Умирающий Хаос

      Взгляд падает на старую треснутую кружку, которую я почему-то сжимаю в обеих руках, как самую редкую драгоценность. Трещина плавная, разделяет белую поверхность на «до» и «после», устремляясь ко дну. Кажется, именно эту кружку я выронил из рук, когда уснул на полу в коридоре. Кофе расплескался по белым кафельным плиткам бесформенным пятном… это все, что я помню.       Сейчас из-за краев кружки выглядывают окурки зловонной никотиновой горой, а я все никак не дойду до мусорки, чтобы опустошить мою новую пепельницу. Гору дополняет еще один окурок. Я облокачиваюсь на стену, но боюсь закрывать глаза — я не спал уже двое суток.       Возвращаюсь в лабораторию на негнущихся ногах, прячу руки в карманы халата, хмурю брови. Подчиненным ни к чему знать, что их руководитель только что чуть не расплакался в курилке от бессилия.       Бессилие. Единственное слово, которое способно описать последние два месяца моей жизни.       Рассеянным взглядом охватываю лабораторию. И это — надежда человечества? Смешно. Неуклюжая Донован задевает локтем пустую пробирку, та разбивается, сотни осколков разлетаются по полу, но мне от чего-то кажется, что она разбилась совершенно бесшумно. Красный диплом никогда не означал, что руки растут из правильного места.       Питтерс зевает и поглядывает на часы, Адамс вот уже пять минут что-то сосредоточенно рассматривает в своей пробирке, будто мы здесь работаем над созданием философского камня. Лучшие из лучших. Запертые, как осужденные на пожизненное, одетые в белые смирительные рубашки с карманами, набитыми записками, ручками и всякой всячиной. Какая честь, быть ответственными за разработку лекарства, которое спасет мир от смертельной болезни, причины которой еще до конца не изучены.       Я бы мог получать удовольствие от работы, если бы не эта гнетущая ответственность, если бы не миллионы сердец, замерших в ожидании чуда. Как же больно осознавать, что чуда ждет и мое сердце.       Надежда умирает последней. Мне нужно лишь пару дней, чтобы наконец получить результат, я вывел идеальную формулу и уверен в своих силах. Мне нужно лишь провести финальный синтез, и человечество будет спасено.       — Доктор Дэвис? — лабораторную тишину прерывает голос появившегося из-за двери ассистента. — Вам звонили из больницы.       Несколько мгновений я стою, как вкопанный. Смысл этих слов не сразу до меня доходит, но вот я уже несусь по пустому коридору, серые стены давят своей громоздкостью. Я оставил чертов телефон в кабинете.       Эхо гудков тянется вязкой болотной мутью, руки почему-то дрожат. Я даже не включил свет и опрокинул стул, пока шарил по гладкой поверхности стола в поисках телефона.       — Доктор Дэвис? — раздается из трубки.       — Да, да, это я! Как она?       — Доктор Дэвис, сегодня пришли результаты анализов. Болезнь вашей жены перешла в финальную стадию. Мне очень жаль.       Внутри что-то вздымается. Огненное, бурлящее, готовое вырваться наружу. Рука сжимается в кулак, поднимается и тут же падает. Бессилие. Ну конечно же.       Внутри — пустота.       — Доктор Дэвис?       Ах да, я ведь все еще на линии. — Да, я вас услышал. Приеду сегодня. Бросаю трубку, не дожидаясь вежливого прощания по ту сторону провода.

***

      — В утреннем гороскопе сказали, что меня обрадуют приятные неожиданности, и вот ты здесь! — деловито сообщает Энн и тянется ко мне за объятиями.       Вместе с нею тянутся трубки от капельницы. Я стараюсь быть аккуратным, чтобы ничего не задеть. Вокруг ее постели столпилось столько приборов, что от одного взгляда на них становится тошно.       В ее голосе — победные нотки. Она знает, как сильно я ненавижу гороскопы.       Энн не поддается законам логики. Она верит в то, что звезды управляют людьми, что черные кошки приносят неудачу, а также в то, что, приложив морскую раковину к уху, можно услышать шум прибоя.       На ее тумбочке — ракушка, едва помещающаяся в ладонь. Я знаю, что, когда она остается одна в палате, то подолгу лежит с этой ракушкой у уха и верит, будто там, внутри, плещется Средиземное море.       Ее глаза светятся радостью, а под ними — синева. Кожа бледная и прозрачная, можно разглядеть каждую венку. Из-под больничной сорочки выглядывают острые ключицы, а ее запястья такие тонкие, что, кажется, я могу обхватить их одной рукой.       — Значит, гороскоп не соврал, — я улыбаюсь и целую ее в щеку.       От нее пахнет больницей. Накрахмаленными простынями, лекарствами, спиртом, мылом… А когда-то пахло цветочными духами и пудрой.       — Знаешь, я чувствую себя гораздо лучше. Настолько мне сегодня хорошо, что я прочитала целых сорок страниц. Успею ли закончить?       В руке она держит раскрытую «Мастер и Маргариту» в мягкой обложке. Страницы погнутые, уголки подкручиваются, на корешке — трещина. Бросаю быстрый взгляд на открытую страницу — карандашом жирно подчеркнута фраза: «Он не заслужил свет».       — Почему же не успеешь? — спрашиваю я, пытаясь унять дрожь в голосе.       — Не знаю, просто брошу, как все остальные. Концентрации не хватит, — невинно улыбается она. — Как дела на работе?       — Энн, милая, мы на финишной прямой. Теперь нельзя упускать ни минуты сегодня-завтра мы обязаны провести финальный синтез, иначе потеряем два драгоценных месяца работы. Все придется делать заново. Но представляешь, что нас ждет, если мы преуспеем? Мир будет спасен! Все это закончится, и мы с тобой отпразднуем нашу победу!       На долю мгновения я сам начинаю верить в этот бред, но затем замечаю взгляд Энн, полный любви и грусти. Она нежно берет мена за руку, гладит мою ладонь большим пальцем и говорит:       — Тебе всегда было мало быть просто хорошим человеком, Тэд. Ты хочешь быть великим. Я уверенна, у тебя все получится.       — Я бы с радостью остался просто хорошим человеком, милая. Но на меня надеется целый мир.       Я безбожно вру. Не потому, что я лицемер, нет. Мне просто хочется, чтобы Энн запомнила именно таким. Человечным. Но по искорке в ее глазах я вижу, что она все понимает — я всегда хотел быть чем-то большим, чем безликий человек в халате.       Безвестие, забвение, становление частью серой массы, пылью — ничто из этого не прельщает меня до сих пор. Но вот я смотрю на Энн, и меня укалывает пронзительная мысль: «Ведь для нее я никогда не был безликим, ведь именно она стала первым человеком, который разглядел во мне великого ученого и во всем поддерживал меня с самого начала этого тернистого пути!»       Энн читает меня, как раскрытую книгу, но всегда молчит, а мне порою кажется, что она давно пустила корни в мою черепную коробку, и ей известна каждая моя мысль, но она слишком скромна для того, чтобы это озвучить. Так и теперь она смотрит на меня с понимающей улыбкой.       Мне снова нужно уходить. Я не знаю, когда вернусь.       «За последние сутки болезнь унесла жизни семидесяти тысяч человек», — равнодушно тараторит телевизор из ординаторской. — «С каждым днем заражается все больше людей, но, напоминаем вам, ни в коем случае нельзя поддаваться панике! Вся надежда остается на доктора Дэвиса и его команду, которые работают над производством лекарства. Мы ожидаем хороших новостей в ближайшие дни. Доктор Дэвис, победитель…» — я не дослушиваю, что он бубнит дальше и грубо захлопываю дверь в ординаторскую.       — Доктор Дэвис? — рядом возникает лечащий врач Энн.       Выглядит он ничем не лучше нее. Вероятно, так же, как и я, долго не спал.       — Простите, — извиняюсь без особого желания.       — Все в порядке, — он вымученно улыбается.       — Вы ведь знаете, что я спрошу, не так ли?       Врач поджимает губы и кивает. Я отвожу взгляд, смотрю на серо-белый больничный коридор, холодный и жуткий, и наконец говорю:       — Сколько времени у меня есть?       — Болезнь прогрессирует очень быстро, доктор Дэвис, — о, он явно готовился к этому вопросу. — Минимальное время, на которое вы можете рассчитывать — восемнадцать часов.       — А максимальное?       — Не более двух дней. Мне очень жаль, — повторяет эту фразу уже второй раз за день и спешит смыться.       Я смотрю вслед его удаляющейся белой спине. Смирительные рубашки, слишком свободные для душевнобольных, — вот что нас с ним объединяет.

***

      — Финальный синтез нужно провести сегодня. Мы ведь не хотим потерять два месяца работы? — врываюсь в лабораторию и открываю морозильник.       Продираюсь через пробирки в контейнерах, взгляд скользит по этикеткам. Образцов нет. Хлопаю дверцей морозильника и оборачиваюсь к Донован.       — Где образцы? — голос на грани. — Я… я положила их в соседний отсек… — запинается она, нервно теребя шнурок халата.       — В тот, где температура на сорок градусов выше? — спрашиваю с ледяным спокойствием.       Донован еле заметно кивает.       Открываю другой отсек, лихорадочно перебираю пробирки и, наконец, нахожу их. Сердце возвращается на место, но гнев всё ещё пульсирует в висках. Закрываю морозильник, стараясь не сорваться.       — Все. Домой. Все, — голос выходит низким, угрожающим.       — Но… финальный синтез… — пробует возразить кто-то из коллег.       — Сказал, идите. Я всё сделаю сам. Лаборатория опустевает. За спиной слышу, как Донован торопливо вытирает слёзы.       Пошли они к черту! Я настолько не могу на них положиться, что мое присутствие в лаборатории в течение следующих нескольких часов просто необходимо. Я должен все проконтролировать. Лекарство должно быть готовым к утру.       Милая Энн, пожалуйста, доживи до утра!       Я приступаю к работе, запускаю реакцию. На экране монитора всплывает:       «Синтез 5%. Состояние: инициация реакции. Требуется контроль. Прогноз завершения: 24 часа».       Время падает на меня, как бетонная плита. Энн не выдержит. Это ясно.       В лаборатории тихо. Едва ощутимо гудит вентиляция, мерцают мониторы. Мои шаги отражаются от стен, как нечто противоестественное в этом холодном безжизненном склепе, а сердце грохочет, обезумев. Я могу лишь контролировать синтез, но ускорить — выше моих сил.       На самом обычном экране появляются новые буквы и цифры. Как смешно — за этими буквами и цифрами прячется надежда всего человечества. Если этот синтез пройдет успешно, я смогу спасти тысячи жизней… А если прерву? Скольких жизней будут стоить последние часы вместе с Энн? Эта мысль давит сильнее всего — я не могу себе позволить слабость, даже ради неё.       Я оглядываюсь назад, на металлические шкафы со множеством контейнеров, каждый подписан, каждый стоит на своем месте. Рабочие столы стерильно чистые, белые стены, белый кафель. Даже ручки я складываю на столе ровными рядами, сам того не замечая.       Это так не похоже на прикроватную тумбочку Энн, где рядом с ракушкой валяются фантики из-под конфет и мандариновая кожура, не похоже на погнутые страницы ее книги, на ее непослушные волосы и заливистый смех. Будто всюду, куда она приходит, она берет с собой частицу себя — маленький хаос, который привносит некое равновесие в мой неизменный перфекционизм.       Что же, что же я буду делать без ее ракушек, без разноцветных ловцов снов и десятков книг с погнутыми страницами? Что же случится со мной, когда внезапно на стуле перестанет висеть ее пестрая одежда? Что произойдет, когда она перестанет смеяться?       Моя милая Энн, мой умирающий хаос!       Как жалок человек, который намерен спасти мир, но не может сохранить самое дорогое. Нужен ли мне мир, в котором нет тебя, мой умирающий хаос? Да и важно ли это, если миру нужен я?       Буквы бегают по экрану, в глазах рябит.       «Синтез: 10%. Контроль критически необходим».       Меряю шагами лабораторию, в голове — бессвязные мысли, похожие на бред душевнобольного.       Трещина на чашке, гора окурков, «до» и «после».       В какой-то момент мне кажется, что я готов бросить все и примчаться к ней, уткнуться лицом в больничное одеяло и наконец разрыдаться. И плевать на работу, на репутацию, на человечество. Почему-то мне кажется, что я умру вместе с ней.       Но я все еще не ухожу. Взгляд устремлен на монитор, руки сцеплены за спиной.       Чаши весов. Энн и мир, любовь и долг. Немой вопрос, повисший в воздухе.       И вдруг все становится предельно ясным, как будто правильный ответ всегда существовал, всегда был где-то под рукой, но я его не замечал.       Тишину разрезает дверной хлопок.