Над любовью не властна никакая магия

      Мэй не следовало быть здесь при своём статусе, но она пришла. Много воды утекло сквозь пальцы, многое в ней изменилось с тех пор, но только не её любовь — тонкая струнка, дрогнувшая, когда к её ногам упала длинная тень. Такао, заслонив собой луну, подошёл и горячо обнял её. Его долгое молчание сказало ей очень многое.       Мэй уткнулась в его одеяние, растеряв, наконец, свою важность императрицы, свою деловую сдержанность: перестала держать прямо спину и поджимать губы. Теперь она смотрела не глазами политика — строго и внимательно, а глазами обычной девушки, которая, как и все, просто хотела любить. В её взгляде смешались боль, сожаление и тепло. Так смотрят после тяжёлого морального выбора…       Одним высшим силам известно, как Мэй приходилось сдерживать слёзы каждое утро, надевая дворцовое одеяние как тяжёлую ношу ответственности. С какой тоской она иногда бросала взгляд из окна на далёкие холмы и деревья. Никто не знал, кроме Такао, потому что вдали от неё, в своей деревне чувствовал то же самое. Они могли себе позволить письма каждую неделю, ещё реже — тайные встречи под видом простолюдинов.       И вот, они снова рядом, держат друг друга за руки, заглядывают в глаза нежно, но оба знают, что ненадолго. Не настолько долго, насколько хотелось бы. Это по-своему сделало пылкий поцелуй горьким. Такао отстранился от девушки, поднял её белоснежный подбородок и заглянул в чёрные влажные глаза.       — Как сложно сбежать из дворца к тебе, — со вздохом прошептала Мэй. — Зато я помню каждую мелочь из наших встреч…       Её ресницы дрогнули, а по щеке скользнула блестящая слеза. Лицо Такао выражало бесконечную му́ку.       — Ты не заслуживаешь так страдать, Мэй. Я долго думал над этим… Если хочешь, я подарю тебе радость забвения с помощью магии.       Мэй в ужасе отшатнулась от него.       — Нет! Пусть мне и больно оттого, что ты далеко, но из-за этого не откажусь от тебя! — сказала она и покраснела.       — Так не может продолжаться долго. Я же вижу, как ты гаснешь от тоски.       — Твои слова — кинжалом по сердцу! — Мэй мотнула головой, понимая, что он не шутил. — Не надо, прошу… Ведь воспоминания — это всё, что у меня есть! Для меня страшнее боли — не чувствовать ничего! Ты везде со мной: в молитве, в природе и во снах! Я везде тебя вижу и ощущаю!       — Я тоже…       —… Я не откажусь от этого! Ты не сможешь стереть себя из моей головы! Здесь даже магия не властна!       — Я знал, что ты так скажешь, — Такао подошёл к Мэй, обхватил её голову руками и поцеловал в лоб.       Внезапный порыв ветра зашевелил их одеяния, и императрица проснулась в своих покоях. Ей опять приснился этот таинственный мужчина с серебристыми волосами, который обращался с ней так, словно они были уже давно знакомы и очень близки. Приятно было на несколько мгновений сна почувствовать себя живой. Мэй грустно улыбнулась.       В покои ещё смотрела луна, а на окно, громко порхая крыльями, уселся белый сокол. Мэй поспешила к нему с нежной радостью, потому что полюбила его и уже считала своим. Ей уже и не вспомнить, с какого момента он начал прилетать. Придворные с трепетом поговаривали, что если сокол избрал её своей хозяйкой, значит, духи тоже для чего-то её избрали.       Мэй снова попыталась покормить его с руки, но птица, почему-то, никогда не интересовалась угощениями. Сокол, как и всегда, посмотрел на неё снизу вверх так по-человечески, своими глубокими голубыми глазами, обтёрся об её нежную ладонь и что-то проворковал.       — Ты мой хоро-оший, мой ла-асковый, — тепло шептала Мэй и гладила птичью голову. — Как я по тебе соскучилась.       Сокол вдруг припал к её груди, как человек. Приобнял её крыльями, и, словно очнувшись, тут же отпрянул, отвернулся и вспорхнул в чёрное небо. Он словно сказал: «Я тоже скучал». После него остались только белоснежные перья с серебристым отливом, опадающие с окна на пол. Императрица грустно посмотрела ему вслед, повертела в руках его пёрышко под светом луны и отправилась спать. Когда-нибудь она узнает, почему видит этого мужчину и этого сокола.