собственноручно ввергая себя в ад

      тяжело акутагаве далось осознание, что всё это время он писал только для одного читателя.       для дазая осаму, своего редактора и своего наставника, чей внимательный взгляд был взглядом всего мира.       только мнение дазая имело для акутагавы силу, только его похвала и критика были для него мерилом. слова других людей для акутагавы казались не больше, чем пылью. только оценка дазая была способна его осчастливить.       и эта зависимость сделала акутагаву таким уязвимым.       ведь только благодаря дазаю акутагава продолжал писать, — он был его смыслом. ведь только ради дазая он оттачивал свой стиль, — он был его стимулом.       в литературном мире дазай был его маяком, и потерять свет, озаряющий путь, казалось совершенно невыносимым.       что будет, когда дазай уйдёт? найдётся ли хоть кто-то, кто так же хорошо его поймёт? найдётся ли хоть одна душа, которая в его печальных строках своё отражение найдёт? найдётся ли вновь муза, которая поможет пуститься в творческий полёт?       акутагава не знал ответ на этот вопрос.       как дамоклов меч, над акутагавой повисло ощущение неотвратимого. потому что не существовало ничего вечного в мире. потому что дазаю однажды наскучит с ним возиться и тот его отринет.       так и случилось.       в один день дазай отказался работать с ним и стал редактором для ацуши накаджимы. сказав при этом, что с ним будет проще и тот пишет красивей.       не существовало сильнее удара под дых, чем понимание, что вдохновитель акутагавы его покинул. и что дазай больше никогда не возьмёт в свою руку ни одну его книгу.       чего стоили теперь рассказы? они не заслуживали быть прочитанными. зачем теперь писать? это абсолютно бессмысленно.       никто и ничего такую потерю не компенсирует.       его литературное солнце погасло и уже ничего не будет как раньше. и акутагава не хотел, чтобы хоть что-то продолжалось. без дазая осаму.       без него его труды ничего не значили, они были бесполезным сорняком, чью красоту никто разглядеть не мог. без него он писать не сможет, ведь будет всецело поглощён пустотой.       дазай для акутагавы — всё, и без него он — ничего.       а значит — эпилог.       в порыве отчаяния акутагаву подошёл к камину, бросил все исписанные листы в пылающий зёв. а через минуту и сам шагнул в огонь.       сгорело всё.       сгорел и он.