Firestarter | Поджигатель

Вера чиркает зажигалкой и замирает, завороженная пламенем. В сознании застревает мысль, и она не может ее осмыслить. Внезапно ее охватывает сомнение: испытывала ли она когда-нибудь сама настоящее желание? Активно? Желание быть увиденной, оцененной, желанной — это она знает в самой глубине души. Но желать самой — хотеть, тянуться, действовать? Пламя гаснет. Мысль о Флетчере возникает невольно, его образ вспыхивает под веками, и она роняет зажигалку. Ее вдруг бьет дрожь, подкатывает тошнота, и ей приходится присесть. Это глупо, но, чтобы успокоиться, она вспоминает, как легко новая управляющая высмеяла его. Как она сама, не без помощи изрядной дозы спиртного, наконец смогла посмеяться над всей этой тягостной историей, наконец смогла высвободить хоть толику того напряжения, что копилось в груди, обвивало сердце и выжимало его досуха. До того она боялась, что никогда не оправится от этого воспоминания. Теперь она знает, что надежда, по крайней мере, есть. Джоан Фергюсон эксцентрична, в этом нет сомнений, и почти намеренно загадочна. Но для Веры она стала откровением. Она не льстит. Не подыгрывает. Совершенно не утруждает себя всей той ерундой, которую Вера терпела всю свою жизнь. Она знает себе цену, оценивает значимость, которую люди придают информации или престижу, за считанные секунды — и она заставляет с собой считаться. Даже когда они не хотят. Даже когда ненавидят ее за это. А ей все равно. Люди начинают шептаться. Говорят, она на это не способна. На то, чтобы заботиться. Но Вера не так уверена. Это не та забота, что свойственна обычным людям, не опутанная социальными условностями, неврозами и жаждой быть желанной. Она странная и порывистая. Как пламя, что вспыхивает из ниоткуда. Она говорит Би Смит доброе слово, дает Вере искренний совет, угощает Дорин Андерсон мороженым, которое та обожает, — и каждый случай выделяется, потому что для нее каждый случай существует в каком-то вакууме. Она щелкает кнопкой — пламя оживает. Отпускает — гаснет. Вера поднимает с пола свою зажигалку — теперь, когда дрожь прошла. Желание — активное желание — коварно. Страшно чего-то хотеть, легче прогибаться под чужие прихоти. Легче быть пламенем, чем поджигателем, но вдвое опаснее. Если ты — пламя, тебя так же легко зажечь, как и погасить. Вера чиркает зажигалкой на этот раз более твердой рукой. Она собиралась зажечь свечу, но теперь это кажется несущественным, просто занятием, чтобы заполнить время, тщетной попыткой разогнать тьму, что тяжело повисла в ее доме. Джоан прибывает минута в минуту. Вера едва снова не роняет зажигалку, услышав стук в дверь. Она распустила волосы, но не успела их как следует пригладить — на них еще видны следы той строгой укладки, что она носит на работе. Почему-то Вера находит очаровательной эту капризную неаккуратность. — Я хотела тебя как следует поблагодарить, — запинаясь, произносит Вера, внезапно остро осознав тишину, затянувшуюся на мгновение дольше положенного. — Теперь, когда все… ну. В прошлый твой визит здесь был такой бардак. Вера вдруг с необычайной яркостью вспоминает, какой странной была Джоан в тот вечер. Джоан не терпит беспорядка, не любит прикасаться к людям или предметам, которых касались другие, — и все же Вера не помнит, чтобы та хоть раз напряглась в тот вечер. — Это понятно, — отвечает Джоан сейчас. — Спасибо за приглашение. — Протягивает она принесенное вино с легкой улыбкой. — Я рада компании, — говорит Вера. — Это мое первое Рождество без мамы, и у меня нет… То есть, я не хочу сказать, что не хотела бы твоей компании в любом случае — я имею в виду, конкретно, или не конкретно, но— Джоан останавливает ее, положив тяжелую руку на ее предплечье. — Я понимаю, Вера. И тут Вера чувствует это: будто чиркнув зажигалкой. Тепло на руке. Лёд в жилах. Отчаяние, подкатывающее к горлу. И, прежде чем Джоан успевает убрать руку, Вера кладет свою поверх ее, и, прежде чем Джоан успевает отдернуть руку, Вера накрывает ее своей. Джоан не то чтобы вздрагивает, но ее взгляд опускается и снова поднимается с такой силой, что Вера едва не теряет самообладание. — Я рада, что ты здесь, — выдыхает Вера, словно тайну, словно пугается звука собственного голоса. Джоан слегка хмурится, но в этом есть какая-то мягкость, которую Вера не может расшифровать. Уголки ее губ подрагивают, и она поворачивает руку, чтобы должным образом сжать руку Веры в ответ. Вера хочет— Вера хочет, и одного этого уже слишком много, чтобы вынести. Она слегка сжимает руку Джоан и отводит свою, переводя внимание на более осязаемые вещи. Бокалы, тарелки, вилки, ножи — какими бы странными ни были последние месяцы, она бесконечно обязана наставничеству Джоан. Больше, чем просто указаниям, — той уверенности, с которой Джоан держится, которой Вера отчаянно жаждет подражать. Джоан не терпит беспорядка, не любит прикасаться к людям или предметам, которых касались другие, — и все же она не отстраняется. По крайней мере, здесь. По крайней мере, сейчас. — Итак, — начинает Вера, скорее чтобы заполнить тишину, чем оттого, что ей есть что сказать. — Есть какие-нибудь планы на праздники? Джоан задумчиво молчит. — Я подумывала завести собаку, — наконец отвечает она, и это кажется настолько неожиданным, что Вера замирает на полпути к открытию бутылки. — Собаку? — переспрашивает она, и на губах у нее дрожит начало улыбки. Джоан не смотрит на неё. Она разглядывает свечу, которую зажгла Вера, просто стоит рядом, нависая над пламенем. — Мхм, — отвечает она с медленным кивком. — Золотые рыбки неприхотливы, поэтому я всегда предпочитала их, но им не хватает чего-то… — она протягивает руку, водит пальцами по пламени, — …в эмоциональной привязанности. Вера вновь сосредотачивается на открытии бутылки вина, не зная, как реагировать и стоит ли вообще. — У тебя когда-нибудь были домашние животные, Вера? — интересуется Джоан. Вера издает удивленный короткий смешок при этой мысли. — Нет, — говорит она. — О, в детстве я бы очень хотела, но мама была такой строгой, что я даже представить не могу. Она берет бокалы и обходит кухонную стойку, чтобы протянуть один Джоан. Джоан кивает в знак благодарности и слегка наклоняет бокал в ее сторону. — А теперь? — с интересом спрашивает она. Вера отпивает глоток, на мгновение задерживает вкус на языке, оглядываясь на пустой дом вокруг. — А теперь я… — начинает она медленно, сама не до конца понимая, что хочет сказать, хотя слова словно вырываются сами собой. — В общем, не знаю, — продолжает она и, чуть улыбнувшись, поднимает глаза на Джоан. — Полагаю, теперь я могу делать, что захочу, не так ли? Уголки губ Джоан снова едва заметно дергаются, и она смотрит на Веру с чем-то вроде недоумения. — Выпьем за это, — тихо говорит она спустя мгновение. Во время ужина Джоан почти не говорит, и Вера изо всех сил старается следовать ее примеру. Каждый раз, когда ее тянет нарушить молчание, выходит все сразу, все не то и чересчур. Это резко напоминает ей о немногих, но провальных попытках временно исполнять обязанности управляющей. С тех пор как появилась Джоан, таких ситуаций почти не возникало — та практически не берет выходных. — Можно мне… у меня… — вдруг говорит Вера, сосредоточенно тыкая вилкой в еду. — У меня есть вопрос, — наконец выговаривает она. Джоан молчит. Вера осмеливается поднять взгляд и видит, как та ждет — спокойно, почти пугающе неподвижно. — Ну, я имею в виду… — Вера снова отводит взгляд. — Ты всегда кажешься такой… уверенной. Такой… — она неуверенно машет рукой, пытаясь подобрать слово. — Продуманной. — Она качает головой, уже сожалея, что вообще заговорила. — Ты всегда была такой? Я… Вера обрывает себя, встретившись взглядом с Джоан — спокойным, пронзительным, с призрачной улыбкой на губах. В ней просыпается странное чувство уязвимости, как будто она задала куда более личный вопрос, чем собиралась, и Джоан каким-то образом извлекла из него нечто потаенное, чего Вера и сама в себе до конца не понимала. Джоан задумчиво делает глоток вина, но взгляда с Веры не отводит — почти гипнотически, пристально, изучающе. Вера и не пытается больше отвернуться — просто не в силах. — По моему опыту, — наконец произносит Джоан, настолько тихо, что Вера невольно подается вперед, — уверенность почти всегда — наигранное качество. Я встречала очень немногих уверенных людей, у которых была бы на это хоть какая-то причина. — Это… не совсем ответ, — едва слышно произносит Вера. Один уголок губ Джоан едва заметно поднимается, и она чуть прищуривается: — Зато это был ответ на тот вопрос, который ты на самом деле хотела задать. И как-то вдруг Вера замечает, что тоже улыбается — хотя не до конца понимает, во что играет. Она отводит глаза, прикусывает губу, когда чувствует, как внутри поднимается что-то новое — искра, вспыхнувшая почти из ничего, пламя, едва заметное, но живое. — А ты? — осмеливается она спросить, прячась за краем бокала, и голос у нее чуть дрожит. Джоан вскидывает одну бровь. — Твоя уверенность — она тоже наиграна? Джоан склоняет голову: — А как ты думаешь? Вера не может долго смотреть ей в глаза — но и отвести взгляд до конца не получается. — Думаю, во мне есть часть, которая хочет верить в оба варианта, — говорит она тихо и слишком быстро, все еще с упрямой полуулыбкой, подогреваемой этой странной, почти безрассудной внутренней волной. — Ты такая… сильная. И эта сила… ну, знаешь, она придает мне уверенности. Как твоему заместителю, наверное. И… — Она проводит пальцем по краю бокала, наблюдая, как на стекле дрожит и преломляется свет свечей. — Но, с другой стороны, если ты не родилась такой, если ты… если ты стала собой, то это ведь значит, что… — Она резко поднимает глаза, как будто слова вырываются прежде, чем она успевает подумать. — Что, может быть, кто-то вроде меня… тоже сможет научиться быть похожей на тебя. Джоан смотрит на нее несколько мгновений, не двигаясь — лишь отражения колеблющегося свечного света живут в ее глазах. Она ищет нечто глубже, всматривается в то, что, возможно, только она одна умеет видеть в людях — то, что позволяет ей подчинять себе любое игровое поле, на которое ступает. Было бы так просто отмахнуться, сказать: ну конечно, Вера, глупая, а зачем, по-твоему, я вообще согласилась быть твоим наставником? Так бы ответил кто угодно. Но Джоан — это не «кто угодно». — Если ты чего-то хочешь, Вера, — говорит она наконец, едва слышно, и все же ее голос будто отзывается в самых костях, — ты всегда можешь попросить. У Веры на миг сбивается дыхание, сердце спотыкается, и она начинает запинаться, пытаясь что-то сказать. — Или, — перебивает ее Джоан, склоняясь вперед на ничтожную, почти незаметную величину, и все же в ее безмятежной неподвижности это движение кажется огромным, — ты можешь просто… — она задерживает звук, мягко, но ощутимо, и ее темные глаза внимательно скользят по лицу Веры, — …взять. Веру будто бросает то в жар, то в холод одновременно. Вера хочет — и она знает, чего хочет, — и это пугает. Страшно чего-то желать. Джоан бросает ей вызов — пронзительный, своенравный, пугающий по-своему, — а Вера ведь спрашивала только затем, чтобы узнать: возможно ли хоть что-то из этого. А Джоан отвечает, что возможно все. Но только если она сама разожжет огонь. Вера медленно поднимается на ноги, буквально излучая панику, и Джоан повторяет ее движение — как отражение. Веру вновь поражает эта странность, присущая Джоан в любых обстоятельствах: как она умудряется быть одновременно эксцентричной управляющей и той самой женщиной, что пришла к ней домой, когда заболела мать. Как она будто бы отступает в сторону — только чтобы создать иллюзию, что не держит все под полным контролем. — Я никогда… — начинает Вера, еще не решив, что именно хочет сказать. — То есть, всегда было… это никогда… — Она закрывает глаза. Взгляд Джоан все еще ощутим — почти физически. — Это никогда не было тем, чего я хотела… — наконец выговаривает она. — Никогда по-настоящему. Я… — Она вдруг смеется, коротко, неровно. — Я даже не уверена, что вообще когда-либо чего-то хотела — для себя. Кроме… — Она открывает глаза. Ее одновременно знобит и бросает в жар. Ей страшно. И отчаянно смело. — Кроме как сейчас. Джоан смотрит на нее, не двигаясь. В ее лице — странная мягкость, неуловимая, трудночитаемая, но глаза все те же — пронзительные, живые, неизменные. Вера не выдерживает этой пытки — ни секунды больше. Резким движением, почти по инерции, она оказывается ближе, чем собиралась, и неуверенно тянется вперед, сжимая пальцами край рубашки Джоан, там, где та свободно свисает с ее талии. Джоан двигается — руки чуть расходятся в стороны, словно открывая пространство — но она не останавливает ее. Вера закрывает глаза и затаивает дыхание. Тишина — невыносимая. — Скажи хоть что-нибудь, — выдыхает она. Джоан двигается так медленно, что это почти не ощущается как движение — пока вдруг Вера не чувствует легкое прикосновение к линии роста волос, теплое, невесомое, но уверенное. Она едва поднимает голову, просто чтобы впитать это ощущение, и понимает — Джоан наклонилась ближе, и Вера даже не заметила, когда это произошло. Она резко вдыхает. Желание проносится по ее телу, как разряд тока. И в этот момент она точно знает — все, что она чувствовала раньше, было лишь бледной тенью настоящего. — Это то, чего ты хочешь, Вера? — Голос Джоан настолько близко, что Вере кажется, будто она ощущает слова прямо на своих губах. — Да, — выдыхает Вера, не колеблясь ни на миг. Вот чего она хочет. И само это желание — любое желание — пугает ее до дрожи. Губы Джоан — сами по себе сила. Все тело Веры подрагивает, а Джоан пугающе спокойна, и потому Вера цепляется за нее — за рубашку, за талию, за спину — притягивая, прося без слов о том, на что едва решилась. Руки Джоан скользят по шее, спускаются к плечам и дальше — по спине, тяжелые, размеренные, но без полноты захвата, без настоящего объятия. Вера выгибается навстречу, доверяя этим рукам, что почти касаются основания ее позвоночника, чувствуя в них силу, которую она так жаждет — и которой все еще боится. Ей хочется углубить поцелуй, но не хватает близости — Джоан выше, чуть отстранена, и Вера не может взять то, что так хочет. Она обвивает руками плечи Джоан, пытаясь удержаться, и в тот миг Джоан отстраняется, чуть нахмурив лоб, темные глаза сверкают почти осязаемым намерением. — Прости, я… — слова вырываются из Веры прежде, чем она успевает их остановить. Стыд накрывает ее, волна за волной, словно приступ тошноты. — Я никогда… Я… Я все правильно делаю? Морщина между бровей Джоан углубляется, едва заметно. Она какое-то время молча смотрит на Веру, а потом спрашивает: — Ты в порядке? Вера закрывает глаза и дышит. Резко выдыхает, выталкивая из памяти нежеланные образы — несколько прошлых эпизодов, каждый из которых оставил на ней след, болезненный и острый. Она вдыхает снова, медленно, впитывая мягкий аромат свечи, еды, вина — и запах еще чего-то, что, должно быть, Джоан: чистота, как запах мыла. Вера медленно кивает, открывает глаза и заставляет плечи расслабиться. Джоан все так же смотрит на нее, затаив дыхание, почти сверхъестественно неподвижная. Вера чувствует, как на ее лице появляется улыбка. Нерешительная, дрожащая, но настоящая. Где-то внутри — в груди, в горле — поднимается чувство, которому она пока не может дать имя. Глаза Джоан пробегают по ее лицу — и она почти отражает это движение губ, слабый отблеск той самой улыбки. Вера крепче сжимает ее плечи и притягивает к себе в поцелуе — глубже, но одновременно мягче, чем прежде. Чувствует, как руки Джоан продолжают свой путь по ее спине, обнимают, окутывают, держат. И когда она отстраняется, то только для того, чтобы перевести дыхание — прежде чем снова накрыть губы Джоан своими. Она чувствует… себя хорошо. И это осознание так неожиданно, что ее почти пробирает смех. Джоан отстраняется — в глазах вспыхивает что-то похожее на тревогу, слишком резкое для ее обычно сдержанной мимики, и Вера уверена: это действительно тревога. — Прости, боже, извини, я не… — Она качает головой, берет Джоан за предплечья и мягко тянет ее за собой. Почти врезается в стол, но вовремя удерживается и обходит его. Джоан идет следом — чуть хмурится, ждет объяснения, но не настаивает. Она просто следует за Верой. И в этом осознании — в том, что Джоан выбирает идти за ней, — Вера вдруг находит в себе достаточно смелости, чтобы попытаться выразить хоть часть того, что происходит внутри. — Я не… — Вера сглатывает, сбивчиво втягивает воздух. — Я не смеялась над тобой, честно, я… — Она запинается, пытается отдышаться. — Я, скорее, над собой. И это, наверное, прозвучит глупо… Просто я никогда… Это никогда… Она застревает где-то между надеждой, что Джоан ее перебьет, и страхом, что та этого не сделает. Может, даже ждет, что та перебьет ее. Но Джоан молчит, ее руки все еще в дрожащих ладонях Веры, и на ее лице — что-то неуловимо теплое, не совсем читаемое, но от этого не менее обнадеживающее. — Никогда что? — мягко уточняет она. У Веры дрожит губа. — Это никогда… не чувствовалось… хорошо. Так правильно. Тогда Джоан улыбается — та самая, неуловимая, осторожная улыбка, что была прежде. Она исчезает почти сразу, но Вера чувствует ее, как будто яркий свет мелькнул где-то внутри. Джоан склоняется к ней с намерением, с тем самым характерным для нее фокусом, с которым она, кажется, делает все, — и целует Веру, глубоко, горячо, как будто каждый поцелуй — это язык, на котором она говорит все, чего не скажет словами. Вера отпускает одну из ее рук, шарит в полумраке за спиной, нащупывая стену коридора, ведет Джоан назад, шаг за шагом. Пол под ногами будто исчезает — она почти уверена, что пару секунд вообще не касается земли, прежде чем с легким глухим звуком упасть на кровать. Джоан так осторожно расстегивает каждую пуговицу блузки Веры, ее взгляд постоянно возвращается вверх — словно она ждет, что Вера остановит ее. Нежеланный образ всплывает в ее памяти, такой яркий, что сводит живот — Флетчер, нависающий над ней, пахнущий спиртным, толкает ее, тянет и… Вера дрожащими руками тянется к первой пуговице на блузке Джоан и сглатывает страх и отвращение, которым здесь нет места. Медленно, с прерывистыми вздохами, с каждой расстегнутой пуговицей и открывающейся мягкой кожей в тусклом свете комнаты, Вера изо всех сил старается прогнать старые воспоминания. Вера сжимает пальцы, тяжело глотает и осмеливается взглянуть на лицо Джоан — она ждет, наблюдает, как и ожидалось. Она нерешительно проводит кончиками пальцев по линии ключиц Джоан, по изгибу груди, по мягкой ткани лифчика и внезапно осознает, что внутри нее зарождается новое ощущение, распространяющееся откуда-то снизу живота вниз, похожее на тревогу или предвкушение, но другое, более сладкое. И когда руки Веры исследуют то, как грудь Джоан переходит в грудную клетку, как грудная клетка переходит в талию, Вера поднимает глаза и смотрит на Джоан взглядом, совсем не похожим на страх. Джоан скользит пальцем по нижней губе Веры, вдоль изгиба ее челюсти, затем вниз по грудине. Она осторожно обхватывает грудь Веры и сжимает, так нежно, как умеет только она. Вера снова чувствует, как ее охватывает волна сладости, более сильная, более настойчивая, и она громко вздыхает. Она поднимает взгляд и видит взгляд Джоан томный, с полуприкрытыми веками, но от этого не менее пронзительный. С дрожащим выдохом Вера притягивает Джоан вниз, к поцелую, на ходу стаскивая с ее плеч рубашку, выгибая спину дугой, позволяя Джоан обнять себя, как прежде. Она чувствует, как Джоан расстегивает ее бюстгальтер, и из ее губ вырывается настоящий, нескрываемый стон — приглушенный губами Джоан. Джоан переносит свой вес и проводит рукой между их телами с той тяжелой неторопливостью, которая так успокаивает Веру, обхватывает ее грудь, талию, бедро, скользит кончиками пальцев по краю ее белья. Вера резко вдыхает, и темные глаза Джоан мгновенно взлетают, встречая ее взгляд — не столько ища ответа, сколько требуя его. И Веру захлестывает новая волна отвращения к себе. Это неправильно. Это грязно. Это неестественно, — звучит у нее в голове, будто этот внутренний голос по-прежнему реален, будто она не покончила с ним собственноручно. И она знает, что это неправда, или по крайней мере, ей должно быть все равно, но ей хочется взять руку Джоан и направить ее дальше, и ей хочется взять руку Джоан и немедленно остановить ее. Она снова чувствует, что дрожит всем телом, не в силах сделать ни того, ни другого. Теплая тяжесть руки у нее на животе исчезает. Джоан вновь меняет положение и большим пальцем проводит по щеке Веры. — Прости! — вдруг вскрикивает Вера. — Боже, прости, прости, я не… — Нежеланные воспоминания снова обрушиваются на нее, слишком громкие, слишком яркие — кучка мальчишек, все одинаковые в итоге, нависающие над ней, тянущие и толкающие, игнорирующие или отмахивающиеся от ее слез. И она не уверена, что хуже: равнодушие или презрение. Желание, которое она приняла за свое, теперь выворачивает ей живот и тревожит нервы на протяжении нескольких дней, и все это — вперемешку с голосами родителей, учителей, друзей: «Так устроена жизнь», «Перестань быть неблагодарной», «Смирись». Она внезапно начинает ненавидеть их всех, с такой яростью, что ее почти разрывает. Ненавидеть за то, что они украли у нее этот момент. Еще несколько секунд назад она была так счастлива, готовая переписать свою историю, щелкнуть зажигалкой и сжечь все к чертям. — Вера. — Низкий звонкий голос. Одновременно и утверждение, и вопрос. Вера зажмуривается и трет лицо. Ей не нужно видеть Джоан, чтобы понять, как та смотрит — выражение почти незаметное, едва уловимое. — Боже, прости, я… Рука Джоан, тяжелая и теплая на ее лбу, хотя бы помогает ей перестать задыхаться. Вера открывает глаза. — Иногда я… — она сглатывает, пытается, но не может остановить дрожь в голосе. — Иногда мне кажется, что для меня уже слишком поздно, — выдавливает она наконец. Она не совсем смотрит на Джоан, но видит, как ее глаза блестят, внимательно изучают ее, видят больше, чем Джоан говорит. — Ты когда-нибудь… чувствуешь, что ты в ловушке? Из-за того, что с тобой случилось? Из-за того, чему ты… позволила случиться, хотя ты не позволяла, и это ведь было не… Вера качает головой, выдыхает прерывисто, с дрожью — не в силах выразить, что имеет в виду, даже если бы перестала заикаться на каждом втором слове. Молчание повисает в комнате, тяжелое, как покрывало, нарушаемое лишь неровным дыханием Веры. — Хочешь знать правду? — наконец произносит Джоан, и голос ее тише стука сердца в ушах Веры. Вера встречается с ее взглядом и кивает. Она едва удерживается от того, чтобы не выпалить: Ты можешь сказать мне все. Джоан вдыхает, будто собирается что-то сказать, но замирает, и только проводит пальцем по изгибу щеки Веры. — Я почти ничего больше не чувствую, — говорит она наконец, едва слышно, почти шепотом. Вера моргает, хмурится. Вспоминает, как Флетчер однажды сплюнул в курилке: «Психопатка, мать ее», — и это было после того, как только она вышла. Вспоминает, как Джоан ранее крутила пальцами над пламенем свечи, и как сказала, что ей нравится держать рыбок — они не требуют эмоциональной привязанности. — Люди… неправильно… понимают то, что видят. — Губы Джоан дрогнули. Она продолжает вести пальцами вниз — по шее Веры, по ключице. — Они называют меня монстром. — Губы снова дергаются, появляется короткая, лишенная радости улыбка. Она смотрит Вере в глаза. — Только монстр не чувствует. Но я повидала бесчисленное число мужчин, которым это прощалось, которых почитали… за нрав, куда более ледяной, чем у меня. Она разворачивает ладонь и тыльной стороной касается щеки Веры. Вера осознает, что затаила дыхание. — Ты считаешь меня монстром, Вера? Вера качает головой, чувствуя, как морщится лоб. — Нет, — говорит она. — Конечно нет. Что-то в Джоан становится чуть мягче — или Вере это только кажется — но она отводит взгляд, следя за движением своих пальцев. — Иногда я все же сомневаюсь, — тихо признается она. Вера поднимает руку — неуверенно, но без прежней дрожи — и пытается повторить тот жест, с которым Джоан касалась ее лица. — Может… мы могли бы… — Она запинается, но это больше не важно. Пальцы находят линию роста волос Джоан, и на губах появляется робкая улыбка. Ей все равно, что она запнулась. — …попробовать снова? Взгляд, которым Джоан смотрит на нее в этот момент, не похож ни на один, что Вера когда-либо видела. Это нечто неуловимое, нечто, что невозможно описать, не связать ни с одним конкретным чувством. И все же Вера точно знает, что поняла его. Джоан обнимает ее, целует с новой страстью и с теплом, которое разливается по груди, до самых пальцев ног, и снова пробуждает то сладкое, медленное предвкушение, зарождающееся в животе и спускающееся все ниже. И на этот раз, когда пальцы Джоан касаются края ее нижнего белья, Вера не отстраняется, а подается навстречу прикосновению. Джоан поворачивает ладонь и скользит ею под резинку. Она отстраняется, чтобы видеть лицо Веры, а Вера устремляет взгляд куда-то вдоль линии плеча Джоан и кусает губу, уверенная, что не выдержит всю силу ее взгляда. Но когда пальцы Джоан находят влагу между ног Веры, та издает короткий звук — сдавленное, прерывистое «хах», — и невольно поднимает глаза. Джоан смотрит на нее, как она и ожидала, но с каким-то приглушенным, завороженным интересом. Вера понимает, что затаила дыхание, но, прежде чем она успевает выдохнуть, рука Джоан опускается ниже, и большой палец скользит по ее клитору. Вера вскрикивает — звонко и пронзительно. Она смутно осознает, что должна бы испытывать смущение. Как будто ее никогда в жизни не ласкали. Но теперь в выражении лица Джоан читается странное удовлетворение — та самая уверенность, которую Вера боготворила прежде всего. И если мгновение назад Вера была уверена, что не вынесет, если Джоан будет на нее смотреть, то теперь, когда палец Джоан сгибается внутри нее — и это чувство непохоже ни на что, испытанное ею прежде — Вера знает, что не в силах отвести взгляд. Вера может пересчитать свои оргазмы по пальцам одной руки. Она, наверное, смогла бы припомнить каждый в отдельности, если бы сама мысль об этом не была такой удручающей. Это всегда происходило наедине с собой — отчаянный, виноватый акт поздней ночью, когда дом и ее собственное предательское сознание ухитрялись замолчать одновременно. И мысль о том, что подобное возможно с другим человеком, всегда казалась ей смехотворной. То, что она чувствует, как приближается к разрядке так быстро, кажется ей чем-то невозможным. «Я… о боже, я…» — она задыхается, запинаясь, и прежде, чем успевает договорить, теряет дар речи. Что-то в тяжести руки Джоан, в немыслимом постоянстве ее ритма и в неотрывности ее взгляда не оставляет выбора. Вера вскрикивает, чувствуя, как все ее тело сжимается, впивается пальцами в плечи Джоан, ощущая волну разрядки, прокатившуюся по ней, и желание нарастает немыслимо, невыносимо, пока Джоан продолжает в своем немыслимо, невыносимо выверенном темпе, — пока Вера не отталкивает ее руку со звуком, почти средним между стоном и рыданием. Вера рассыпается, дрожит, разлетается на осколки и вновь собирается воедино. Рука Джоан зарывается в ее волосы. Она отводит их от лица Веры, медленно продевая прядь между пальцев, и укладывает на подушку, и Вера постепенно приходит в себя. Она смотрит на Джоан с выражением, похожим на отстраненное изумление. Джоан снова медленно продевает между пальцев прядь ее волос, и по телу Веры бегут успокаивающие мурашки. Она заставляет себя выдохнуть, расслабить плечи и закрыть глаза. На несколько мгновений ее сознание погружается в блаженную пустоту. — Это то, чего ты хотела, Вера? — тихо спрашивает Джоан. И Вера вдруг замечает: в голосе совсем нет насмешки, той, что звучала раньше. Только осторожность. И подлинная забота. — Да, — выдыхает Вера, и чувствует, как усталая, почти детская улыбка появляется на ее губах. Она открывает глаза. — А ты? Чего ты хочешь, Джоан? Джоан негромко фыркает, качает головой, разглядывая ее, будто размышляя над вопросом. Она поднимает руку, касается пальцами своей груди, там, где должно быть сердце. — Я… чувствую, — произносит она. — Почувствовала. Это… Ее губы изгибаются в легчайшем подобии улыбки, монументальной в своей краткости. — Этого… уже больше, чем достаточно.