняли ему повязки, обтирали его кожу влажной тряпкой, следили, чтобы ему было тепло. Иногда мальчик просто сидел рядом, рассказывая о деревне и жизни в горах. Словно чувствуя заботу, ангел начинал дышать ровнее, и покой потихоньку возвращался в хижину. На рассвете седьмого дня, ангел наконец-то открыл глаза. Его алый взгляд выглядел слишком растерянным и туманным, зрачки расширились от незнакомой обстановки. Он повернул голову — перед ним стояли отец и сын, напряжённо вглядывающиеся в него. Мужчина облегчённо вздохнул: — Он проснулся, — шепотом сообщил он сыну. Подросток осторожно подвинул к ангелу чашу с тёплой водой и кусок мягкого хлеба. Но при виде еды незнакомец вдруг опешил: его глаза заблестели страхом. Отец склонился ближе: — Ты… помнишь своё имя? — спросил он мягко. Ангел весь напрягся, словно пытаясь понять, что сейчас сказал ему этот странный человек. Он попытался что-то выдавить из себя, но губы его дрожали, а вместо звука из груди вырвались лишь слабые дерганные звуки. Он попытался снова, с нажимом на горло — и смог выдавить из себя лишь бесформенный звук, больше похожий на писк чайки, нежели на слово. В глазах появилось отчаяние: он понимал, что должен говорить так же как и они, но не мог. Сын тут же наклонился и присел к нему на кровать. Он ласково улыбнулся и аккуратно погладил ангела по белым волосам. Тот снова весь сжался от страха и глухо застонал, нахмурившись. — Ничего страшного, — сказал подросток. — Мы поможем тебе. Отец мягко кивнул: — Шаг за шагом мы обязательно восстановим тебя. Подросток убрал в сторону чашу и хлеб, чтобы не смущать гостя, а отец принес мягкую подушку, чтобы ангелу было удобнее сидеть. Сын сел рядом и стал медленно повторять глухие слоги, интонацией похожие на колыбельную. Ангел слушал, губы старательно копировали каждое движение. Первые проблески понимания вспыхнули в его глазах, словно крошечные искры. Он тихо выдавил «Ле…», а мальчик радостно улыбнулся и похлопал его по плечу. — Молодец… Леее-ооо. — поощрительно протянул сын. — Это моё имя. Ангел попытался повторить ещё раз, в его голосе зазвучало лёгкое и очень нежное эхо: — Леоо... — Протянул ангел и мягко улыбнулся ему. Лео удивлённо моргнул. В следующее мгновение он сильно покраснел, прикрыл лицо ладонью и будто обиженно пробубнил: — Он это что-то с чем-то… В то время как отец, не скрывая улыбки, мотнул головой: — Мы на верном пути. Так в хижине воцарилась тихая надежда. Отец и сын, частично переняв на себя роли воспитателей, принялись нежно вести своего гостя по дороге к памяти и словам, обещая не оставить его одного, даже если путь окажется долгим. Однажды, когда ангел снова попытался вымолвить хоть что-то, Лео сел рядом и внимательно посмотрел на него. Взгляд ангела был таким хрупким и одновременно полным скрытой силы, что мальчик ощутил желание дать ему имя — что-то простое, но особенное. — Я решил дать тебе имя. Отныне мы будем звать тебя Оди, — тихо сказал Лео, улыбаясь. — От слова «один» ну или «единственный». Ты ведь такой уникальный и потрясающий, я думаю это имя тебе подходит. Ангел посмотрел на Лео с любопытством, словно услышал что-то очень странное и непонятное. Он повторил мягко: — Оди… Мальчик хихикнул и снова потрепал его по голове. — Вот так, молодчинка-Оди. Лео всё больше времени проводил рядом с Оди: учил его словам, приносил еду и тёплые одеяла, рассказывал истории о деревне и горах. Ему казалось естественным заботиться о нём, словно это был его младший брат. Но временем, он начал замечать, как сердце колотится чуть быстрее, когда Оди смотрит на него своими большими алыми глазами и зовет его всё так же нежно по имени. Но Лео тут же списывает это на волнение: ангел ведь только-только начал осознавать себя, приспосабливаться к новой жизни, ему ещё так много предстоит узнать и сделать. Когда Оди мягко улыбался, Лео удовлетворённо вздыхал и считал это наградой за свои старания, даже не догадываясь, что за этим тёплым чувством скрывается нечто гораздо большее, чем простая привязанность. Прошло время. Ангел медленно, но уверенно учился говорить — первые слова уже становились чётче, а голос — крепче. Но страх перед людьми не исчезал. Он настороженно прятался при каждом новом госте в их доме, избегал чужих прикосновений, взглядов или любого другого внимания. Он сам не до конца понимал, почему боится, однако его страх всё время напоминал о себе, не давая полноценно расслабиться. Только отец и Лео были для него маленьким островком безопасности — теми, кому он мог доверять без лишней тревоги. Он крепко цеплялся за их присутствие, находя в их заботе и тепле опору, в которой он так сильно нуждался. В то время как Лео было всё труднее и труднее сдерживать свои чувства. Каждый раз, когда Оди смотрел на него — беззащитный и доверчивый, — в груди мальчика разгоралась буря. Желание быть рядом, защитить, обнять становилось почти невыносимым. Он прятал свои эмоции за дружелюбной улыбкой и заботой, боясь, что правда может разрушить хрупкий мир, который они построили здесь, втроём. Однако его сердце требовало больше — и с каждым днём молчать становилось всё сложнее. В хижине часто возникали неловкие моменты, полные тихого напряжения. Оди, ещё такой ребёнок в душе, часто забывал о своих страхах и по-детски ластился к Лео — трогал его руку, прислонялся к нему в поисках поддержки, беззаботно улыбался и ждал, что тот ответит взаимностью. Однажды, когда Оди заметил крошку на щеке Лео, он, не долго думая, потянулся и стёр её своим пальцем, а затем ласково улыбнулся ему. Мальчик почувствовал, как в груди что-то резко сжалось. Он отступил на шаг, сжав пальцы в кулаки, словно боясь, что сейчас не сдержится и набросится на него, удушив ангела в своих слишком отчаянных объятиях. Лёгкое покраснение накрыло его щёки, а сердце забилось так громко, что казалось, будто его слышит каждый в этой комнате. — Я… я в порядке. — неуверенно произнёс Лео, стараясь скрыть дрожь в голосе. Оди только улыбнулся, не понимая, почему тот вдруг стал таким странным. В другой раз ангел прижался к Лео в холодный вечер, и парень с трудом сдерживал желание обнять его в ответ, чтобы согреть, но боялся, что это будет слишком много. Эти моменты — простые, невинные — становились для Лео испытанием, в котором он боролся с собой, пытаясь сохранить между ними ту тонкую грань, которая пока что удерживала их отношения на месте. И взгляд Оди, полный доверия и беззащитности, только усложнял борьбу. Оди целыми днями либо тихо сидел в хижине, рисуя углём на старых бумагах, либо пропадал неподалёку от дома, на склоне горы, где ветер шептал ему сказки, а скалы казались меньше, чем его страх. Там, вдали от людских глаз, он чувствовал себя свободным, хоть и немного одиноким. Отец строго-настрого запретил ему показываться людям. Крылья — хоть и повреждённые, но всё ещё слишком очевидное чудо. В деревне они могли вызвать страх, ненависть, а то и что-то хуже. Так что Оди учился прятаться, а Лео — хранить его тайну. Когда они оставались наедине, Лео часто садился рядом и смотрел, как Оди тихо дремлет или беззвучно напевает что-то своё, в моменте импровизированное. Тогда, не выдержав, он осторожно тянул руку к крыльям — мягким, хотя местами и поломанным. Он гладил их с трепетом, как нечто священное. Пальцы скользили по перьям, и в этом прикосновении было больше, чем просто забота — в нём было всё то, что он боялся произнести вслух. Оди, не зная, что творится в душе у Лео, лишь улыбался и прижимался ближе, принимая его ласку как нечто само собой разумеющееся. Он не понимал, сколько сдержанности требуется Лео, чтобы не сорваться — чтобы не нарушить ту чистоту, в которой они оба пока ещё жили. Прошло два года. Лео повзрослел — его плечи стали чуть шире, голос ниже, взгляд спокойнее и увереннее. Он помогал отцу всё чаще, знал, как заготовить дрова, как разжечь печь в мороз, как защитить дом от непогоды. Он стал сильным, ответственным — юношей, который уже готов был в полной мере взять на себя заботу о других. Оди тоже рос. Однако из-за недостаточной физической нагрузки он оставался всё таким же тонким и бледным. Для Лео и его отца он всё ещё оставался таким же хрупким и эфемерным существом, о котором нужно заботиться и любить. Его психика словно застыла в том моменте, когда он упал с неба. Постоянная изоляция, отсутствие общения с внешним миром — всё это тормозило его развитие. Он всё ещё говорил просто, искренне, и смотрел на Лео с тем же детским доверием, что и пару лет назад. Лео видел это и понимал. Порой ловил себя на том, что осознаёт — Оди не просто младше, он будто из другой реальности. Но чувства никуда не делись. Даже наоборот — с годами они стали глубже и болезненнее. Он по-прежнему чувствовал, как сжимается сердце, когда Оди смеётся. Как в груди что-то дрожит, когда тот беззаботно прикасается к его руке, не осознавая ни контекста, ни границ. Лео не позволял себе ничего лишнего. Он научился быть мастером самоконтроля, ведь теперь знал: ответственность — это не только забота, но и способность удержать себя, когда любовь становится слишком сильной. Иногда он выходил из дома, поднимался на ту самую вершину, где его отец когда-то нашёл Оди, и просто сидел, глядя в небо. Он знал — то, что он чувствует, никогда не должно стать бременем для того, кто до сих пор живёт в мире, похожем на сон. За все те годы, что он прожил вместе с ними, Оди не меньше привязался и к отцу Лео — тому, кого теперь без запинки называл «папой». Это слово звучало для них обоих особенно — простое, но наполненное глубокой теплотой и доверием. Между ними сложилась крепкая связь, основанная на заботе и нежности. Отец терпеливо ухаживал за Оди, лечил его израненные крылья, ежедневно проверял, как заживают раны, учил простым вещам, которые для других казались обыденными, но для ангела были целым миром. Он был рядом в самые трудные моменты, когда страх и боль сжимали сердце Оди, словно крепкие объятия, даря ощущение безопасности. Но Лео не всегда мог скрыть, что порой чувствует ревность. Когда Оди с жадным доверием и благодарностью смотрел на отца, когда с нежностью отвечал на его слова и прикосновения — в груди у подростка поднималась волна неуверенности и тоски. Он знал, что отец — тот, кто дал им обоим крышу над головой и защиту, и не хотел нарушать эту связь. Тем не менее, Лео пытался справиться с этими чувствами, направляя их в заботу и поддержку. Он понимал, что любовь к Оди — это не только пылкое чувство, но и умение разделять и уважать те отношения, которые так важны для ангела. И в этом тонком равновесии между отцом и сыном, между двумя защитниками, жил и крепчал маленький мир Оди. Всё изменилось в один день. Утром, как обычно, отец собрался в лес за травами — взял лук, плащ, махнул рукой на прощание и ушёл. Лео и Оди проводили его до двери, даже не подозревая, что видят его в последний раз. Когда солнце начало клониться к горизонту, тревога у обоих стала нарастать. Лео сперва пытался отогнать её, убеждая себя, что отец просто задержался. Но с наступлением ночи он не сдержался и вышел на поиски. Один, в метель, с фонарём и охрипшим голосом. Он искал его три дня. Затем ещё неделю. Он знал каждый камень, каждую тропу, но следов не было. Ни тела, ни вещей. Он просто исчез, будто растворился в воздухе. Оди всё это время сидел у окна, не переставая плакать. Его нежная душа с трудом могла вынести эту потерю. Он звал отца — тихо, умоляюще, каждый вечер. И когда стало ясно, что он не вернётся, в доме повисла тишина — вязкая, холодная, невыносимая. С тех пор Лео словно стал другим. В его взгляде появилась сталь, движения стали резче, слова — короче. Он всё так же заботился об Оди, всё так же любил его — может быть, даже сильнее, чем прежде. Но теперь любовь стала не только тёплой, но и тревожной. Он боялся потерять близкого человека снова. И этот страх начал вылезать наружу — в контроле, в попытках держать Оди рядом, в постоянной настороженности. «Не выходи один». «Не трогай ничего без спроса». «Жди меня дома». «Просто слушай, что я тебе говорю». Лео не осознавал, как его забота превращается в жёсткость. Он просто пытался удержать то, что у него осталось. А Оди… он чувствовал, что что-то меняется, но не знал, как сказать, как объяснить, чего ему не хватает. Только тихо смотрел на Лео — с доверием, но уже с зарождающейся тревогой в глазах. Однажды, поздним вечером, когда дом был погружён в полумрак, и только ветер за окном напоминал о том, что мир всё ещё движется. Оди спустился в кухню, тихо, босиком, и остановился на пороге. Лео сидел за столом, сгорбившись, с бутылкой чего-то крепкого в одной руке и старой, потёртой фотографией отца в другой. Его плечи подрагивали — не от холода, а от сдерживаемых рыданий. Это было первое, что Оди видел: не сильного, сдержанного Лео, а потерянного мальчика, сломанного тишиной, в которой тот жил все эти месяцы. Не говоря ни слова, Оди подошёл и обнял его — так просто, как всегда умел, без объяснений, без вопросов. Лео вздрогнул, будто очнулся от тяжёлого сна, но не отстранился. Он опустил бутылку и вцепился в Оди, прижав его к себе с силой, от которой ангелу стало даже немного больно, но он не отстранился. — Я не знаю, как жить без него, Оди. Он был тем, кто всё это время сдерживал меня, направлял. Но сейчас… — прошептал Лео, срываясь. — Всё стало таким сложным. Оди молчал, просто обнимая его, позволяя слезам Лео пропитать ткань его рубашки на плече. Он гладил спину Лео медленно, почти машинально, как когда-то сам отец успокаивал его. Лео всё крепче сжимал Оди в объятиях, будто боясь что если не сделает это тот вот-вот и исчезнет. А ему так не хотелось снова потерять то единственное, что у него осталось. В этот момент не было ни роли взрослого, ни детской наивности — были только два одиноких сердца, переплетённых в боли, страхе и безмолвной любви. Лео не отпускал. Его руки дрожали, но не ослабевали, словно он цеплялся за Оди как за последний якорь в мире, который продолжал рушиться вокруг. В этом объятии была боль, тоска, и что-то иное — нарастающее, неизбежное. Он начал прикасаться к Оди иначе, чем прежде. Медленнее, глубже. Его пальцы скользнули по спине ангела, задерживаясь на лопатках, чуть дольше, чем нужно, касаясь края крыльев с той же трепетной осторожностью, но теперь с другим оттенком — не просто забота, не просто утешение. Это был жест человека, который больше не мог сдерживать всё то, что копилось годами — чувства, страх, любовь, желание быть ближе, чем он мог себе позволить раньше. Оди, ничего не понимая, замер. В нём вдруг поселились очень странные чувства: трепетное тепло со смесью предвкушения и чего-то очень приятного. Он прикрыл глаза и слегка сжал плечи Лео. Подсознательно он понимал, Лео забывает, кто сейчас перед ним, однако ему так не хотелось, чтобы это заканчивалось. В то время как прикосновения Лео становились всё более отчаянными, словно в каждом движении рук он пытался передать Оди ту любовь, что годами сдерживал в своём сердце. Ангел бессознательно прижался крепче в поисках более тесного контакта. И в этот момент он почувствовал, что что-то между ними меняется. Что-то невидимое, но глубокое. И хоть он не знал слов, чтобы это описать, в его груди вдруг появилось странное, тревожное ощущение — как будто мир становился сложнее, чем он был раньше. И вдруг — всё оборвалось. Лео будто очнулся. Его руки отпрянули, и он резко оттолкнул Оди от себя. Тот чуть не упал, ошеломлённый, с распахнутыми глазами, в которых читалось смятение и страх. — Прости… — выдохнул Лео, вставая со скрипом стула. Он избегал взгляда Оди, будто боялся увидеть в его лице то, что не хотел признавать в себе. — Прости… я… не должен был. Он отступил к стене, провёл рукой по лицу, словно хотел стереть с него всё, что только что произошло. — Это… неправильно, — прошептал он шёпотом. — Ты не понимаешь. А я… не могу. Оди молчал. Он не знал, что случилось. Не знал, что он сделал не так. Всё, что он чувствовал, — это холод в том месте, где ещё мгновение назад было тепло, и пустоту, поселившуюся там, где только что были объятия. Он подошёл на шаг, протянул руку. — Лео… Но тот лишь отвернулся, сжав кулаки. — Просто… иди спать. Пожалуйста. В его голосе звучала боль, сдержанная злость и страх — не перед Оди, а перед самим собой. И Оди, не зная, почему вдруг стало так трудно дышать, просто молча развернулся и ушёл. В ту ночь они не сказали друг другу ни слова. На следующий день Лео стал избегать Оди. Он вставал раньше, уходил работать в лес, в мастерскую, занимался хозяйством с неестественным рвением. Каждый его шаг был наполнен решимостью не думать. Не чувствовать. Не смотреть на Оди дольше, чем нужно. Он боялся самого себя — того, на что был способен в порыве слабости, и того, как сильно может любить. Он убеждал себя, что должен быть сильным: должен защищать, кормить, обеспечивать, а не утопать в собственных чувствах, которые уже давно перестали быть чем-то простыми. Он держался за ответственность как за щит, за каждый день, наполненный делами, как за якорь, не позволяющий снова потерять над собой контроль. А Оди... он чувствовал. С каждой минутой всё сильнее. Чувствовал, как расстояние между ними растёт, как глаза Лео начали избегать его взгляда, как исчезли прикосновения, даже случайные. Он не понимал, что произошло, но впервые по-настоящему начал ощущать одиночество. Дом больше не был местом уюта. Он был полон вещей, но будто без души. Оди сидел у окна, ждал, молчал, пытался поймать взгляд, слово, жест. Но Лео становился всё дальше, словно прятался за неприступной стеной. Но Оди не сдавался. Он всё ещё верил в то, что Лео — его опора, его мир, его дом. Он пытался говорить с ним — сначала просто и по-детски: — Лео, ты злишься? — Я что-то сделал не так? — Пожалуйста, скажи что-нибудь… Но Лео каждый раз отступал. Говорил, что занят, что устал, что потом. И только изредка, когда думал, что Оди не заметит, задерживал на нём взгляд — полный тоски, вины и любви, которую старался спрятать под слоем самообладания. Оди чувствовал это. Он не мог объяснить словами, но сердце подсказывало: Лео всё ещё рядом, просто где-то глубоко внутри. И тогда Оди начал думать, что, может быть, дело в нём. Что он просто не понимает чего-то важного. Что, возможно, он слишком глуп, слишком… ребёнок. С этого момента всё изменилось. Он начал читать. Много, жадно. Брал все книги, что были в доме, просил Лео принести ещё. Он изучал язык, историю, поведение людей, их эмоции, то, как устроен мир. Он смотрел, как Лео работает, пытался понять логику поступков, научиться быть «взрослым». Он вставал рано, записывал незнакомые слова, повторял их про себя. Спрашивал у себя, сравнивал. Он думал, что если станет умнее, если перестанет быть наивным и «непонимающим», то Лео снова станет прежним. Снова будет смеяться с ним, касаться его, говорить легко. Он учился ради того, чтобы снова стать нужным. Чтобы Лео, наконец, посмотрел на него не с жалостью и болью, а с теплом. И в глубине души — с надеждой. Прошло ещё два года. Оди вырос как внешне так и внутренне. Теперь он был всего на пол головы ниже Лео и очень этим гордился. Однако он всё ещё оставался таким же хрупким, светлым существом с теми же белыми крыльями и глазами, в которых отражалась нежность. Но теперь в этих глазах появилось нечто новое — глубина, осознанность, понимание. В какой-то момент он начал говорить по-другому. — Лео, — позвал он его однажды вечером, пока тот чинил что-то у очага. — Почему ты держишь всё в себе? Ты чего-то боишься? Лео замер, ошеломлённый. Он обернулся и впервые увидел не прежнего Оди — доверчивого и наивного, — а кого-то, кто на этот раз будто увидел его насквозь. С этими спокойными, понимающими алыми глазами, мягкой улыбкой. Но он быстро встряхнулся и продолжил заниматься своим делом, будто ничего не произошло. — Ты слишком много читаешь, — буркнул он, попытавшись отшутиться. — А ты слишком много молчишь, — тихо парировал Оди. Такие разговоры стали повторяться. Сначала редкие, как порыв ветра среди застоявшегося воздуха, а потом — настойчивее, глубже. Оди спрашивал не ради ответа. Он заставлял Лео думать, чувствовать, говорить. — Почему ты не позволяешь себе расслабиться? — Почему боишься посмотреть на меня? — Почему всё время держишь всё в себе? Лео не знал, что страшнее: этот голос, вдруг ставший таким взрослым, или то, что он сам уже не узнаёт того, кого самолично когда-то учил словам. Оди уже не был ребёнком — он понимал боль, понимал потерю, понимал любовь. И в его присутствии Лео всё чаще чувствовал себя обнажённым, уязвимым. Всё, что он прятал, от чего бежал, — оживало в этих разговорах. И каждый раз, встречаясь взглядом с Оди, он видел не того, кого нужно защищать… а того, кто теперь способен понять его лучше всех. Со временем Оди перестал задавать вопросы. Он понял, что Лео больше не нуждается в расспросах — он нуждается в правде. В голосе, который мягко, но безжалостно разоблачал его страхи. Теперь он говорил спокойно, без укора, почти с печалью — как будто уже знал все ответы. — Ты не стал сильнее, Лео. Ты просто научился прятаться за делами, — произнёс он однажды, раскладывая книги по полке. — Но умалчивание не делает боль меньше. Оно лишь прячет её подальше, пока не станет слишком поздно. Лео сжал челюсть, но не ответил. — Я помню, как ты обнимал меня тогда. Помню, как дрожали твои руки. Я не понимал тогда, но теперь — понимаю. Он подошёл ближе, но не коснулся. Просто сел рядом. — Ты боишься не меня. Ты боишься себя. Боишься, что если откроешься — разрушишь всё. Но неужели ты не понимаешь, Лео? Ты уже разрушил — наше «мы», наше «вместе». Лео отвернулся. В его глазах мелькнула злость, но не на Оди, а на самого себя. — Ты хочешь всё контролировать, но любовь — она не подчиняется правилам. Её нельзя держать в клетке, — продолжал Оди. — Её можно только принять. Или потерять. Он сказал это не с обидой, не с упрёком — с пониманием. И в этом было что-то, от чего у Лео перехватило дыхание. Потому что Оди не обвинял. Он прощал. Уже давно. — Я всё ещё рядом, Лео. Но я не буду ждать вечно. Если ты продолжишь отвергать меня — я просто уйду. Лео долго молчал. Слишком долго. Слова в нём словно застряли, как острые камни в горле, и каждый казался слишком большим, слишком опасным, чтобы быть произнесённым. Но больше всего его пугала решимость, с которой говорил Оди. Он четко осознал угрозу — если он не признается сейчас это окончательно разрушит их отношения. Лео выдохнул, опустил взгляд, словно смотрел не на Оди, а в себя — туда, куда боялся заглянуть все эти годы. — Я… — голос дрогнул, и он начал сначала, — я думал, что смогу это удержать. Похоронить глубже, забыть. Пережить. Превратить в заботу, в защиту, в долг. Я пытался быть тебе… старшим братом, опекуном, опорой… И ничего больше... Он вздохнул и, наконец, посмотрел на Оди. — Но проблема в том, что ты стал для меня больше. Больше, чем кто-то, о ком я должен заботиться. Больше, чем я могу себе это объяснить. И это пугало меня, Оди. Пугало до дрожи. Потому что я всё ещё не знаю — кто ты. Потому что ты всё ещё выглядишь хрупким, светлым и… будто не отсюда. А я… я совсем другой. Я человек. Слабый. И… влюблённый. Последние слова он произнёс почти шёпотом, с трудом, словно они жгли язык. Но вместе с ними с плеч будто спала тяжесть. Лео стоял, открытый, уязвимый, почти беззащитный. — Я любил тебя. Я люблю тебя. С тех пор, как ты впервые произнёс моё имя, не понимая, что оно значит. И я ненавижу себя за это… потому что это… Это ужасно. Я не имею на это право. Он отвёл взгляд, сжав кулаки. В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает огонь. И в этой тишине между ними впервые за много лет не было ни страха, ни неловкостей. Только правда. Оди молчал. Несколько долгих мгновений он просто смотрел на Лео — не как прежде, с детской доверчивостью, а осознанно, глубоко. Он видел перед собой не героя, не спасителя, а человека. Уставшего, растерянного, но искреннего. И тогда он тихо заговорил: — Я не знал, как это называется. То, что я чувствовал по отношению к тебе всё это время. Он сделал шаг ближе. Его голос был спокоен, как вода в тихом озере. — Я думал, что ты — моя семья. Потом — что ты просто весь мой мир. Я не знал, что можно хотеть быть ближе. Что можно скучать, когда ты рядом. Что можно чувствовать боль, когда ты смотришь не на меня. Он немного улыбнулся — грустно, но светло. — Я чувствовал это, но не понимал. Только теперь… я начинаю понимать. Я тоже… люблю тебя, Лео. Всегда любил. Он поднял руку и чуть коснулся пальцами руки Лео. — Я уже не ангел, Лео. И я не дитя. Я — это просто я. И если ты боишься причинить мне боль, знай: ты уже сделал больно, но не тем, что любишь, а тем, что всё это время молчал. Он шагнул ближе. Их дыхания почти слились. — Но я всё ещё рядом. Я никуда не ушёл. И в этих словах не было ни сомнений, ни стыда. Только принятие. И любовь, не требующая объяснений. Слова Оди ударили в самое сердце — не громко, не резко, а мягко, но точно. Лео будто на мгновение забыл, как дышать. Он застыл, глядя на него с широко раскрытыми глазами, и вся тяжесть прожитых лет — горечь утраты, страх, вина — вдруг отступила перед чем-то гораздо более простым и настоящим. Сердце забилось чаще. Щёки залились румянцем, которого он не чувствовал уже много лет. Лео растерянно отвёл взгляд, будто вернулся в ту самую первую весну, когда впервые заметил, как красиво падает свет на крылья Оди… Как впервые задержал на нём взгляд чуть дольше, чем «положено». Он тихо выдохнул, неуверенно засмеявшись, будто не верил себе самому: — Оди… ты с ума сошёл. — Но в голосе не было упрёка — только светлая, почти детская растерянность. Он потер рукой своё покрасневшее лицо, словно пытался стереть с него слишком очевидное смущение, но вместо этого лишь сильнее выдавал себя. — Я… я не думал, что ты когда-нибудь скажешь это. Я был уверен, что это… что это невозможно. Он снова неуверенно но с горящей внутри надеждой посмотрел в глаза Оди. На что тот лишь мягко улыбнулся и потянул к себе, чтобы заключить в тёплые объятия. — Я обязательно покажу тебе, что это возможно. — Заявил вдруг он, потирая свой нос об его грудь. — Ты почувствуешь всю мою любовь. Прошло полгода с тех пор, как они стали ближе. Вместе им было хорошо — особенно Оди. Он буквально расцветал под прикосновениями Лео: тёплыми, мягкими, невинными… иногда даже чересчур. Всё было новым. Мир отношений, близости, человеческой романтики — Оди с восторгом вбирал в себя каждую деталь. Он хотел понять, прочувствовать, прожить всё, что раньше было ему недоступно. Первый поцелуй произошёл неожиданно. Они сидели на крыше, Лео показывал ему звёзды. И Оди был безмерно счастлив просто потому, что Лео рядом, обнимает, целует в макушку… Но даже тогда он чувствовал — чего-то не хватает. Однажды он прочитал в книге, что люди выражают чувства прикосновением губ к губам. Эта мысль засела в голове и зажгла в нём любопытство. И вот, внезапно, он нежно запустил пальцы в волосы Лео, притянул его к себе и легонько коснулся его губ своими. Лео замер. Он сидел с широко распахнутыми глазами и никак не отреагировал. Тогда Оди робко чмокнул их и провёл по ним языком — именно так он представлял себе настоящий поцелуй. Он отстранился и взглянул на него с растерянностью: — А ты… ты не будешь меня целовать? — на его бледных щеках алел румянец. Лео посмотрел на него странно. Его лицо выражало то ли испуг, то ли восторг, то ли что-то ещё. Щёки его, впрочем, тоже пылали. Он вдруг резко потёр глаза и отвернулся. — Что ты такое говоришь, Оди? — с лёгкой усмешкой спросил он. — Тебе ещё рано. Оди замер. Алые глаза расширились, губа задрожала: — Что значит «рано»? Разве мы не… вместе? — спросил он с надрывом. Он боялся. Боялся, что Лео снова закроется, отдалится, начнёт избегать. Поэтому упрямо продолжал: — Поцелуй меня. Я тебя поцеловал — теперь твоя очередь. Это нечестно. Глаза его блестели. Он едва сдерживал слёзы. Особенно больно было видеть, как Лео отворачивается. Прошла мучительная минута. Тогда Оди аккуратно коснулся его подбородка, развернул к себе и, уже тише, но с тем же настойчивым огнём, потребовал: — Поцелуй. Меня. Лео замешкался. Смущённый, через пару секунд он всё же поддался. Его губы едва коснулись губ Оди — целомудренно, осторожно. Для Оди это было почти волшебством. Он чуть ли не растаял от этой мягкой, но, как ему показалось, слишком невинной ласки. Лео тут же отстранился, взгляд у него был туманным, лицо всё ещё горело. Оди усмехнулся. В ту же секунду он понял — это только начало. И он точно не отступит. С тех пор он каждый раз просил свой поцелуй. Иногда Лео отнекивался, говорил, что устал или что у него болит голова. Но Оди знал: тот просто не позволяет себе это желание. Тогда он сам склонялся и нежно чмокал его в губы. Однако со временем Оди понял — ему не хватает простых прикосновений. Он жаждал чего-то более глубокого, страстного. Но каждый раз, когда он намекал, Лео только краснел и отступал. Прятался за делами, обязанностями… Полгода прошли вот так. И однажды Оди не выдержал: — Я устал всё время быть тем, кто тянется. Ты можешь хотя бы раз поцеловать меня сам? Просто потому, что хочешь, а не потому, что я прошу? Лео опешил. Он знал — надо что-то ответить, но слова не находились. Их отношения пугали его своей новизной. Он не знал, как быть рядом не как опекун, а как равный. Поэтому, каждый раз, когда Оди делал шаг вперёд, Лео тут же отступал на два назад. — Я… я же учил тебя словам, Оди. Расчесывал тебе волосы. Рассказывал сказки. Как я теперь могу позволить себе… больше? — выдохнул он, едва слышно. В его глазах блестел тревожный огонёк. Оди застыл. Впервые он смотрел на Лео с такой болью и яростью, что любой другой рухнул бы на колени и умолял прощения. Но Лео был другим. В своём желании сохранить сдержанность их отношений он был слишком упрям. — А когда ты в ту ночь сидел на кухне с бутылкой — ты не думал! Ты обнимал меня по-другому. Ты прикасался ко мне по-другому! Я тогда почувствовал, что между нами что-то изменилось! Это значит, что ты можешь. Просто не позволяешь себе. Боишься. Но я уверен — ты хочешь. Так же, как и я. Молчание. — Тогда я был не в себе. Мне жаль. Я не должен был… — Нет, ты должен был! Как и сейчас. Ты должен быть моим возлюбленным, а не опекуном! — выкрикнул Оди. В глазах Лео мелькнула боль. — Я не могу… не могу позволить себе такие чувства по отношению к тебе. Отец бы не гордился мной. Упоминание отца ударило по Оди с неожиданной силой. Он и так чувствовал себя на грани, а теперь — рухнул окончательно. Он фыркнул, отвернулся и, пробормотав проклятие себе под нос, ушёл прочь. С тех пор Оди замкнулся. Он почти не выходил из своей комнаты, часами сидел у окна, молча глядя в серое небо, и бесконечно прокручивал в голове их разговор. Он пытался понять. Найти причину. Разобрать себя по кусочкам. «Может, дело во мне?» «Но я ведь уже взрослый. Я прочитал столько книг. Всё на себе прочувствовал, всё осознал…» Он начал искать в себе недостатки. Что именно Лео считал «рано»? Что в его поведении могло выдать незрелость? Он перебирал каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Даже внешность. Но внешне они с Лео почти не отличались. Оба юные, оба с тонкими чертами, мягкими голосами и лёгкой неуверенностью в себе. Лео, впрочем, только-только исполнилось восемнадцать, в то время как Оди выглядел не младше. Вся разница — в опыте. Лео знал, как говорить с местными, как торговаться, как вести хозяйство. Оди — нет. Из-за крыльев он не мог показываться людям и почти всё время проводил дома. Лео вел домашние дела, Оди лишь изредка готовил что-то, чинил одежду, где-то подметал. И на этом всё. Лео знал деревню и окрестности как свои пять пальцев, а Оди — только те тропинки, на которые Лео разрешал ему ступать. У подножия гор, в сотне метров от дома — вот и весь мир Оди. Лео до сих пор смертельно боялся потерять его. Потерять так же, как однажды потерял отца. И потому всегда держал Оди рядом, в круге защищённого двора, где ничего не могло случиться. Оди пришлось смириться. Он даже думал что, возможно, это и есть любовь. Забота, защита, запреты ради собственного блага… Но теперь начал сомневаться. А если Лео просто не видел в нём равного? А если он никогда и не собирался? Сомнения охватили его лохматую голову. Как вдруг, он вскочил и потряс ею. Он решил, что больше уже не может терпеть это недопонимание. Ему во что бы то ни стало нужно с нова с ним поговорить. Он вышел из комнаты резко, как ураган, с четкой целю идти до конца. Лео был на кухне, перебирал травы, что принёс утром. Его небрежно завязанный низкий хвост сейчас так аккуратно покоился у него на груди. Свет из окна падал на его макушку из-за чего волосы юноши буквально блестели золотом. В тот момент такой спокойный, сосредоточенный и прекрасный Лео лишь сильнее взволновал трепещущее от влюбленности сердце Оди. Ему тут же захотелось броситься к нему в объятия и уткнуться своим носом в его тонкую, но такую сильную грудь. Но он сдержался. — Мы можем поговорить? — голос Оди дрожал не смотря на то что он так старался держать себя в руках. Лео обернулся. Он слегка удивленно посмотрел на него и кивнул. — Конечно. Оди прошёл ближе, остановился в паре шагов. Руки сжал в кулаки, чтобы не показать, как сильно нервничает. — Я… я просто не понимаю. Всё это время я думал, что мы вместе. Что у нас что-то настоящее. А ты… — он замолчал, подбирая слова. — Ты каждый раз делаешь шаг назад. Лео опустил взгляд, отвернулся. — Оди… я уже не знаю, как тебе это объяснить. Голос стал резче. — Скажи, я ребёнок для тебя? Жалкий подопечный, за которым нужно следить, лишь бы тот не разбился? Или я тебе действительно нужен? Как… человек? Как любимый? Лео выпрямился, в его движениях появилось напряжение. — Ты для меня важен и ты знаешь это. Я просто… Я не умею иначе. — Не умеешь любить? — Оди резко усмехнулся. — Или не умеешь любить меня? На лице Лео мелькнула лёгкая паника. — Я боюсь. Боюсь сделать тебе больно. Боюсь перейти границы. Я не хочу… использовать тебя. — «Использовать?» — Оди шагнул ближе, его голос сорвался. — Да за все эти пол года, ты так и ни разу не дал мне почувствовать, что я тебе нужен! Ни разу сам не коснулся меня, не прижал к себе, не поцеловал по-настоящему! Всё время — только по моей инициативе. Как будто делаешь одолжение! Лео нахмурился. — Прекрати. Ты говоришь несправедливо. Я просто не могу так, как ты хочешь. — Почему? — почти выкрикнул Оди. — Потому что я тебе отвратителен? Потому что у меня крылья и я не такой как ты? Или потому что ты до сих пор видишь во мне ребёнка, которого подобрал твой отец и ты вынужден о нем заботится? — Оди… — тихо сказал Лео, но тот не дал ему продолжить. — Я читаю книги, учусь, стараюсь! Я живу ради этих моментов с тобой, а ты… ты просто каждый раз убегаешь! Но я ведь знаю, что тебе тоже хочется! — Я не хочу причинить тебе боль, — выдохнул Лео. Оди замолчал. На несколько секунд в комнате стало слышно только тиканье часов и ветер за окном, разгоняющий листья. — Ты уже причинил, — тихо сказал он. Голос его стал ниже, с отчаянными нотками. — Я пытался понять тебя. Старался. Ждал. Но знаешь что? Я не просил, чтобы ты относился ко мне как к хрустальной вазе. Мне не нужно твоё извиняющееся «прости», мне нужен ты. По-настоящему. А не эта… тень. Он посмотрел на него в последний раз, словно проверяя — стоит ли ему ждать от него хоть что-то живое в ответ. Но Лео стоял, сжав челюсть, опустив взгляд, и не произнёс ни слова. Оди отвернулся. — Я больше не могу, — выдохнул он. И ушёл. Тем вечером они больше не разговаривали. Оди молча собирал свои вещи, в то время как Лео продолжал перебирать траву, делая вид, что полностью погружён в работу. Лишь бы не думать лишнего. Он упорно убеждал себя, что такие сдержанные отношения ему подходят. Что необязательно заходить так далеко. Можно ведь просто быть рядом. То, что Оди вообще позволяет ему себя целовать — уже само по себе казалось ему чудом. Лео даже боялся допустить мысль, что между ними может быть нечто большее. Что они способны чувствовать друг друга гораздо глубже, гораздо интенсивнее. И потому он упрямо держался за эту мысль: лучше уж так, чем огребать последствия. Однако беспокойство в сердце не отпускало его. Он никак не мог выбросить из головы тот взгляд Оди — пронзительный, полный обиды и злости. Этот взгляд будто въелся в сознание, не давая покоя. В своей постели Лео бесконечно ворочался с боку на бок никак нормально не найдя для себя удобное положение. С каждой секундой его тревога лишь усиливалась. И, в какой-то момент, он понял: будет ужасно, если он вот так оставит Оди засыпать с этой обидой в душе. Поэтому, медленно поднявшись в своей постели, он поплёлся в его комнату. Оказавшись около его двери, он постучался и робко позвал его. — Оди, можно войти?.. Но ответа не последовало. Неловко потоптавшись на своём месте какое-то время, он всё же выдохнул и толкнул дверь. Оказавшись внутри он с ужасом обнаружил — Оди исчез. — Оди? — его голос дрогнул, звуча неестественно громко в этой оглушающей тишине. Снова тишина. Лео резко развернулся и бросился вниз по лестнице, ступени скрипели под его торопливыми шагами. Кухня, гостиная, задний двор — всё было пусто. — Где ты… — он сжал кулаки, ногти впились в ладони, но боли он не чувствовал. Мысли путались: а вдруг Оди ушёл в лес? Или к подножию гор, куда он редко пускал его одного? А если с ним что-то случится? Или уже случилось… Тогда он просто исчезнет как и отец? Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Лео выбежал на улицу, холодный ветер ударил в лицо. «Ну уж нет. Я не позволю этому случится» — сквозь подступающие слёзы и одышку решил для себя Лео. — Оди! — его отчаянный крик разнёсся по окрестностям, но в ответ — лишь звуки птиц и шелест деревьев. Он побежал по тропинке, ведущей к лесу, глаза цеплялись за каждую тень, каждый силуэт. В голове проносились обрывки их последнего разговора, слова Оди, полные боли: «Ты уже причинил…» — Прости… — прошептал Лео себе под нос. Он знал, что должен найти его. Не могло быть иначе. Лео ускорил шаг, сердце вырывалось из груди. Лео обыскал каждый уголок деревни, заглянул под каждый камень, расспросил всех, кого встретил на пути, но люди лишь пожимали плечами и разводили руками. Но он не сдавался. В деревне его любили и уважали, поэтому вскоре вокруг него собралась небольшая группа помощников, готовых отправиться на поиски. Они разделились на пары и день за днём прочёсывали окрестности, высматривая юношу в чёрном плаще. На четырнадцатый день поисков, измождённый до предела, Лео уже почти потерял надежду. Той ночью, в самой чаще леса, его взгляд уловил слабый отсвет среди деревьев. Раздвинув завесу из листьев, он обнаружил узкий вход в пещеру, изнутри едва заметно подрагивал тусклый свет. Ноги сами понесли его вперёд. Сердце бешено стучало, угрожая разорвать грудную клетку. Каждый шаг давался с трудом – казалось, ещё мгновение, и рассудок не выдержит этого напряжения. Каждую секунду, каждый шаг он молился про себя, лишь бы этот свет привёл его к Оди. Так сильно он хотел снова увидеть его, обнять, поцеловать. В тот момент он пообещал себе, что сделает всё, лишь бы Оди был счастлив. Даже если ради этого ему придётся переступить через свой страх. Лео замер. Там, в глубине пещеры, он наконец-то смог разглядеть знакомое лицо. Это был Оди. Его Оди. — Нашёл. — прошептал Лео и бросился вперед. Оди не сразу заметил его. Едва ли он успел повернуть голову, как его тут же повалили. Лео обнимал со всей страстью, так, как никогда раньше. Его руки блуждали по всему телу Оди, будто проверяя, все ли с ним в порядке. Оди поморщился, но не оттолкнул. Лео сильно притянул его белоснежную макушку к своей груди и вдохнул. Оди по-прежнему пах собой: перья, мускус, ваниль. — Дурак. Дурак. Дурак. — Бормотал Лео, прижавшись лицом к его шее и продолжая нюхать. Отчего у Оди по всему телу вдруг расползлись мурашки. — Зачем ты сбежал? Ты ведь мог погибнуть. — произнёс он и чмокнул Оди в кадык. — Я так переживал за тебя. Не мог ни спать ни есть. Плохо, Оди, очень плохо. Никогда больше так не делай. — а затем осыпал шею Оди мелкой россыпью из горячих поцелуев. Оди был в шоке. Никогда прежде Лео не позволял себе чего-то подобного по отношению к нему. — Я… я просто хотел побыть один. — смущенно буркнул он и отвернулся. Тогда Лео поднял голову и посмотрел на него взглядом провинившегося щенка. — Пожалуйста, Оди, я не переживу если ты бросишь меня ещё раз. — он страстно похлопал по своей груди. — Это сердце… Оно принадлежит тебе. Поэтому если ты исчезнешь, то я тоже. Если захочешь уйти – возьми меня с собой. Я могу просто сидеть неподалеку и молчать, если ты хочешь побыть в тишине, я могу… — Нет! — Резко перебил его Оди. — Мне не нужно, чтобы ты сидел где-то неподалёку и молчал. Мне нужно чтобы ты был рядом. Целовал меня, прикасался ко мне. Как… — Его взгляд упал на их переплетенные пальцы. — Как, например, сейчас. Я хочу быть ближе к тебе, Лео, намного ближе. Несмотря на уверенные слова, его покрасневшее лицо и дрожащий голос выдавали истинные чувства. В душе он уже готов был расплакаться и умолять Лео о прощении, но сдерживался. В отличие от Лео, который в этот раз оказался слабее упрямства Оди. Теперь, когда тот, кто две недели был для него источником страданий, оказался в его руках и снова говорил нечто подобное, он больше не мог себя сдерживать. Глубоко вздохнув, Лео внезапно притянул Оди к себе и жадно прижался губами к его губам. В этом поцелуе было всё — накопившаяся любовь, мучительная боль от разлуки, страх потерять его навсегда. Его поцелуй был ненасытным – горячим, влажным, бесцеремонным. Крепко вцепившись пальцами в щеки Оди, Лео сжал его лицо так, будто боялся, что тот исчезнет. Губы слились в яростном порыве страсти — он кусал, сосал, пробовал на вкус, пока не почувствовал во рту медный привкус крови. Язык настойчиво вторгался глубже, исследуя каждый уголок, выискивая знакомый отклик. В этом безумном соединении не было места для нежности — только животная потребность доказать: «Ты мой. Всегда». Оди на мгновение замер, ошеломленный яростью этого поцелуя. Он столько раз мечтал о подобной страсти от Лео, однако реальность превзошла все ожидания — каждый нерв в его теле горел, как раскаленная проволока. Рассечённая губа пылала, смешивая боль с невероятным наслаждением. Он хмурился, морщился, но вместо того чтобы оттолкнуть — впился пальцами в плечи Лео так отчаянно, что кости буквально скрипели от давления. Он ещё сильнее притянул его к себе. Его ответный поцелуй был таким же диким: так же кусал губы, царапал спину, стонал. Он будто пытался ему доказать: «Смотри. Я выдержу все. Дай мне больше». Той ночью они переступили последнюю черту – неловкие прикосновения, робкие поцелуи и недоговорённости остались в прошлом. В тесной пещере, освещённой дрожащим пламенем свечи, их тела одержимо сплелись. Каждое движение было одновременно и вопросом, и утверждением – пальцы впивались в кожу, зубы оставляли метки, дыхание смешивалось в едином ритме. Лео наконец отпустил все страхи, отбросив свою роль наставника в дальний угол. Вместо этого он позволил себе быть просто влюблённым, охваченным страстью юношей. Оди же, задыхаясь от непривычных ощущений, цеплялся за него, как утопающий за спасательный круг – каждым прикосновением будто продолжая внушать: «Я здесь, я твой, я хочу этого, не останавливайся». Прошло несколько часов, когда Лео, полностью измотанный, наконец ослабил хватку. Оди — весь покусанный, с красными отметинами по всему тело, в частности там где шея и бедра, был абсолютно счастлив — даже сквозь невыносимую усталость и боль он не мог перестать улыбаться. Потому что впервые в жизни он почувствовал себя безусловно любимым. Не подопечным, не учеником — равным. Это осознание разливалось по груди горячим медом, заставляя сердце трепетать. Он притянул к себе Лео — лицо которого было влажным от слез или пота, щёки пылали, покусанные губы шептали что-то будто в бреду. Оди крепко прижал его к своей груди. Больше не было ни страха, ни неуверенности. Только тихое, глубокое понимание: Теперь мы — одно целое. Лео больше никогда не сможет отстраниться. Он не позволит. Они переночевали в этой пещере, а на утро двинулись домой. Но перед этим Оди с сожалением окинул взглядом свой временный дом — там было всё необходимое чтобы прожить ещё какое-то время. Он даже и в половину не исчерпал свой запас свечей. Лео мягко улыбнулся и нежно переплёл свои пальцы с его. — Все хорошо. Если хочешь, мы можем вернуться сюда в любое время. — произнёс он слегка виноватым тоном. Оди кивнул, ответно сжав его пальцы. Он понимал насколько сейчас, должно быть, тяжело Лео. Тот ведь наконец-то сдался, переступив через себя. Отпустил контроль, позволил себе быть просто Лео. Поэтому он, в свою очередь, как равный партнёр и справедливый любовник, уже не может позволить себе вот так поддаться своей сентиментальности и затянуть с возвращением. — Пошли. — он потянул Лео вперёд. Человек, который помогал Лео с поиском, очень удивленно посмотрел на этих двух когда те вернулись к палаткам. Лео потянул Оди к себе, приобнял за талию и вежливо улыбнулся человеку. — Спасибо. Я перед тобой в долгу. Перед вами всеми… — последнее он прошептал скорее для себя, чем для приятеля. *** С той ночи между ними всё перевернулось. Лео, словно прорвало плотину – он больше не мог (да и не хотел) сдерживать свои чувства. Теперь он постоянно искал прикосновений: прижимался к Оди, обвивал его руками, прятал лицо в его шее и шептал, как заклинание: — Ты ведь больше никуда не уйдёшь? — Ты правда меня любишь? — Я не делаю тебе больно? — Тебе хорошо со мной? Оди в ответ лишь смеялся, переворачивал его на спину и осыпал поцелуями – в нос, в веки, в подбородок, пока Лео не начинал смеяться вместе с ним. — Моей любви хватит, чтобы заполнить ей всю планету, – заявлял Оди, целуя его в переносицу. Лео жмурился, но улыбка выдавала его. — Тогда моей – на три таких планеты, — бормотал он, краснея. Оди хихикнул. — О, так у нас тут соревнование? – Он игриво приподнял бровь. Лео потупился, но его тело выдало истинное желание — пальцы впились в поясницу Оди, резко притягивая его к себе так близко, что между ними не осталось и просвета. Больше не было места стеснению, только жажда чувствовать каждую клеточку души и тела своего возлюбленного. Он наконец-то позволил себе всё — глубоко вдыхать его запах, ощущать под пальцами каждый изгиб, каждый вздох, каждый сантиметр. Он терял себя в этих губах, в этих сладких стонах, в этом всепоглощающем наслаждение, которое он теперь смог себе позволить. — Люблю. Люблю. Люблю. — Шептал Лео, покусывая его нежную шею. Оди рассмеялся, но смех тут же превратился в прерывистый вздох, когда рука Лео, ранее сжимающая его поясницу, переместилась кое-куда пониже. С тех пор каждый день Лео доказывал ему, что его любви действительно хватит на три планеты.