...So filthy, for sure

Когда ты смотришь на меня так, до ужаса напоминаешь Отца. В твоём взгляде так много насмешливого пренебрежения, что у меня не хватает сил моргнуть. Мне так страшно, что я не могу отвернуться, не могу сглотнуть ком, мешающий дышать. Мне так страшно смотреть в твои стеклянные глаза. Когда ты сжимаешь мою шею, я не хочу вырываться. Ты, должно быть, меня ненавидишь, и я тебя не осуждаю. Я чуть не убил тебя, так что справедливо, если ты доведёшь меня до полусмерти. Моё жалкое лицо тебя так забавит, что ты хохочешь и разжимаешь руки. От резкого прилива кислорода к мозгу у меня кружится голова, и тем ужаснее звучит от тебя: — Ну и ну, тебя такое возбуждает? Когда ты лезешь ко мне под одежду, я позорно всхлипываю, а тебя это только раззадоривает. Мне так плохо, что почти хорошо. За свои грехи нужно страдать – говорил Отец, вжимая моё лицо в кровать так же безжалостно, как ты. Я вижу, что ты хочешь сделать мне как можно больнее, и я развязываю тебе руки. Можешь даже убить меня, если пожелаешь. С твоей стороны это было бы очень милосердно. Слишком. Мне страшно умирать, не отстрадав достаточно. Поэтому, прошу тебя, Авантюрин, не сдерживайся в своей жестокости ко мне. Ты целуешь меня, только когда моё лицо залито слезами, это тоже жестоко. И на меня накатывает волна отчаяния вперемешку с тошнотой. Ты снова так напоминаешь мне Отца. Так напоминаешь Отца, когда насилуешь меня с этим ужасным насмешливым выражением лица. Ты не Он, я знаю. Но ты наказываешь меня не хуже, заставляешь помнить, что я грязный. Ты касаешься моей кожи, не снимая перчаток. Так же, как делал Он, раз за разом повторяя, что не хочет пачкаться. — Тебе противно меня трогать? — спрашиваю бездумно. Это звучит слишком жалко даже для меня. Ты вопросительно смотришь на меня, а я – на твои руки. Ты пожимаешь плечами, снимаешь перчатки, и в этот момент мне приходит конец. Мне оказалось нужно так мало, чтобы влюбиться. Вот только в книжках любовь предстаёт волшебным, чистым чувством, а единственное, что чувствую я – как гнию изнутри, с каждым твоим прикосновением всё больше. Я наконец признал, что боюсь тебя. Не твоих поступков, а всего тебя, потому что мне кажется, что ты сумасшедший. Когда ты весело рассказываешь мне, как играл в русскую рулетку, после каждого выстрела добавляя по пуле, я готов разрыдаться, но сдерживаюсь, до крови прикусывая губу. — Ты сумасшедший, — говорю хрипловатым голосом. — А ты – ханжа и нытик, — отвечаешь ты, смеясь надо мной, а потом притягиваешь к себе и целуешь. А у меня отключается мозг, и всё, что мне остается – отвечать на поцелуй, давясь проглоченными слезами и смесью запахов алкоголя, сигарет и твоего одеколона, которого на себя ты выливаешь, кажется, литры и который въелся намертво уже даже в меня. Я не выдерживаю, морщусь, и ты, смеясь, отстраняешься. — Что, так неприятно? — ты вздыхаешь с наигранной обидой, и, не дав мне вставить и слова, снова целуешь, до крови кусая мои и без того потрескавшиеся губы. Я вздрагиваю, чувствуя на языке солоновато-металлический привкус, и качаю головой. Ты снова отстраняешься, пристально глядя мне в глаза, а я вижу свою кровь на твоих губах, и мне становится плохо. Ты обнимаешь меня, и, стоит только мне расслабиться, бросаешь насмешливо-грубое: — Ты только смотри не блевани на меня. Слёзы всё-таки текут по моим щекам, и я выдавливаю слабое "прости". Ты только пожимаешь плечами. Когда ты вытягиваешь из меня рассказ о детстве, мне хочется провалиться сквозь землю. — Так он тебя всё-таки трахал? — ты смеёшься, пока я с ужасом смотрю на тебя, почти не моргая. — Ну, бывает. Хотя бы не родной папаша, и то хорошо. Меня, кстати, тоже насиловали. Иногда даже по несколько человек разом. Когда я прошу тебя рассказать о себе больше, убеждая, что, если поделиться, станет легче, ты пренебрежительно отмахиваешься, говоришь, что я и так всё знаю. Я вздыхаю и объясняю, что я хочу не знать, а помочь. — Себе помоги сначала. Вот когда перестанешь корчиться, стоит мне взглянуть на тебя без одежды, тогда поговорим, — говоришь язвительно, а я пристыженно отвожу взгляд. Ещё несколько раз я пытаюсь с тобой об этом поговорить, но каждый из них ты от меня отмахиваешься, язвя что-нибудь обидное. Я прекращаю это, осознавая, что веду себя бестактно, и извиняюсь перед тобой, а ты только отмахиваешься с небрежным "ладно". Ты вытаскиваешь меня из-под одеяля, хватая за голые плечи и сжимая их до синяков, встряхиваешь и улыбаешься: — Ну у тебя и рожа сейчас, ты бы видел. А потом снова впиваешься мне в губы, пока твои руки шарят по моему телу, сжимая и царапая мне бока и бёдра, цепляясь ногтями за старые шрамы и безжалостно сдирая корки с только начинающих заживать ран. Мне больно, но я молчу, потому что искренне считаю, что заслужил. — Я люблю тебя, — говоришь ты, в очередной раз за ночь вставляя в меня свой член, пока я измученно скулю от боли в мокрую от собственных слёз подушку. — И я тебя, — мне страшно слышать собственный сорванный до хрипоты голос. У меня больше нет сил давить из себя стоны, и единственные звуки, которые сейчас из меня вылетают – это сдавленные всхлипы и рваные вздохи, которые тебя совсем не смущают. Я едва могу соображать, и мне кажется, что вот-вот умру, но всё равно сгораю от стыда. Меня тошнит от своей беспомощности, но я утыкаюсь лицом куда-то тебе в шею, а ты обнимаешь меня, и я отключаюсь под ещё одно твоё пропитанное ядом "я люблю тебя".