Двое отверженных

О нет, не говори, что сердцем пред тобою Я изменил, хотя слабей в разлуке пыл. Скорей расстануся без страха сам с собою, Но не с душой, что я в тебе похоронил. Любовь моя — очаг, и если я скитаюсь, То возвращаюсь вновь к нему, как пилигрим; Сам приношу воды, с дороги омываюсь, Стирая пятна, пыль, — и греюсь перед ним. И если есть во мне те слабости, так трудно, Так горячо у всех волнующие кровь, То и тогда не верь, чтоб мог я безрассудно Растратить без тебя всю страсть и всю любовь, — И верь — вселенную я ни во что не ставлю, Тебя, о роза, я одну люблю и славлю.

© У. Шекспир

⋅⋆⊱╌╍╌╍╌⋇❬✛❭⋇╌╍╌╍╌⊰⋆⋅

Столетняя война окончена. Символ силы духа Франции, Жанна д’Арк, сожжена на костре, а француженка Маргарита Анжуйская приезжает в Англию с целью выйти замуж за Безумного короля Генриха VI Ланкастера, чтобы укрепить позиции их дома и положить конец чересчур затянувшемуся кровопролитию. Из-за болезненности и постоянного пребывания короля в молитвах править страной вынуждена Маргарита, растящая жестокого сына Эдуарда. Английская знать недовольна тем, что ими правит француженка, еще недавний враг. И ответом на эту несправедливость стало восстание Эдуарда IV Йорка, дальнего родственника Ланкастеров, положившее начало «войне кузенов», больше известной как Война Алой и Белой розы. При помощи могущественного кузена Ричарда Невилла, графа Уорика, известного как «Делатель королей», а также младших братьев Джорджа и Ричарда, Эдуард взошел на трон, запер Безумного короля Генриха в темнице, а Маргарита Анжуйская с сыном бежала, собираясь вернуться. И казалось бы, в стране наконец-то должен был настать мир… Но Эдуард Йорк принял решение жениться на дочери барона Риверса и подруги Маргариты Анжуйской Жакетты Риверс, молодой красавице Елизавете Вудвилл, ставшей новой королевой. Та, чтобы защитить себя от обвинений в колдовстве, окружила себя броней из собственных родственников, дав каждому из них значительной величины пост и титул. А Эдуард был рад потакать капризам Елизаветы, растить ее детей от первого брака, заделывать собственных и проводить время в кругу семьи Риверс. И тогда обиженный Ричард Невилл, Делатель королей, решил, что ему пора сделать нового, послушного короля… И выбор пал на недавнего врага — сына Маргариты Анжуйской Эдуарда Ланкастера. С этого и началась наша история, в которой главными героями являются не короли, не королевы, не лорды, графы или герцоги. А лишь простые поданные английской короны, отверженные обеими сторонами — и Алой, и Белой розой — за то, что посмели пойти против уклада. За то, что она — женщина в доспехах, а он — чужеземец из далекой страны, незнамо как еще в раннем детстве принесенный к берегам Англии.

⋅⋆⊱╌╍╌╍╌⋇❬✛❭⋇╌╍╌╍╌⊰⋆⋅

14 апреля 1471 год. Битва при Барнете Косой луч рассветного солнца успел отразиться от чистого, как вода в пруду, лезвия, прежде чем оно взметнулось вверх, а потом с силой опустилось вниз, перерубив шею отчаянно несущегося вперед вражеского рыцаря, что думал, будто победа не будет стоить ничего. Густой туман окутал войска, словно пуховое одеяло, и Этельфледа, меч которой затянул металлическую песню в дуэте с неприятельским, заметила, что войско Йорков, за которое она сражалась, стоит явно не так, как планировалось. — В атаку! В атаку! — кричал громогласный голос короля Эдуарда, а с другой стороны вторил ему предатель граф Уорик, приказывающий своим рыцарям не жалеть ни живых, ни умирающих. Этельфледа вонзила меч в низ живота противника, вынула лезвие и обтерла его об свою кольчугу, чуть было не пропустив удар. Чужое копье темной тенью нависло над ее головой, готовое ударить, но тут же переломилось напополам и, раздвоенное, упало на холмистый ландшафт, где распростерлось поле брани недалеко от Барнета. Сынмин, уверенно держащий меч, кивнул Этельфледе, прося таким образом не благодарить за спасение, и вступил в поединок с очередным врагом, коих здесь было не счесть. Проклятый туман, плывущий со стороны Темзы, сбивал с толку. Из-за него, из-за этой проклятой стихии, войска Эдуарда встали не прямо напротив рыцарей-предателей графа Уорика, а намного левее, из-за чего на правом фланге, в котором и оказались, тайно пробравшись сюда, Этельфледа и Сынмин, защищаться было просто некому. Голос короля Эдуарда по-прежнему приказывал не отступать, бить до последнего, до слуха по ветру доносились его слова о том, что уже поздно перегруппировываться. И в тумане чужие знамена, копья, булавы и мечи казались темным непроглядным лесом, сквозь который изредка светило солнце. — Давно Эдуард настолько отчаялся, что берет в свои ряды кухарок и узкоглазых нелюдей? — насмешливо заулюлюкав, вопрошал чужой рыцарь, позади которого развевалось знамя Уорика, но Этельфледа не сочла нужным ответить, начав отбиваться сразу от троих, стараясь отодвинуть их назад, туда, где были их сородичи. — К графу Уорику и его француженке-хозяйке у меня тот же вопрос! — парировал Сынмин немного погодя, уже словно ни к месту, и быстрым режущим ударом вспорол неприятелю горло, из которого тут же брызнула кровь. Словно заяц, один из рыцарей короля Эдуарда, словно трус, юркнул в сторону и побежал вниз с холма к лондонской дороге, а за ним рванули и другие. Этельфледа, отбивающаяся от яростных атак, стиснула зубы, искоса глядя им вслед, и не могла поверить, что некоторые воины бывают настолько трусливы, чтобы спасаться бегством. Граф Оксфорд, что сражался на стороне Уорика, тут же начал гнать дезертиров вместе со своими людьми, словно гончие псы добычу, с таким же криком, рычанием и визгом. Сынмин тоже огляделся по сторонам, на их незащищенный правый фланг, на котором гибли десятки людей. Война — это охота, вот что вызубрила наизусть Этельфледа, и как только ты оборачиваешься бегством, ты становишься дичью. Знамя Йорков, полуденное светящее солнце, трепал ветер, на левом фланге давно разгорелась настоящая резня и симфония из криков, хрипов и предсмертных молитв, будто они могли как-то спасти и защитить. Встретив удар неприятеля своим мечом и приклонив вражеский к земле, Этельфледа пригнулась и, юркнув под чужой рукой, полоснула оппонента по животу, достав до его кожи, а после грохнулась наземь, когда кто-то кому-то раскроил голову булавой. Язык того человека вместе с некоторыми другими внутренностями вывалился, запачкав траву серым и красным. Сынмин тут же бросил свой поединок, поднял Этельфледу за подмышки и попятился назад, вниз по холму, куда теснили их фланг. Граф Оксфорд по-прежнему загонял и рубил рассредоточившихся дезертиров, нагоняя их по одному и держа в руке свое знамя — рассветное солнце. Чей-то отчаянный вскрик привел Этельфледу в чувства, которые ненадолго притупились из-за звонкой песни металла, и она, подняв свой щит и удостоверившись, что Сынмин рядом с ней, начала отступать назад — туда, где длинной лентой вдоль лондонской дороги разгорелась битва. — Герцог Кларенс тоже здесь?! — удивилась Этельфледа, заметив Джорджа, брата короля, который еще недавно женился на дочери Уорика, подле самого Эдуарда. — Сукин сын! — она махнула мечом, применив тем самым отвлекающий маневр, и как раз когда враг хотел отбить ее атаку, увернулась и ударила щитом ему в спину, после его добавила лезвием по шлему. Оглушенный недруг припал на колени, а потом замертво грохнулся наземь, так и не успев понять, что случилось. — Похоже на то! — воскликнул Сынмин, тоже заметив высокого Джорджа, сражающегося с рыцарем Уорика. — Гнусный предатель! А потом еще говорят, что мы — сума переметная, раз я чужестранец, а вы — женщина! — Ага, точно такая же ведьма, как королева Елизавета! — воскликнула Этельфледа, но уже скоро у них совсем не стало времени разговаривать, поскольку войско Уорика начало брать воинство Эдуарда в некое подобие кольца, но скорее это можно было назвать длинным продолговатым рвом. С обеих сторон расположились рыцари Уорика, граф Оксфорд со своими людьми зашел с другой стороны дороги и принялось теснить Эдуарда к противоположной стороне, на которой так же наступал враг. Сынмин уклонился от чужой атаки, подхватил чье-то уроненное копье и вонзил его в грудь недруга, провернув там несколько раз, прежде чем вынуть острие. Этельфледа же ругалась и брызгала слюной, встречая насмешливые взгляды и сквозящую от них уверенность. Иногда из-за тумана было тяжело понять, где здесь друг, а где — враг, но тем не менее, когда кто-то подходил близко, то практически сразу падал замертво. — Битва еще не окончена! — закричал граф Оксфорд, стоя со своим знаменем и подначивая собственных воинов сражаться дальше, Этельфледа аж пропустила удар от его голоса и почувствовала, как по ее щеке и шее заструилась кровь. — Мы поклялись, что сражение закончится гибелью всех троих братьев Йорков, в том числе вшивого предателя Джорджа! За Маргариту Анжуйскую, за ее сына, истинного короля Эдуарда Ланкастера! За графа Уорика! — За Йорков! — вскричал Сынмин, когда понял, что и некоторые другие стараются удрать с поля битвы, как предатели. Лучшим способом вернуть их было призвать к битве. — За три солнца Йорков! За истинного доброго короля Эдуарда, его наследника и его супругу светлейшую королеву Елизавету! Вперед! — воскликнул он, что было сил. Многие не знали, кому принадлежит этот голос, но стали повторять за Сынмином и бросались в атаку, как стая обезумевших хищников. Тем временем Этельфледа ощутила мощный удар, отчего потеряла ориентацию в пространстве, и грохнулась на живот. Едва успев перекатиться на спину, она заметила в руках недруга факел, что сполохом загорелся сквозь непроглядный туман. Шлем грохнулся на землю во время падения и откатился в сторону. Чей-то конь успел растоптать его, а на Этельфледу, отбивающуюся лежа, надвигалось несколько человек. Те повысовывали свои мерзкие грязные языки и продолжили надвигаться. — Сжечь рыжую ведьму! — закричал один из них, наступив на чью-то мертвую грудь. — Посмотрите, братья, король Эдуард не только женился на ведьме Елизавете, но и привел очередную колдунью в битву. Отрежьте ей язык и сожгите, как подобает! Пусть она сгорит в божественном пламени и поможет нам победить! — Только после вас! — крикнула Этельфледа и пнула недруга в колено, после чего защитилась от еще одного удара. Но сколько она ни пыталась встать, ее задевало остриями мечей, и даже щит, что намертво прикрепился к локтю и приносил больше вреда, чем пользы, когда на него наступали, выворачивая руку. Враг занес над Этельфледой свое орудие, но то вскоре было отбито мечом Сынмина, который всё это время был неподалеку. В свой адрес он тоже услышал множество ругательств, но не стал отвечать на них, вместо этого коля и рубя недругов, как мясо на скотобойне, и тем самым дал Этельфледе время прийти в себя и подняться. Как раз в это время начало происходить странное: люди графа Оксфорда, еще недавно резавшие йоркистов, вдруг… Поменяли сторону?.. И теперь все вместе они наступали на ланкастерцев и кричали слова во славу Йорков. — У нас здесь не только ведьма, а узкоглазый рыцаришка! — закричал недруг, недавний оппонент Этельфледы, к которому присоединились новые. — Что, славы захотелось на чужих землях?! — А у вас кишка тонка, раз вы толпой бросаетесь не на мужчин, а на девушку?! — воскликнул Сынмин, отбивая чужой удар вниз и вправо, после чего ударил мечом по голове того, кто пытался подобраться к нему слева. — Война любит кровь. — А твои зубы — свободу! — прошипел Сынмин и изо всех своих сил ударил врагу в челюсть, и из его рта тут же вывалилось несколько окровавленных зубов. Граф Оксфорд кричал, призывая своих людей к порядку, напоминая, что они бьются за Ланкастеров и графа Уорика, но никто его уже не слушал. Еще недавние недруги сражались бок о бок с войском Йорков. Джордж, Эдуард и Ричард, три брата, три солнца, бились рядом друг с другом. Густой туман постепенно отступал, разгоняемый ярким весенним солнцем, и Этельфледа с Сынмином оказались недалеко от них, сражаясь из последних сил, за свое бравое дело. — Подать мне коня! Граф Уорик пытается сбежать! — закричал король Эдуард, но никто его не слышал, кроме Этельфледы. Она тут же бросилась в сторону, в которой прямо сейчас скакал гнедой конь с раненым всадником, свалила того с седла, всадив меч в бок врага, подхватила коня под уздцы и заставила добежать до Эдуарда. — Женщина?.. — недоверчиво спросил тот, принимая конский повод. Этельфледа только кивнула. — Благодарю тебя, кем бы ты ни была, — добавил король и, ударив коня по крупу, запрыгнул на него на скаку, после чего бросился в погоню за предателем графом Уориком, словно неумолимая смерть. Пленных в этой битве не брали. — Йорки побеждают, нам пора уходить! — сказал Сынмин, схватив Этельфледу за плечо. Та огляделась по сторонам и вслушалась в звуки завершающейся битвы. «Поворачивайте! Немедленно повернуть!» — кричал кто-то в панике. Граф Оксфорд отчаянно приказывал дальше сражаться за Ланкастеров, но по какой-то причине его люди не слушались своего сюзерена и продолжали наступать на недавних союзников бок о бок с Йорками, которые, в свою очередь, приказывали не щадить предателей и сражаться так, словно это их последний день. Раз граф Уорик решил спастись бегством, делать здесь было и правда нечего. Сегодня Этельфледа и Сынмин помогли Эдуарду Йорку сполна. Они покинули поле битвы под шумок, когда йоркисты уже начали милосердно добивать кряхтящих раненых. Уже расслабленные, понявшие, что победа и правда на их стороне, рыцари Эдуарда тоже косились вслед Сынмину и Этельфледе, что уходили за холмы, подальше от лондонской дороги, прямо к Барнету, до которого войска так и не дошли. Что ланкастерцы, что йоркисты — все смотрели на них с одинаковым подозрением, но не останавливали, только кидали вслед что-то колкое. Сегодня король Эдуард сказал спасибо, но теперь он запомнил Этельфледу в лицо, и это может быть как хорошо, так и плохо, чем она и поделилась, как только они с Сынмином оказались недалеко от Барнета, и поспешили отойти к Темзе, надеясь не встретить здесь трусов, что сбежали с битвы. — Давайте я помогу вам, леди, — проговорил Сынмин, точно и четко зная свои обязанности оруженосца. Сперва он снял с Этельфледы наручи и наплечники, после чего приступил к кирасе. — Нам нужно будет добраться до гостиницы где-то недалеко отсюда, но желательно там, где нас не достанут йоркисты. Узнают — беды не миновать. — Сегодня я помогла королю, — возразила Этельфледа, давая Сынмину стягивать с нее части доспехов поочередно, даже не догадываясь, как ему каждый раз тяжело было это делать — касаться ее во всех, даже самых откровенных местах. — Эти доспехи совсем испорчены, нам придется найти деньги на то, чтобы закупить новые. — И всё же я не стал бы рисковать и рассчитывать на королевскую милость, — проговорил Сынмин, стягивая с нее наколенники. Этельфледа села на землю, и вскоре с нее полетели поножи. Теперь это не доспехи, а просто груда металла. — Мы не можем просто заявиться в Тауэр и сказать, якобы вы помогли королю, моя леди. Вы знаете это не хуже меня, однажды вы так уже ошиблись. Этельфледа хмыкнула. Однажды в одном из сражений, когда Йорки только восстали против Безумного короля, а вернее против его француженки-жены, она уже спасла одного графа, и тот вместо благодарности назвал ее ведьмой, которую нужно предать божественному пламени и очистить таким образом ее от грехов. Тогда граф собрал в своих землях суд, члены которого предлагали разную расправу: сжечь, утопить, переехать Этельфледу повозкой на главной площади в назидание остальным девушкам. Кто-то даже выкрикнул, что сначала «ведьму» нужно отдать на растерзание солдатам и, обесчещенную, вернуть домой, но это посчитали слишком милосердным наказанием. — Я не ведьма и никогда таковой не была. Я спасла вашу жизнь и вместо благодарности вы хотите приговорить меня к позорной казни, но Бог знает, что правда на моей стороне, поэтому я требую суда поединком! — воскликнула тогда, закованная в цепи, Этельфледа, но никто не вышел вперед, чтобы защитить ее честь. Никто, кроме Сынмина, чужака для всех, только по воле случая и удачи не убитого в собственном доме еще в юношестве. Суд поединком состоялся, и Сынмин, день и ночь тренируемый одним рыцарем, одержал победу. Нехотя, но граф всё же отпустил Этельфледу, а та предложила своему спасителю стать ее верным оруженосцем, тем более что его наставник и учитель не так давно скончался в битве. У Сынмина, самого не знающего как появившегося в далеком детстве у берегов Англии, не осталось никого в целом свете, и потому он примкнул к Этельфледе. И вместе они, словно два отшельника, странствовали по всей английской земле, ища несправедливость и искореняя ее. — Вот так, — сказал Сынмин, совсем избавив Этельфледу от доспехов и заметив, как она хватается за ребра. На ее льняной тунике проступала кровь. — О боже! Леди, вам немедленно нужна помощь, почему вы не сказали об этом сразу?! — запаниковал Сынмин, тут же бросившись к небольшой сумке, что всегда была у них с собой. — Не стоит, не стоит… — тут же начала отнекиваться Этельфледа, хватаясь за порез. Она попыталась встать, но тут же закусила губы и упала обратно, тихо зашипев. — Нам нужно добраться до ближайшей гостиницы, а потом уже думать о том, как зализывать раны. Всё хорошо, правда. — Нет, не хорошо… Нам стоит реже вступать в битвы, моя леди. Однажды это закончится плохо, — сказал Сынмин, который никогда не был в восторге от того, чем они занимаются. Скитаться по Англии, мстить от лица пострадавших и их семей, разделываясь с насильниками, убийцами и отравителями, было далеко не благодарным занятием. Отовсюду их гнали, везде насмехались, пытались унизить и даже навредить, обвинить в колдовстве. Этельфледа пыталась сделать так, чтобы ее заметили, мечтала пополнить ряды войско короля Эдуарда, и вот, сегодня даже помогла ему, но благодарность на словах ничего не стоила. Сынмин не верил в местного Бога и в местную церковь, пусть его и крестили когда-то давно и для приличия приходилось соблюдать обряды, как и не верил он в то, что один король может быть благороднее другого. — Как думаешь, король Эдуард всё же не примет меня? — спросила Этельфледа, совсем без стеснения сняв с себя тунику и оставшись по грудь обнаженной. Она была уверена, что Сынмин никогда не смотрел на нее как на женщину, но она ошибалась. Он глядел на ее тело и жаждал прикасаться к нему, и не только для того, чтобы как сейчас, стянуть бинтом ее пояс и не дать крови сочиться и дальше. — Церковь наверняка будет против, и меня никогда не помажут, как рыцаря? — Я в этом уверен. Возможно, какая-то иная церковь, где не будет говорить о женщине лишь как о сосуде, где не нужно будет платить за то, чтобы священник отмолил грехи, где мы сможем читать Библию на английском, а не на латыни, — говорил Сынмин, осторожно, чтобы не навредить, туго оборачивая бинтом пояс Этельфледы. Ее груди освещало солнце, и они блестели на нем, так и маня прикоснуться. — Такова наша судьба, но это не значит, что мы не должны сражаться, — сказала Этельфледа. — Даже если однажды меня сожгут на костре, как ведьму, я во всеуслышание прокричу, что в адском пламени должны гореть те, кто не видит дальше своего носа и кто идет против законов природы, думая, что женщина — только лишь сосуд. Я стану второй Жанной д’Арк и умру, как и она, с честью, будь она хоть трижды француженкой. Ее предал тот, за кого она сражалась, и если придется повторить ее судьбу, я сделаю это. Нет, Сынмин не мог взять и тихо смириться с этой правдой. Он знал, что рано или поздно так и случится. Однажды Этельфледу сожгут, утопят или просто зарежут на поле брани, и он не собирался этого допустить, хоть и понимал, что одной его защиты, его-то, чужеземца, здесь мало. Сынмин любил ее. Он был не за белую розу и не за красную, ему было всё равно на то, кто победит в конечном итоге, потому что для него существовала только одна роза, которую он собирался славить, и это Этельфледа. Просить ее бросить всё это и жить, как люди, значило сделать ее несчастной, но и дать ей просто однажды умереть Сынмин тоже не мог. — Вот так, должно стать легче, — сказал он, завязав тугой узел и подав тунику, пусть внутри всё и просило прижаться к груди Этельфледы и зацеловать их сразу после губ. — Нам нужно немного отдохнуть здесь и пойти дальше, отдохнуть. Чувствую, битва еще не окончена. Войск Маргариты Анжуйской не было, а пока она и ее сын целы, война не закончится, — тяжело вздохнув, проговорил Сынмин и сел рядом с Этельфледой. — Да, но я опасаюсь, что не закончится она и тогда, когда Маргарита Анжуйская будет побеждена. Предавший раз, предаст еще раз, а король зазря держит рядом с собой Джорджа. Он ненавидит королеву и всех Риверсов, слишком ревнив и тщеславен, а еще женат на дочери Уорика… — задумчиво промолвила Этельфледа, сложив голову на плечо Сынмина. В этом простом жесте было столько интимного, что в моменте стало невероятно плохо и хорошо одновременно. — И Маргарита Бофорт никогда не успокоится, так и будет настаивать, что ее сын Генрих Тюдор — истинный король… Для меня нет короля лучше, чем Эдуард Йорк, и я не отступлю. — Леди, а вы не думали, что все они одинаковы?.. — спросил, посуровев, Сынмин. — Ланкастеры, Йорки, Тюдоры — все они кузены и происходят от Плантагенетов. Каждый из них думает, что прав, но на деле… Мы льем кровь за них, а ведь для них мы с вами — отребье, недостойное жизни… — сказал он как на духу и смолк на время. Этельфледа продолжала лежать на его плече и ничего не отвечала. — Давайте убежим. — Куда? — начав беззаботно болтать ногами, спросила Этельфледа. — Не знаю, куда-нибудь… Хотя бы даже в Бургундию, на родину Жакетты Риверс, там сейчас всем заправляет Маргарита Йорская, она из семьи короля, которого вы так чтите, тоже женщина у власти, она примет вас, — сказал первое, что пришло в голову, Сынмин, чувствуя, как всё тело Этельфледы выражает несогласие. — Там нам будет безопаснее. Вы ранены, в следующий раз можете быть убиты… — Я понимаю, что ты заботишься обо мне, Минни, но это означает пойти против своей мечты и своего естества. Честь и долг — вот мой девиз, и ты это знаешь, и от своего я не отрекусь. Если однажды я погибну, сражаясь за своего короля, то так тому и быть, — сказала Этельфледа и с трудом привстала на ноги. — Отдохнули, и хватит, нам нужно найти ночлег. Оставим наши доспехи здесь.

⋅⋆⊱╌╍╌╍╌⋇❬✛❭⋇╌╍╌╍╌⊰⋆⋅

Они не собирались идти в Барнет, в котором сейчас вовсю праздновали победу Йорков, славили короля, его братьев, королеву Елизавету и ее новорожденного сына, названного в честь отца, которому судьба велела стать следующим правителем Англии. Здесь были и люди графа Оксфорда, которые сами не поняли, как начали сражаться за Эдуарда, и йоркисты, и простые горожане, которые тоже поднимали тосты за здоровье своих правителей. Этельфледа и Сынмин вошли в одну из самых шумных гостиниц, надеясь затеряться в толпе, и попросили комнату. Денег на двоих у них осталось немного, нужно было их беречь, а как заработать — не ясно, но пока следовало как следует отдохнуть и поспать. — Вы слышали, что случилось? — спросил один из рыцарей, поглаживающих свой еще недавно окровавленный меч. Этельфледа прислушалась. — Я точно не знаю, кто там его зарубил, но граф Уорик мертв! Король Эдуард нагнал его, а потом кто-то стянул его с коня и просто зарезал, как овцу! — Да, жаль там не было французской королевы, чтобы ее отымела вся солдатня! И дочерей Уорика, я бы точно присунул! — захохотал другой рыцарь, и ему начали вторить остальные, из-за чего нижний этаж гостиницы наполнился громким мужичьим смехом. Этельфледа скривилась так, будто говорили о ней. Анна и Изабелла сколь угодно могут быть дочерями Уорика, но она сомневалась, что они радовались своей участи, когда одну выдали за сумму переметную Джорджа, герцога Кларенса, а вторую — за Эдуарда Ланкастера. Теперь солдатня смотрела еще и на Этельфледу. Быстро схватив большой железный ключ от комнаты, Сынмин надел капюшон, чтобы не было видно его лица, по-хозяйски обнял свою компаньонку за талию и направился к лестнице. Они всегда так делали: изображали супругов, чтобы никто и не вздумал глаз положить и изнасиловать Этельфледу. А это обязательно случилось бы, ведь одиноко путешествующую деву только такая участь и ждала бы. Кто-то уже мерзко заулюлюкал, но Сынмин демонстративно сложил вторую руку на рукоятку меча, и только тогда им дали пройти наверх беспрепятственно. — Мужьчье оно везде мужичье, даже если сражается с нами на одной стороне, — неприязненно проговорила Этельфледа, когда за ними закрылась тяжелая дубовая дверь. — Спасибо, что ты не такой, — тихо вздохнув, сказала она, и поспешила зажечь несколько свечей в канделябрах, после чего открыла ставни, впуская свежий вечерний воздух. — Или в твоей стране, откуда ты родом, все такие благородные? Прости, редко задаю тебе такие вопросы. — Я уже и не помню, ведь был совсем юнцом, когда меня привезли в Англию, — сказал Сынмин и усадил Этельфледу на стул. А сам пристроился сзади и принялся расчесывать ее рыжие курчавые волосы, начав с кончиков. — Не думаю, что там люди благороднее, мне кажется, они везде одинаковые. Но знаете, леди… Зато я помню, что у нас никого не сжигали на кострах. Мудан, это такие шаманы и шаманки, лечили людей травами, и никто за это не обвинял их в ведьмовстве… У нас там свой Бог. — Расскажи мне о нем, — попросила Этельфледа, любуясь танцующим язычком пламени. — Как люди живут там, на далеком континенте? Что ты помнишь из своего детства? Сынмин призадумался, на несколько мгновений остановившись. Но как только заговорил, продолжил расчесывать ее волосы. — Я помню, что вдовам там не полагалось снова выходить замуж. Считалось, что после смерти супруги воссоединятся, и никто не мог заставить женщину пойти под венец, даже если это ее родители, — стараясь уцепиться за образы, яркими пятнами оставшимися у него в голове, рассказывал Сынмин. — Помню, что у нас был праздник в честь драконов, которые дарят нашей земле мир и процветание. Они не такие, как здесь, а скорее похожи на змей с большой головой и четырьмя лапами, а еще у них есть усы. В детстве мне рассказывали о летающих лошадях, о русалках ино, кожа которых переливалась серебристой чешуей. — А воины? Во что они одеты? Каков их кодекс чести? — Таков же, каков и здесь. Нужно сражаться во славу своего императора. Там мы не моемся только в Страстную пятницу, а круглый год. Во многих городах есть… Как же это называлось?.. — Сынмин попытался припомнить, мимолетно касаясь плеч Этельфледы. — Ах да, бани. Люди мылись в реке и парились в банях. Это такое место, где очень-очень жарко, плохая кожа сходит, а новая остается. Кажется, они были даже при казармах. Но кое в чем нравы схожи со здешними: нельзя быть с мужчиной до свадьбы, выходят замуж по принуждению, рожают наследников рода. Но если бы вы видели нашу одежду, леди! Доспехи там тоже совсем другие, они гораздо легче, а луки меньше в размере. — С мужчиной до свадьбы нельзя быть только благородным дамам, — сказала Этельфледа, так и смотря на язычок пламени. В комнате витала особая атмосфера: в окна проникал свежий воздух, практически ночной, казалось, что слышны волны Темзы, пусть она не так уж и близко, а на стенах мерцали тени. — Если крестьянка носит ребенка, ее стараются взять замуж, ведь это значит, что она плодовита и может рожать помощников по хозяйству. А какая там одежда? — Она называется ханбок. — Хан… бок… — словно пробуя слово на вкус, повторила Этельфледа. — Да, именно так, — улыбнулся Сынмин, управившись с волосами и начав мять ее затекшие плечи. — Под низ надевали рубаху, женщины добавляли юбку и что-то похожее на… — он попытался найти сравнение. — Как будто это укороченный до талии плащ, который запахивался с двух сторон. А мужчины носили расписной халат. Военные часто пришивали себе эмблему с тигром. — А как бы там отнеслись к воюющей женщине?.. — Вряд ли благосклонно. Там тоже считается, что вы должны рожать наследников и ждать мужчин с войны. Переодеваться мужчиной нельзя, за это могли отрубить голову, но никто не сжег бы вас, леди, за то, что вы лечитесь травами или верите в какого-то другого Бога. Вас бы не тронули, станьте вы лекаркой или окажись вы вдовой. Вы смогли бы вести свое хозяйство и… Этельфледа… — вдруг позвал ее по имени Сынмин, и она обернулась через плечо. При скупом свете ее веснушки казались маленькими поцелуями солнца, ее вьющиеся волосы — россыпью огня, а губы словно были похожи на лепестки розы. — Давайте убежим туда. Найдем путь и просто уйдем… Я защищу вас, я буду вам опорой, я не хочу, чтобы здесь вы… чтобы вас… — Сынмин, — ласково проговорила Этельфледа, коснувшись ладонью его щеки. — Мое место здесь. Бог видит мои дела и по ним судить будет, верно ли я жила. Может быть, в Библии и написано, что я должна делать, возможно, сейчас я иду против своей природы… Но я человек чести, и я поклялась, что всем, чем смогу, тем и помогу королю Эдуарду удержать власть. Народ любит его и я тоже, как своего сюзерена. Я не могу уйти. Да и как ты меня защитишь? Сынмин обошел ее с другой стороны и сел на одно колено, сжав руку Этельфледы в своей. — Будьте моей женой там, далеко за морем, — внезапно сказал он, прежде чем успел подумать. — Я знаю, вы никогда не были с мужчиной, вам чуждо замужество, вы хотите воинской славы и исполнения того, что, как вы думаете, вам предначертано… Я не буду настаивать на близости, мы можем быть мужем и женой не взаправду, но так я смогу защитить вас… Прошу, давайте уйдем. Я не могу позволить вам однажды сгореть на костре или утонуть в Темзе… Прошу… — Сынмин начал нацеловывать ее руки, касаться их лбом, что-то лепетал, молил, но Этельфледа не отвечала. До тех пор, пока не приподняла его лицо за щеки. — Мы можем сделать это и здесь… Давай найдем свидетелей и поженимся в церкви, — внезапно сказала она, на что Сынмин не решался ответить. Ему казалось, что стрела больно, но вместе с тем приятно пронзает его сердце. — Будем не притворяться, а жить как муж и жена… Я не слепа, мой дорогой друг, и понимаю, что ты тоже видишь во мне женщину, как я вижу в тебе мужчину. Благородного и смелого, такого, за которого мечтала бы выйти. Я не люблю тебя так, как ты это понимаешь, — тут же добавила Этельфледа, — но почитаю и уважаю, и с таким мужчиной я хотела бы быть. — Когда?.. Я найду священника, найду свидетелей хотя бы прямо сейчас!.. — После следующей битвы, когда бы она ни настала. А пока давай скрепим обещание быть друг с другом… Так, как это делают мужчина и женщина. И Этельфледа сделала это. Она невесомо коснулась его губ своими губами, сложив ладони на его плечи, и Сынмин завис на несколько мгновений. Его вдруг пробрало теплом, таким манящим и укутывающим, словно только что до него дотронулось всё святое и светлое, что есть на этой бренной земле. Они целовались медленно, упоенно, отдавая друг другу всю нежность и ласку, которые теплились в их сердцах. Этельфледа заставила Сынмина привстать и встала сама, а после их обняли друг друга. Она коснулась его щеки, погладила ее ладонью, давно покрывшуюся мозолями из-за тренировок и битв, а потом бесстыдно потянула за тесемку на его брюках. — Покажи мне, каково быть с мужчиной, Сынмин, — шепотом попросила она. — А я покажу тебе, каково быть с женщиной. Я знаю, что мы согрешим, но довольно думать о приличиях. Я хочу знать, каково это. Ее туника тут же аккуратно была снята и отброшена на пол легким движением руки. Сынмин не контролировал ни себя, ни свое желание, ни проснувшуюся еще после битвы похоть. Все, чего он сейчас хотел — обладать Этельфледой, быть рядом с ней, ласкать и обнимать ее, стонать ее имя. Они оба не знали толком, что делать, и действовали по наитию, собираясь утонуть друг в друге на то время, которое отведено им высшими силами, чтобы побыть вместе. Бесстыдно сжимая груди ничуть не смущенной Этельфледы, Сынмин целовал их, проходился губами по розовым, как бутоны, соскам, лаская их языком и сминая при этом ее талию, бока, практически оголенные ягодицы и… то самое место, которое даже в мыслях тяжело было назвать по имени. Вся Этельфледа разалела, как роза, она желала этих откровенных прикосновений и наслаждалась каждым их них. Сынмин спутывал недавно расчесанные рыжие волосы, наматывая кудряшки на пальцы, гладил их вместе с нежной кожей на животе. Его любимая выглядела и пахла, как роза, не белая и не красная, а пурпурная, такая же прекрасная и необычная. Они упали на кровать. Сынмин стянул с нее брэ и приостановился, рассматривая Этельфледу бесстыжим жаждущим взглядом. Проходился взглядом по небольшому выпуклому животу, девичьим налитым грудям, покрывшимся мурашками от откровенных прикосновений, по худым ногам и покрытым веснушками ключицам и шее. Ему хотелось зацеловать, занежить свою розу, залюбить ее так, чтобы она забыла о битвах и чести, о том, что впереди еще одна битва за короля. Этельфледа коснулась плеча Сынмина, а потом ее ладонь поползла вниз — к груди, прессу, возбужденному члену, который бесстыдно упирался в ее лоно. От этих ощущений хотелось позорно застонать. — Я люблю вас, моя леди, — тихо проговорил Сынмин, прикусив ее ухо и облизав ушную раковину, а затем погладив волосы и улегшись на Этельфледу всем весом. — Какой бы вы ни были, лишь вы одна будете в моем сердце. И во всем белом свете я не перестану любить только одну женщину — вас, вас и только вас… — его поцелуи спустились на ее шею, губы коснулись каждой веснушки, каждой родинки, пальцы над головой Этельфледы сплелись. — Вы не ведьма… Вы та, кто была поцелованной солнцем. — Я жажду тебя, Сынмин… Чувствую себя грешницей и понимаю, как мне это нравится, — зашептала ему в ответ Этельфледа и приподняла таз, потершись лоном о член. — Если мне суждено сейчас упасть в объятья греха, то я счастлива, что это произойдет именно с тобой и ни с кем другим. Ты лучший мужчина из тех, что я знаю. Этих слов Сынмину было достаточно. Они звучали как признание, как настоящее исповедальное откровение, которое он не чаял услышать. Этельфледа ласкала своими речами его слух, руками — его тело, и, раздевшись, он осторожно вошел в нее, медленно, нежно, так, чтобы она ощутила, насколько сильна его любовь. Сейчас они делили этот грех на двоих, но он приятно, до дрожи, окутывал душу. Разве то, что происходит между ними сейчас, может быть от Дьявола? Разве любовь между двумя молодыми людьми, кем бы они ни были, не благо Господа?.. Сынмин задавался этими вопросами, плавно двигаясь внутри Этельфледы, а потом понял, что всё это отбрасывается назад. Каждая мысль вытеснялась полным удовольствия вздохом. Каждая невпопад брошенная фраза — позорным стоном. Сынмин двигался неспешно, наслаждаясь каждой секундой, проведенной в этой спальне. Член постепенно утонул в приятно окутывающей влаге, объятья Этельфледы и ее чуть царапающие спину ногти уже совсем не ласково проходились по коже, вызывая благоговейный трепет. Эта роза была столь прекрасной, что Сынмин не спешил отрывать взгляд, даже если касался губами ее веснушчатых плеч и шеи. Говорят, из лона девственницы после первой ночи должна идти кровь, но на нее не было и намека. Только удовольствие. — Я и не думала, что грешить так приятно, — простонала Этельфледа, спрятав лицо у плеча Сынмина и иногда касаясь его губами. — Даже моя рана не болит, а внутри так приятно… Нам нужно делать это чаще. — Столько, сколько вы пожелаете, леди… — Этельфледа, — вдруг сказала она. — Называй меня так, раз уж теперь я твоя названная жена. — Моя Этельфледа, — отрывисто прошептал ей Сынмин, приподнял ее лицо за подбородок, продолжив двигаться внутри с чуть большим напором, и впился в ее губы, сминая их в терпком и чувственном поцелуе. Это было настоящее блаженство. Сынмину казалось, что он далеко отсюда, что он где-то в облаках. Разгоряченное порозовевшее тело Этельфледы, владение ею здесь и сейчас, пробуждали в нем то, о чем он сам не подозревал — бескрайнюю нежность и вместе с тем настоящую животную страсть, которая охватывала всё естество, накрывала с головой. Сынмин привстал на руки и ускорил движения тазом, надеясь, что не делает Этельфледе больно. Та стонала так громко, так ярко, так… Хотелось подобрать подходящее сравнение, и в мыслях возник образ того, что Сынмин видел на своей далекой родине. То, что называлось фейерверком. Сияющие в ночном небе огоньки — вот чему была подобна их страсть и всё то, что между ними происходило. Внизу живота стянулся тугой узел. Сынмин издал несколько рваных вздохов и стонов, а потом ощутил, словно что-то в нем обрывается… Этельфледа вскрикнула что-то, но не от боли, а от удовольствия, когда ее лоно наполнилось теплой белой жидкостью. Кажется, это всё… Наверное, так… Что делать дальше? Что сказать? Сынмин поцеловал свою розу в губы и лег рядом, утянув ее в свои объятья и начав снова накручивать на пальцы ее волосы. И тут вдруг стрельнула мысль, что от такого могут получиться дети… И они оба к ним явно не готовы. — Я сделал что-то не так? — спросил вдруг Сынмин, осматривая их постель. — Не знаю… мне было очень хорошо… — проговорила Этельфледа, положив голову ему на грудь. — Если сегодня мой последний день, то я не жалею, что провела его с тобой. И думаю, что нам стоит повторить, как только мы отдохнем. — И всё же давай убежим отсюда и будем счастливы. Там, где нас никто не найдет, — вновь осмелился предложить Сынмин, стараясь найти в ее глазах согласие. — Уйдем туда, где ничто нам будем не помеха. — После следующей битвы… — промолвила Этельфледа. — После нее всё навсегда изменится.

⋅⋆⊱╌╍╌╍╌⋇❬✛❭⋇╌╍╌╍╌⊰⋆⋅

4 мая 1471, битва при Тьюксбери Маргарита Анжуйская была здесь, как и Анна Невилл, младшая дочь графа Уорика, погибшего в битве при Барнете. Они расположились в лагере, неподалеку от поля брани, войны, которая разгорелась при Тьюксбери, славном городке в графстве Глостершир, и сам Ричард Глостер, младший брат короля Эдуарда, вел их в бой. Сынмин дышал пыльным от беготни копыт и пехоты воздухом, сражался рьяно, с особым усердием, помятуя только о словах Этельфледы о том, что после битвы всё изменится. Здесь было жарко, здесь было плохо, а мысли — далеко-далеко, где-то в Раю, который ждал их у своих ворот, где бы тот ни находился. Этельфледа тоже махала мечом, сражалась стойко, несмотря на недавнее ранение и то, что не успела еще восстановиться. Все эти дни они с Сынмином провели вместе, вдали ото всех, наслаждаясь друг другом при каждой удобной возможности, и строили планы на будущее, на их свадьбу. Нужно лишь не падать духом, выжить в этой дикой бойне, которая должна стать последним кровопролитием в этой безумной войне кузенов, которая разгорелась по всей стране. Йорки очевидно одерживали верх, на их стороне было преимущество в виде поддержки большей половины знати, и казалось, что итог этой битвы давно предрешен. Рыцари Ланкастеров не уступали в рьяности и желании победить, однако кое-что было сильнее них, и это — численное преимущество. Сынмин думал об этом и внутренне ликовал, что всё это заканчивается и что скоро он сможет больше не размышлять о Йорках, Тюдорах или Ланкастерах. И во время сражения даже не заметил, что потерял Этельфледу из виду. Та убежала куда-то далеко, как только послышался женский вскрик. Сынмин слышал его приглушенно, он был словно не отсюда, но таким душераздирающим и ужасающим, что невольно заставил кровь застыть в жилах. Вонзив меч в одного из ланкастерцев, он, расталкивая всех, бросился на звук, бежал со всех ног, не зная, почему его сердце так трепещет и чувствует неладное. Вдали виднелась одинокая всадница, лошадь которой топталась и фыркала, то была Анна Невилл, которую несколько мужчин старались стянуть с седла. А рядом… там виднелась копна рыжих волос, которые горели ярче любого пламени. Этельфледа резала йоркистов, приказывала им отойти, отбивалась, стараясь никого не убить, но… Сынмин не успел добежать. Ему показалось, что только что, прямо сейчас, его насквозь проткнули мечом и выбили громкий, душераздирающий выкрик «нет!» Его Этельфледа держалась железной перчаткой за лезвие, упав на колени, и громко хватала воздух ртом. Анну Невилл стянули с седла и положили рядом, а потом целая орава мужчин бросилась на них и потопила в груде металла. Сынмин нашел в себе силы встать, раненый увиденным в самое сердце, и набросился на йоркистов, словно зверь, стараясь растолкнуть их, убрать от несчастных женщин. — Прочь! Прекратить! Я сказал — прекратить! — закричал кто-то, и только тогда рыцари, превратившиеся в одну железную кашу, послушались. На коне восседал Ричард Йорк, герцог Глостер, и велел всем уйти прочь, а затем спрыгнул с седла и протянул Анне Невилл руку. — Эдуард Ланкастер мертв, — только и сказал он, и на этом моменте для Сынмина всё потонуло, как в морской пучине. Он грохнулся наземь и приподнял Этельфледу, изо рта которой тянулась тонкая струйка крови. Железными перчатками она, его умирающая роза, зажимала сквозную рану и что-то пыталась сказать, а Сынмин смотрел на нее и не мог поверить в то, что всё это происходит взаправду, не мог смириться с тем, что из Этельфледы постепенно уходит жизнь. Вокруг творилась какая-то адская вакханалия, крики и беготня, но всё было где-то там, словно не отсюда. У Сынмина дрожали руки, по щекам полилось что-то мокрое, а потом из груди вырвался чудовищный нечеловеческий крик. — Я чувствовала, что так… б-будет… Кажется, дальше тебе придется идти без меня… — тихо промолвила Этельфледа, накрыв его руки своими и начав задыхаться. Сынмину же захотелось что-то проорать, но вместо этого он глотал слезы. — Спа… спасибо тебе… за то, что… — краска постепенно начала отливать от ее лица. — Что всё это время был рядом… Будь счастлив. Ее глаза закрылись, обещая больше никогда не открыться. И Сынмин упал головой на ее железную грудь, моля вернуться. Этельфледа исполнила свою мечту, погибнув, как воин, стараясь защитить слабую девушку. Выступила, как та, кто будет сражаться за слабых и своего короля, как преданный рыцарь, имя которого вскоре забудется всеми, но только не Сынмином. Вместо себя Этельфледа оставила пустоту и зияющую дыру где-то в груди, даже не зная, что без нее нет и ни когда не будет счастья и Рая, в котором он так хотел оказаться.